Героиня нашего времени (Том1)

Во всякой книге предисловие есть первая и вместе с тем последняя вещь; оно или служит объяснением цели сочинения, или оправданием и ответом на критику. Но обыкновенно читателям дела нет до нравственной цели и до журнальных нападок, и потому они не читают предисловий. А жаль, что это так, особенно у нас.

Одни ужасно обиделись, что им ставят в пример такого безнравственного человека, как Герой Нашего Времени; другие же очень тонко заметили, что сочинитель нарисовал свой портрет и портреты своих знакомых… Старая и жалкая шутка! Но, видно, Русь так уж сотворена, что все в ней обновляется, кроме подобных нелепостей. Самая волшебная из волшебных сказок у нас едва ли избегнет упрека в покушении на оскорбление личности!

М. Ю. Лермонтов. Герой нашего времени

Коммуналка

Звук поворачивающегося ключа в замке заставил ее рефлекторно вздрогнуть. Сергей прижал руки девушки к своей голове плотнее.

– Смелее, продолжай!

– Алексей пришел…

– Он нас не заметит.

Чувства, ей самой еще неясные, помогли вернуться в прежнее состояние. Она продолжила массировать его голову. Сергей гладил ее икры, развернув руки назад, пока Люба стояла за его спиной. Его ладони тянулись выше, пытаясь пробраться ей под юбку.

В кухню коммунальной квартиры вошел Алексей, худощавый парень с отросшей стрижкой и жутковато выпирающим кадыком. Он остановился на секунду в дверях, затем направился к своему холодильнику, и, стоя к ним спиной, произнес:

– Ей двенадцать, мать в милиции работает, посадят за малолетку…

Сергей сиплым от удовольствия голосом засопел:

– Я ей ничего плохого не делаю! Она сама хочет…

– Тебя предупредили! – Алексей резко обернулся с бутылкой молока в руке. – Я ее матери все расскажу!

Люба покраснела, опустила руки и поспешила скрыться в своей комнате. Войдя, она увидела спящего на ковре отчима. Запах перегара подействовал тошнотворно, и она решила вернуться на кухню. Алексей размешивал венчиком будущий омлет в миске, и во всей его напряженной фигуре читался гнев.

Он и сам был бы не против погладить коленки соседки, которая выросла у него на глазах, но позволить себе этого не мог. Студент третьего курса юридического института, он хорошо понимал, что запятнанная репутация может похоронить его карьеру. Но эта девчонка, еще вчера казавшаяся ему угловатым подростком, в какой-то миг превратилась в манящую нимфетку. Ее торчащие сквозь поношенную футболку соски кружили ему голову. Давно ставшая слишком короткой детская юбчонка демонстрировала просвет между ляжек. А запах, исходивший от пышущего юностью тела, порой невольно отправлял его в душ. Иногда ему казалось, что от нее исходит аромат афродизиака, хотя он смутно представлял себе, что это такое.

Любина мать пропадала на работе: днем мыла полы в местном отделении милиции, а вечером – в школе, где училась дочь, стараясь заработать хоть какие-то деньги, чтобы они не голодали. Времени на воспитание дочери не хватало. Муж много лет оставался без работы. Все, что имело хоть какую-то ценность в их маленькой комнате, он продавал на местном рынке-толкучке, а деньги пропивал с собутыльниками.

Раньше он работал в НИИ старшим научным сотрудником, но институт давно закрыли, и он оказался на обочине жизни. Пробовал ездить на заработки в столицу, нанялся на стройку. Но и тут платить не спешили – кормили обещаниями, да так и не рассчитались. Остаться на улице с пустыми карманами он побоялся. Продал свои часы (последнюю ценную вещь из тех, что имел при себе случайному прохожему, купил белящ и билет на поезд, вернулся в коммуналку и навсегда оставил попытки поиска работы вне родного города. Иногда он перебивался мелкими заработками, соглашаясь побыть то истопником в театре, то грузчиком на овощном складе. Но тонкая душевная организация и наличие высшего образования не давали покоя – он все ждал, когда раздастся звонок в дверь, и его пригласят обратно в институт. Но годы неумолимо неслись, а в дверь все чаще звонили Аркашки и Гришки, принося с собой сетку со звонкой посудиной. Вначале это были бутылки с марочным портвейном и трехзвездочным коньяком, позже – водкой «Русская» и «Смирнов», а в конце концов – самогон от соседской бабки, настоянный на мандариновых корках, которые та собирала по всей округе в дни празднования Нового Года.

Закуску приносили редко. Борис (так звали отчима Любы) жарил картошку с луком, иногда даже с грибами. А когда в доме не было и этого, мог стащить кусок хлеба с колбасой из чужого холодильника, сопровождая это фразой «Господь велел делиться».

В коммунальной квартире, расположенной на третьем этаже дома в одном из старейших переулков города, было девять комнат разного размера. Окна смотрели на улицу и во двор. Общая кухня, один душ и туалет на всех. Жильцов объединяла тоска по обещанным отдельным квартирам в новых домах. Перед ними маячила новая жизнь, которая так и не наступила.

Сама коммуналка представляла из себя жалкое зрелище. В ней соседствовали четыре поколения: старики, помнящие чуть ли не царские времена, молодые семьи с вечно орущими младенцами и те, кто строил коммунизм, но так и не успел в нем пожить. Тут вполне мирно сосуществовали научные сотрудники, конторские служащие и прочая некогда процветающая интеллигенция.

Вот и Мария, когда-то с радостью поселившаяся в комнатке с просторной лоджией, в то время являла собой весьма образованную молодую женщину молодую женщину. Муж, Илья, остался в родном городке с двухлетней Любой. Роль няньки ему быстро надоела, и вскоре в их дом стала захаживать толстоватая соседка Татьяна. Илья был рад такому повороту дел и стал сожительствовать с ней, хотя любви не испытывал. Люба вскоре была отправлена к матери, «дабы не мешать строить личную жизнь создавшейся ячейке общества» – это все, что написала в короткой записке Татьяна, запихнув ее в девочке в кармашек пальто.

Маша, будучи гордой и независимой женщиной, молча снесла обиду и предательство мужа. Но решила во что бы то ни стало не принимать ни подарков, ни алиментов. А бывший муж и не спешил их слать.

Сергей

– А что это? – Люба смотрела на Сергея серо-зелеными глазами, затуманенными от чувств, распирающих все ее хрупкое существо.

– Это когда обожаешь кого-то, но только потому, что он недостижим, ну, и обычно очень известен. К примеру, Леонардо Ди Каприо… Он же тебе нравится?

– Нет, не особо… Он Светке нравится, она его фанатка, даже дневник про него ведет, картинки из газет с ним вклеивает.

Она не понимала, при чем тут эта платоническая любовь и ее слова.

Только что она призналась Сергею, что любит его, а он сказал, что ее любовь – чувство платоническое и скоро пройдет. Ее била мелкая дрожь, но она не могла понять, почему. Бабье лето в этом году выдалось жаркое, и даже ночью все окна были нараспашку. Он прижал ее к себе, по-отечески погладил по голове, и ей стало уютно и спокойно. Она сидела, как промокший под дождем воробушек, обернувшись его теплой кофтой – это был ее маленький счастливый мир. Эта кофта, которая потом будет для нее как красная тряпка для быка, сейчас объединяла их и позволяла обрести покой и защиту во взрослом мире.

Несколько минут назад в их комнате, наконец, наступила тишина. Люба стала ждать, когда раздастся храп отчима, чтобы можно было пойти спать.

Шел второй час ночи. Понедельник, и надо было успеть выспаться.

– Ну, я пойду…

Сергей забрал со стола полупустую пачку сигарет и спички и вышел в коридор. В темноте он обулся и зашуршал барашком дверной защелки. Люба пошла закрыть за ним дверь и тоненько, словно котенок, шепнула в пустоту лестничного пролета:

– Ты завтра придешь?

– А ты меня будешь ждать? – игривый голос Сергея прозвучал из полумрака.

– Да, приходи пораньше!

Люба прикрыла дверь, стараясь не шуметь, и медленно побрела в комнату, где после шумной пьяной любви спали мать с отчимом. Она не осуждала мать, но и понять ее еще не умела.

Люба посмотрела в сторону ванной комнаты – сейчас там оказалось свободно, и можно было спокойно принять душ. Но затем она поднесла руки к лицу, втянула запах тела Сергея вперемешку с одеколоном и сигаретным дымом и передумала. В темноте, скинув на стул свою детскую юбочку и футболку, она надела кружевную ночную сорочку (подарок матери на день рождения) и забралась с головой под одеяло. Запахи Сергея заполняли все пространство под одеялом, и Люба быстро погрузилась в беззаботный девичий сон.

Последнее время он ей часто снился. Во сне они вместе гуляли в парках, ели мороженое на лавочках в скверах, а иногда купались в фонтанах и целовались у всех на глазах. И всегда Люба просыпалась с неясным томлением, которое не могла в себе понять. Рядом с ним она испытывала странную тревогу и беспричинное беспокойство, а когда они оставались одни, ей хотелось подолгу сидеть рядом с ним, держать его ладонь двумя руками и слушать его рассказы о казармах и полигонах. Она не строила в своих фантазиях планов на их совместное будущее и никогда не спрашивала его об этом. Ей было хорошо здесь и сейчас, и она была счастлива каждую секунду, проведенную с ним.

Первый поцелуй

– И как? – девчонки смотрели на подругу горящими от любопытства глазами.

– Нормально так… –смущенно отнекивалась Иринка. – Ну, что пристали?

– Ну, как это, расскажи! – пытали свою подругу-старшеклассницу Люба и Таня.

Мать подруги работала медсестрой в больнице, ей регулярно приходилось дежурить допоздна, а иногда и по ночам, и сегодня девчонки собрались у Иринки в комнате.

Девочки еще ни с кем не целовались и сгорали от любопытства: как же это так, всерьез поцеловаться с парнем? Но Иринка не спешила делиться впечатлениями. Парень, с которым она встречалась, целовался плохо и слюняво, а о том, что он пытался залезть к ней в трусы, она не хотела даже вспоминать.

Люба прочитала в ее глазах разочарование, но не поняла причины. Она давно искала повод, чтобы расспросить Ирину о том, как же целуются по-взрослому, потому что только у нее был парень, и они все лето ходили по вечерам гулять за ручку. Но подробности вытянуть не получалось, и Люба, вздохнув, засобиралась:

– Мне домой пора, скоро мама придет…

Дома она надеялась увидеть Сергея и снова гладить его волосы или держать его большую теплую ладонь своими детскими ручками.

– Подожди меня! – подскочила Татьяна. – Я еще Есенина не выучила, завтра спросят.

Девочки быстро вышли из подъезда и свернули на соседнюю улицу. Трамвай полз по путям со страшным скрипом. И тут сквозь пустой салон Люба увидела кофту Сергея: он стоял на противоположной стороне с какой–то женщиной.

– Пошли здесь!

Люба дернула подругу за рукав и хотела уже побыстрее скрыться в арке, но Татьяна побаивалась темных переулков и заскулила:

– Нет, тут фонари, Люба-а-а-а.

Ноги плохо слушались, как будто земля пошла волнами. Люба шла, но не чувствовала земли. Дойдя до трамвайных путей, она и вовсе потеряла контроль над телом, споткнулась и едва не рухнула на рельсы. Сильные руки Сергея успели схватить ее за талию, и она повисла на них, качаясь, как мартышка на ветке. Кровь ударила в голову, запинаясь Люба выпалила: «З… Здрасьте!». А затем побежала, позабыв про Татьяну. Подруга нагнала ее уже возле ее дома.

– Ты чего, Люба? Я тебя зову, зову… Ты куда так понеслась?

– В туалет захотела… – соврала Люба и, распахнув дверь своего подъезда, добавила:

– Завтра увидимся.

В кухне было шумно и полно народу. У кого-то из соседей отмечали день рождения, собрались гости, пели пьяные песни, кругом были разбросаны пустые бутылки. Люба бросилась в комнату, толкнула дверь: отчим нервно попытался набросить одеяло на мать, торжественно восседающую на нем в позе наездницы. Люба опустила глаза и выскочила обратно. Ванная – свет не горит, значит, свободна! Люба закрыла дверь на щеколду и, стащив с себя одежду, встала под холодный душ. Перед глазами стояла картинка, где Сергей идет с какой-то женщиной. Может это просто или его знакомая, или соседка, или сестра? Нет! Он ей улыбался, и она держала его под руку!

Слезы покатились по ее разгоряченным щекам, Люба пыталась проглотить ком, подкативший к горлу, но он только нарастал. Она щипала себя за щеки, пытаясь остановить рыдания, но было поздно – волна обиды и беспомощности обрушились на нее. Не в силах больше держаться, Люба сползла на дно душевого поддона, больно царапая спину об облупившуюся краску. И разрыдалась.

– Я не могу-у-у-у! Я не могу без него-о-о…

Звук воды заглушал горькие рыдания. Хотелось исчезнуть, раствориться, провалиться сквозь землю, только чтобы подозрения не оказались правдой.

Ночью Люба плохо спала, а стихотворение так и не выучила. Хотела было первый урок прогулять, но подруга зашла за ней перед школой, и они отправились туда вместе.

– Кто пойдет к доске? – глядя в классный журнал, Елена Сергеевна, учительница русского языка и литературы, медленно вела пальцем по списку учеников.

Кто-то суетливо ерзал на стуле, кто-то пытался перечитать в очередной раз выбранное произведение… Руку вытянула Татьяна, подруга Любы.

– Таня, иди! А следующим пойдет… Смирнов! Готовься! – и учительница поставила точки в журнале напротив фамилий.

Девочка захлопнула сборник стихов и направилась к доске.

– Сергей Есенин, «Ну, целуй меня, целуй…» – начала протяжно Татьяна.

Ну, целуй меня, целуй,

Хоть до крови, хоть до боли.

Не в ладу с холодной волей

Кипяток сердечных струй…

По классу пошел смущенный смешок.

Опрокинутая кружка

Средь веселых не для нас.

Понимай, моя подружка,

На земле живут лишь раз…

Слова поэта, которые декламировала Татьяна, задевали раненную душу Любы, и она, потупив взгляд, смотрела на книжку, оставленную на парте ее подругой. Когда Таня закончила, учительница твердой рукой вывела крупную пятерку в журнале, а потом обратилась к классу:

– Ребята, понимаю, чем вызвано такое ваше веселое настроение, но смешного в этом стихотворении я ничего не вижу! Вы все скоро станете взрослыми, будете влюбляться, создавать семьи, у вас появятся дети. И это хорошо! Хоть пока вы и не понимаете смысла этих строк, но поверьте моему жизненному опыту – это будут ваши самые счастливые годы. Первую любовь и первый поцелуй вы будете помнить всю жизнь. Ну, а теперь мы хотим послушать Смирнова. Олег, ты готов? Выходи к доске…

Из школы Люба возвращалась с томиком стихов Есенина. Ей виделось, что в нем она сможет найти ответы на волнующие вопросы. В его строках так часто мужчина говорит о любви к женщине, так чутко и открыто пишет о своих переживаниях и чувствах…

Проходили дни, небо за окном становилось серым, пожелтевшие листья падали на лоджию, где она любила сидеть. Люба заворачивалась в старый плед и перечитывала стихи Есенина. При этом все ждала, что в конце улицы увидит кофту Сергея и побежит открывать ему дверь, но дни шли, а его все не было. Ей хотелось написать ему письмо, высказать в нем всю свою тоску, но она не знала его адреса.

Невыносимо тянулись осенние дни, становилось все холодней, старенький плед уже не согревал. Подружки приходили и звали гулять, но она все реже хотела проводить с ними время. После школы, выполнив все домашние задания и прибрав в комнате, она стала чаще сидеть в кухне на табуретке, где раньше сидел Сергей и грел ее кофтой. Иногда ей казалось, что его запах где-то рядом.

– Что с тобой? – как-то спросила мать. – Ты не заболела?

– Нет… – пробурчала Люба и отхлебнула давно остывший чай.

На следующий день она слегла с температурой, к ночи жар усилился, она впала в бред. Ей виделся Сергей, как он идет за ручку с кем-то, потом кого-то обнимает за плечи…

– Сергей, Сергей! Я не могу без тебя! – кричала она.

Мать бегала возле нее с примочками из соды и спирта. Три дня Люба не помнила себя. Потом горячка спала, и она пошла на поправку.

Одним субботним вечером она сидела за столом, переписывала стихи Есенина в тетрадь. В комнату вошла мать:

– Люба, пойди картошки почисть.

Молча дописав строку, она закрыла книгу, заложив тетрадью, и побрела на кухню. Картошины с неровными краями и дырочками на месте глазков булькали, падая в кастрюлю. Она знала, что сегодня кто-то должен прийти к ним в гости и равнодушно выполняла просьбу матери. Локоны ее рыже-русых волос, перехваченных на затылке резинкой, ниспадали на тонкие плечи. Она смотрела на свое отражение в кастрюле с водой – щеки и без того худого лица впали, кожа посерела, глаза утратили блеск, на губах появились трещинки, и лопнувшая кожица не давала покоя, она пыталась ее откусить.

Хлопнула входная дверь, и она услышала его голос! Сергей! Она не ошиблась? Бросив нож и не дочищенную картофелину в кастрюлю, Люба выбежала в коридор. Там стоял он. Точно он! Он снова появился в их доме. У нее подкосились ноги, и она сползла вниз по стене.

– Мама… – простонала Люба, теряя сознание.

Очнулась она на своей кровати. Рядом сидел Сергей. Она знала, что это он принес ее сюда на своих сильных руках. Она приподнялась на локтях, обхватила его за шею и внезапно почувствовала нестерпимое желание поцеловать его. Его нежные пухлые губы обжигали ее лицо, язык, такой чувственный и горячий, проникал все глубже и глубже, она почти задыхалась, но хотела, чтобы это не прекращалось.

В коридоре послышались шаги – мать бежала со стаканом воды для нее.

– Люба, на, попей! Она переболела недавно тяжело очень, ослабла, – как будто оправдывая ее перед Сергеем спутанно произнесла мать. – Полежи, отдохни.

Студент

Алексей так и не рассказал теть Маше (как он сам называл мать Любы) о том, что видел. Случая удобного не подобралось, а сказать в лоб он просто не мог.

Мысли об этой девчонке посещали его все чаще. Вечерами, лежа в односпальной кровати, он представлял, как трогает ее острые коленки, поднимается выше и выше и чувствует тепло горячего лона, прижимается к животу лицом и двумя руками обхватывает бедра. Запах юного тела сразу всплывал в его фантазиях, и он рисовал в своем сознании соблазнительные сексуальные сцены. В институте среди однокурсниц было много созревших девушек, но ни одна из них не вызывала в нем такого трепета и интереса. Эта нимфетка кружила ему голову одним своим присутствием. Однажды Люба забыла запереть дверь в ванную, и он случайно вошел. От увиденного он остолбенел и не сразу смог закрыть дверь.

– Отвернись! – взвизгнула Люба.

Алексей прикрыл глаза рукой, развернулся и пошел прочь. Ее обнаженные упругие груди, плоский впалый живот и лоно, еще едва прикрытое пушком. «О, боги!» – он запечатлел этот образ в сознании навсегда. Она невыносимо хороша, хоть и еще совсем юна, тело худощавое, но так гармонично сложенное… Мягкий овал бедра, осиная талия, хрупкие ключицы – все в ней было идеально!

Как-то Люба порезала палец, когда чистила патиссон. Алексей бросился искать бинты, чтобы остановить кровь. Прижимая повязку к пальцу и аккуратно оборачивая слой за слоем, он чувствовал ее так близко, что в нем закипала кровь, и он был не в силах держать себя в руках. Люба заметила, что его брюки натянулись в области паха, и что-то стало выпирать.

– Что это? – удивленно спросила она.

Алексей уже закончил, завязав аккуратный бант из бинта. Он посмотрел в ее глаза, схватил за тонкие плечи и подался вперед, чтобы поцеловать. Люба резко оттолкнула его и вскрикнула:

– Дурак… Че лезешь?

Он упал на колени перед ней и стал целовать щиколотки…

– Люба, Любочка… – шептал он сквозь поцелуи. Она пыталась отступить, но он держал ее за ноги и полз следом.

– Да отстань ты! – она схватила его за голову и отпихнула со всей силы. Алексей отпрянул, едва не упав навзничь, вскочил на ноги:

– Да ты еще умолять меня будешь… – остановился он на полуслове. О чем она его будет умолять, он пока не знал, но обида отвергнутого мужчины породила в нем скрытую бурлящую лаву, которой достаточно небольшого землетрясения, чтобы стать разрушительной. Люба закрылась в своей комнате и принялась лихорадочно размышлять, почему Алексей так странно себя повел. Решила спросить об этом Сергея.

Встречи с ним, их тайные поцелуи в неосвещенных углах коридора стали уже привычными. Она часто ждала его и прислушивалась, чтобы не пропустить его шагов по коридору в сторону уборной. На обратном пути она выскакивала навстречу – вдруг у них появится несколько минут, чтобы оказаться в объятиях друг друга. Ей нравилось внимание молодого и красивого мужчины, его плотная щетина царапала ее губы и подбородок, но зато она долго ощущала на себе его прикосновения и поцелуи. Запах одеколона действовал на нее гипнотически. Ей нравилось трогать его голову, щеки, шею, сильные плечи и руки, земля уходила из-под ног, когда он был рядом. Что-то волновалось в ее животе, когда они были рядом. Как-то она спросила его об этом, и он ответил:

– Это бабочки! Бабочки в твоем животе!

И тут Люба вспомнила про Алексея.

– А у Алексей тоже живут бабочки в животе?

– Они у всех живут. Почему ты про него спросила?

И она рассказала ему про тот инцидент на кухне, когда она порезала палец.

– Не совсем… – он остановился чтобы подумать и подобрать подходящие слова. – У мужчин живут личинки бабочек вне живота.

Ей стало смешно, она подумала, что он шутит. Но в его глазах не было смеха. Он странно напрягся и пошел в кухню, покурить.

Иринка

В новогоднюю ночь все ждут чуда. Кто-то пишет записочки с желаниями, сжигает их, а пепел выпивает вместе с шампанским. Кто-то стремится успеть вскрыть бутылку игристого и выпить полный бокал под бой курантов. Кто-то развешивает вязаные носочки у печи. Родители пытаются угадать желания своих детей и исполнить их за Деда Мороза, даря радость детства ребятишкам и спокойствие для своей души. В этот миг все надеются на исполнение своих желаний. И это действительно волшебная ночь! Она дарит веру, посылает надежду и пробуждает любовь.

В этот год в коммунальной квартире, расположенной на улице имени известного зодчего, собралось непривычно много гостей. Все были заняты последними приготовлениями и украшением стола, кругом царила суета и беспокойство: нарезали холодец, чистили мандарины на дольки и укладывали их во фруктовницу, чтобы все могли попробовать хотя бы одну, Люба натирала бокалы и стаканы и расставляла их аккуратно над каждой тарелкой – гостей ожидалось много, поэтому они были из разных комплектов. Елку добыл Юрий Михалыч, привез с дачи большое дерево с пышными ветвями и макушкой под самый потолок. Игрушки для нее собрали со всех комнат. Кто-то раздобыл шуршащей бумаги и упаковал ею подарки. По телевизору показывали праздничный концерт. Запах ели и чищенных мандаринов дарил ощущение праздника и погружал в эйфорию. Алексею поручили встречать гостей и помогать размещать верхнюю одежду и обувь в прихожей. Все приходили со сменными туфлями, бережно обернутыми старой газетой.

Любе разрешили пригласить Иринку, так как ее мать в новогоднюю ночь дежурила в больнице. Она пришла в нарядном платье, которое обнажало одно плечо. Девушка сшила платье сама на старенькой бабушкиной машинке, точнее, перешила из материнского, давно висевшего в шкафу без дела. Пышные каштановые волосы Ирины были подкручены щипцами и уложены в высокую прическу, залитую едко пахнущим лаком для волос. И без того красивые ресницы она густо накрасила тушью «Ленинград», а губы подвела карандашом и покрыла перламутровой помадой. Когда Алексей открыл дверь и увидел Ирину, то даже спросил – не перепутала ли она дом или этаж?

– Нет, я подруга Любы, Ирина!

– Очень приятно, Леша! – представился Алексей, и добавил: – Студент юридического института… Будем знакомы.

Ирина сбросила пальто и шаль, тем самым обнажив перед Алексеем свой образ, от которого у него засияли глаза. Он помог разместить пальто и показал на банкетку, уже скрывшуюся под пологом нависающих пальто:

– Тут удобно разуться. Проходите в кухню! – он рукой указал направление, и, помедлив, продолжил: – Ванная слева в конце коридора, если угодно помыть руки.

Как и случается в больших шумных компаниях, никто не заметил, что Алексей и Ирина с первого взгляда нашли общий язык и стали вместе выходить на лестничную площадку покурить. Ирина не курила, но за компанию с Алексеем была не против немного подышать морозным воздухом, врывающимся в открытую форточку. Она набрасывала на плечи шаль и, не переставая слушать рассказы Алексея о буднях студентов-сокурсников, спускалась с ним к окошку. Окошко в подъезде было небольшое, но с низким и широким подоконником, на котором Ирина устраивалась поудобнее, пока Алексей курил. Она манерно покачивала изящной ножкой в туфле и накручивала на палец прядь волос. Алексей был поражен красотой своей новой знакомой и весь вечер уделял ей массу внимания: открывал перед ней дверь, подавал шаль, подливал вина и щебетал без остановки.