Луна на обратной стороне письма

Луна на обратной стороне письма

Софья Зоренина

Возвращение в дом с заколоченными окнами

Ключ повернулся не с первого раза. Вера прижала плечом калитку, провернула его еще раз, и железо с сухим стоном поддалось.

На дорожке лежали мокрые листья. Вода собралась в трещинах между плитами, отражая серое небо. За калиткой стоял дом — низкий, с темной крышей и окнами, закрытыми досками. Вера остановилась, хотя могла бы пройти к крыльцу всего за несколько секунд. На телефоне светилось сообщение от матери: «Ты добралась? Не забудь посмотреть документы в буфете».

Она набрала: «Да», но не отправила. Проверила время. До последнего автобуса оставалось четыре часа и двадцать минут. Если разобрать только бумаги и вызвать такси, она успеет.

Вера убрала телефон в карман и поднялась на крыльцо.

Под ладонью дверь оказалась холодной. Замок заедал, ключ скреб по металлу. Она уже собиралась позвонить матери и спросить, не перепутала ли связку, когда замок щелкнул.

Внутри пахло сыростью, пылью и чем-то сладким, почти медовым. Запах бабушкиного чая. Вера задержала дыхание, словно запах мог узнать ее раньше, чем она успеет приготовиться.

В прихожей стояли калоши. На крючке висел серый шерстяной кардиган, рукав которого свесился почти до пола. Под зеркалом лежал сверток газет, перевязанный бечевкой. Все выглядело так, будто бабушка вышла за молоком и вот-вот вернется, а не умерла три недели назад, в больничной палате, куда Вера приехала слишком поздно.

Она стянула перчатки. На пальцах осталась серая пыль с дверной ручки.

— Ну вот, — сказала она в пустоту. — Я приехала.

Тишина не ответила. Где-то в глубине дома протяжно скрипнула половица.

Вера достала телефон. Связь была слабой, но сообщение матери ушло. Потом она открыла приложение с расписанием автобусов, хотя уже знала время последнего рейса. Проверила заряд батареи. Зашла в почту, чтобы убедиться, что на работе не появилось ничего срочного. Ни одного письма, которое требовало бы ее немедленного возвращения. Она все равно нажала на обновление.

В большой комнате на столике стояла чашка с темным ободком на дне. Рядом лежали очки и раскрытая книга, лицом вниз. Вера подняла ее, но не посмотрела на закладку. Взяла чашку, понесла на кухню и поставила у раковины. Вода в кране сперва брызнула рыжей струей, потом потекла прозрачнее.

На стене у лестницы висели семейные фотографии. Вера отвернулась прежде, чем успела разглядеть лица. На одной фотографии она была маленькой, в платье с белым воротником. Бабушка держала ее за плечи, а мать стояла рядом, не глядя в объектив. Вера сняла пальто, повесила его на свободный крючок и сразу же проверила телефон.

Телефон молчал.

В доме было холоднее, чем на улице. Не зимне, а как в погребе: прохлада, которая будто долго хранилась в стенах и не торопилась уступать место теплу. Вера включила свет в коридоре. Лампочка вспыхнула, мигнула и загорелась ровно.

На первом этаже окна были забиты досками изнутри. Края досок потемнели от времени, но гвозди выглядели не такими старыми. Некоторые комнаты запирались на ключ. Вера проверила двери одну за другой. Кладовая открылась. Дверь в гостиную была просто притворена. А у комнаты в конце коридора замок не поддался, хотя ключ из связки подходил.

Она попробовала еще раз, потом отступила.

— Позже, — сказала Вера.

Это слово она умела произносить спокойно и убедительно. «Позже» звучало разумнее, чем «не хочу». Когда нужно было поговорить с начальником о повышении, Вера объясняла себе, что сначала соберет больше данных. Когда подруга спросила, почему Вера исчезла на два месяца, она ответила, что была занята. С матерью они уже полгода обходили один разговор, как обходят лужу: обе знали, где она, и обе делали вид, что просто выбирают более сухую дорогу.

Вера называла это осторожностью. Так было приличнее, чем признать: она боялась, что после важных слов уже нельзя будет вернуться к привычному молчанию.

Телефон завибрировал. Мать.

— Ты в доме? — спросила она.

— Да.

— Хорошо. В буфете должны быть документы на землю. Посмотри сначала их, а вещи я приеду забрать в субботу.

— Почему окна заколочены?

На другом конце воцарилась пауза. Не долгая, но Вера успела услышать, как мать вдохнула.

— Бабушка так решила.

— Когда?

— Давно. Вера, пожалуйста, не начинай.

Она посмотрела на доски в оконном проеме.

— Я просто спросила.

— В этом доме все было непросто. Не нужно сейчас разбирать старое.

— А когда нужно?

— Не сейчас.

Мать произнесла это тихо, без раздражения, и именно поэтому слова легли тяжелее.

— Ладно, — сказала Вера.

— Ты ведь не останешься там одна?

Вера взглянула на часы.

— Нет. Я поеду последним автобусом.

Она сказала это прежде, чем успела решить. Мать поблагодарила ее за разумность, и разговор закончился. Вера снова открыла расписание, но экран погас, пока она смотрела на него.

В детстве она однажды спросила бабушку, почему в конце коридора всегда заперта дверь. Ей было лет девять. Бабушка перебирала фасоль за кухонным столом и не подняла головы.

— Там ничего интересного.

— Тогда почему заперто?

— Чтобы не мешали.

Вера помнила не ответ, а паузу после своего вопроса. Тихую, плотную, такую, в которой все взрослые вдруг становились очень занятыми. Потом бабушка поставила перед ней блюдце с яблочными дольками и спросила, хочет ли она еще чаю. В семье умели сменить тему так мягко, что ребенок сперва даже не замечал, что его остановили.

Она поднялась на второй этаж. На стенах темнели прямоугольники там, где когда-то висели картины. Одна дверь была приоткрыта. За ней обнаружилась спальня бабушки: аккуратно заправленная кровать, стакан воды на тумбочке, белая ночная рубашка на спинке стула. На подоконнике стоял горшок с засохшим геранью. Вера коснулась земли в горшке. Она была сухой и холодной.

Следующая дверь открылась в маленькую комнату с коробками. За ней находилась комната, запертая на ключ. Вера остановилась перед ней. Из-под двери тянуло древесной пылью и слабым запахом лаванды.

Она не стала пробовать ключи.

Вместо этого Вера вернулась вниз и сняла с кухонной полки блокнот. На первой странице были бабушкины записи: список покупок, дата визита врача, несколько коротких заметок, сделанных аккуратным почерком. Вера перевернула страницу и увидела чистый лист.

На столе лежал карандаш. Она села, но несколько секунд смотрела на пустую бумагу.

Сначала ей показалось, что нужно составить план: перебрать документы, позвонить матери, решить, что делать с домом. Потом она заметила, как крепко сжимает карандаш. Пальцы побелели.

Вера разжала ладонь.

Она вспомнила упражнение из статьи, которую когда-то сохранила для подруги, а сама не открыла. Не для того, чтобы убедить себя, будто опасности нет. Только чтобы отличить то, что происходило сейчас, от того, что страх уже успел дорисовать.

Она записала:

«Три чувства: тревога. Печаль. Любопытство».

Последнее слово она сначала хотела зачеркнуть. Оно казалось неуместным, почти предательским по отношению к бабушке и к себе самой. Но оставила.

Ниже написала три вопроса:

«Что я вижу? Что я предполагаю? Чего я боюсь?»

Вера посмотрела на закрытые окна.

«Вижу: доски, гвозди, пыль, запертые двери. Слышу: скрип половиц, шум воды в трубах. Знаю: бабушка жила здесь до самой смерти».

Она задумалась и продолжила:

«Предполагаю: за одной из дверей есть что-то, из-за чего окна закрыли. Предполагаю: мама не хочет говорить. Предполагаю: если останусь, дом заставит меня вспомнить то, о чем я не хочу помнить».

Карандаш остановился.

«Боюсь: что здесь было что-то плохое. Боюсь узнать, почему все молчали. Боюсь, что ничего не узнаю и все равно не смогу уехать прежней».

Она перечитала написанное. Дом не стал менее темным. Доски не исчезли. Но слова уже не сливались в одну большую угрозу. Одни были фактами, другие — догадками. Страх оставался страхом, а не доказательством.

Вера посмотрела на три запертые двери. Потом на коридорное окно, тоже заколоченное. Она могла бы взять молоток и начать с первой попавшейся двери. Могла бы позвонить матери и потребовать объяснений. Могла бы сесть на автобус и убедить себя, что поступила правильно.

Вместо этого она выбрала одну комнату.

На первом этаже, рядом с кухней, была небольшая застекленная веранда. Дверь в нее открывалась. Вера не помнила, чтобы в детстве ей запрещали туда входить. Комната была узкой, вдоль стен стояли пустые цветочные горшки и старое плетеное кресло. Окно заколачивали с внутренней стороны. Через щель между досками виднелась тонкая полоска сада.

Здесь не было семейных фотографий. Не было запертой двери. Не было ничего, что требовало от нее немедленно принять решение о всей жизни.

Вера принесла с кухни табурет, поставила его у окна и взобралась. Доски были прибиты несколькими гвоздями. Она провела пальцем по одному из них. Металл оставил на коже темный след.

В сарае нашлись ящик с инструментами, маленький молоток и короткий ломик. Вера вернулась на веранду, положила инструменты на табурет и снова достала блокнот.

«Я не обязана открыть все окна сегодня», — написала она.

Фраза выглядела как разрешение, которое можно было выдать самой себе. Не дому, не матери, не бабушке. Себе.

Она подцепила ломиком край доски. Дерево не подалось. Вера нажала сильнее, и доска скрипнула. Звук отозвался в доме, будто где-то наверху медленно сдвинули мебель.

Вера отступила. Пульс стучал у нее в горле.

«Что я вижу?» — спросила она себя.

Доску. Гвоздь. Щель. Собственную руку на рукоятке.

«Что я предполагаю?»

Что сейчас за дверью кто-то есть. Что доска сорвется и ударит ее. Что после первого движения придется сделать все остальное.

«Чего я боюсь?»

Ответ пришел не сразу.

Она боялась не дерева и не ржавого гвоздя. Она боялась, что, начав, уже не сможет остановиться на малом. Что если откроет окно, придется открыть разговор. Если откроет разговор, придется услышать ответ. А ответ, каким бы он ни был, изменит все, чему она давно привыкла.

Вера спустилась с табурета, вышла на крыльцо и вдохнула холодный воздух. Из сада тянуло мокрой землей. За забором проехала машина. Обычный звук улицы, обычный день. Ничего не требовало от нее героизма.

Она вернулась в дом и снова взялась за ломик.

На этот раз доска поднялась на несколько миллиметров. Вера не стала тянуть рывком. Подсунула под край деревянный клинышек, затем нажала еще раз. Гвоздь со скрежетом вышел из рамы. Первый. Потом второй.

Доска упала на пол и подняла облачко пыли. Вера чихнула, вытерла глаза рукавом. За ней была еще одна, более узкая. Она сняла и ее. Потом третью, но только до середины окна: дальше гвозди держались крепко, и она решила не ломать раму.

Свет пробился в комнату узким прямоугольником. Не солнечный, не яркий — просто дневной. На стене проступили мелкие пятнышки, на полу обозначилась пыльная дорожка. Вера села на табурет и почувствовала, как незаметно для нее плечи поднялись к ушам. Она опустила их.

За досками оказалось старое деревянное окно с двумя створками. На раме висела защелка. Вера попробовала открыть ее, но металл не сдвинулся. Она смазала петлю маслом из сарайного ящика, подождала и потянула снова. Защелка поддалась с тихим щелчком.

Створка уперлась. Вера нажала ладонью, осторожно, без злости. Дерево протяжно застонало, затем отступило на ширину пальца.

В помещение вошел холодный воздух. Он не ворвался и не перевернул ничего на своем пути. Просто прошел по полу, коснулся ее ботинок и поднялся к лицу. Пахло дождем, листьями и дымом из соседней трубы.

Вера рассмеялась. Один короткий звук, от которого самой стало неловко. Потом она рассмеялась снова, уже тише.

На внутреннем подоконнике что-то блеснуло в щели между рамой и стеной. Она протянула руку. Это оказалась тонкая латунная скобка, а под ней — уголок пожелтевшей бумаги. Вера не сразу поняла, что перед ней конверт, сложенный пополам и застрявший за деревянной планкой.

Бумага была сухой, но хрупкой. На лицевой стороне виднелись выцветшие чернила. Вера различила наклонные линии почерка и цифры в углу: «1891».

Она не стала вытаскивать конверт силой. Осторожно освободила его и положила на столик веранды. Клапан оставался закрытым, печать не была повреждена. Вера не знала, кому он предназначался и почему оказался здесь. Не знала, пролежал ли он в оконной раме сто лет или был спрятан значительно позже. Знала только, что бумага старая, а дата на ней настоящая.

На несколько секунд все тревожные предположения вернулись разом. Дом будто снова сомкнулся вокруг нее, хотя окно оставалось приоткрытым. Вера посмотрела на записи в блокноте. Факт: в раме был конверт. Догадка: его спрятали, чтобы никто не нашел. Еще одна догадка: он имеет отношение к запертым комнатам. Ни одна из них не объясняла, что делать дальше.

Она записала конверт в раздел «Что я вижу?», но не стала открывать.

Телефон завибрировал. Мать написала: «Ты уже выезжаешь?»

Вера долго держала палец над экраном. Потом набрала: «Я открыла одно окно. Нашла старый конверт. Сегодня останусь в доме. Завтра поговорим».

Она перечитала сообщение и нажала «отправить».

Ответ пришел почти сразу: «Как знаешь».

В этих двух словах не было ни разрешения, ни запрета. Только привычная дверь, которую пока оставили закрытой.

Вера собрала доски в угол, убрала инструменты и поднялась наверх за одеялом. У комнаты в конце коридора снова остановилась. Из-за двери не доносилось ни звука. Она не стала проверять замок. Сегодня она выбрала веранду, окно и одну ночь.

В спальне бабушки сняла с кровати чистое покрывало и долго стояла, держа его в руках. Потом свернула и отнесла в гостиную. Там постелила на диване, поставила рядом стакан воды и включила настольную лампу.

Перед тем как лечь, Вера вернулась на веранду. Открытое окно дрожало от ветра. Она прикрыла створку, оставив щель шириной в ладонь. Конверт перенесла на стол, подальше от сырого воздуха.

Дом по-прежнему скрипел. Доски в остальных окнах не сдвинулись, двери остались запертыми, а вопросы не исчезли. Но теперь в одной комнате был воздух с улицы, а на столе лежал конверт с датой, пережившей несколько поколений.

Вера выключила свет на веранде и оставила дверь открытой. Потом вернулась к дивану, легла под покрывало и положила телефон экраном вниз.

Ей все еще было страшно. Но впервые за долгое время страх не выбирал за нее, что делать дальше. На эту ночь Вера решила остаться.

Конверт с датой из XIX века

Утром Вера проснулась от тонкой полосы света на полу. Настольная лампа в гостиной всю ночь горела, а дверь на веранду оставалась открытой. Дом не стал тише: в трубах негромко постукивало, где-то наверху скрипела доска. Но теперь эти звуки принадлежали просто старому дому, а не чему-то, что поджидало ее за закрытой дверью.

Она села на диване, прислушалась к себе и поняла, что не хочет снова ложиться. Это было небольшое, почти незаметное решение, но утром оно оказалось важнее любого плана на будущее.

На веранде пахло мокрой древесиной и ночным ветром. Конверт лежал там, где она его оставила, подальше от окна. В сером свете он выглядел уже не посланием из чужой жизни, а просто старой вещью: мятый угол, сухие пятна, тонкая линия складки. Вера не стала брать его сразу. Сперва поставила чайник, нашла в кухонном шкафу овсяное печенье, съела одно, почти не почувствовав вкуса, и только после этого вернулась к письму.

Она хотела понять, откуда оно взялось. Не разгадать всю историю, сказала она себе, а выяснить хотя бы то, что можно выяснить сегодня.

Письменный стол бабушки стоял в комнате с окнами в сад. До сих пор Вера заходила туда лишь за коробкой с документами и старалась не задерживаться. В комнате пахло закрытыми книгами, старой полировкой и лавандовыми саше. На столе лежал кусок выцветшей ткани, которой бабушка накрывала клавиатуру, а в углу стояла лампа с зеленым абажуром.

Вера отодвинула стул. Он коротко скрипнул, и она едва не отступила. Потом провела пальцами по краю столешницы и заметила след от кружки, светлый, почти круглый. Этот стол не казался музейным предметом. Им пользовались: на нем работали, забывали чашки, раскладывали счета и, возможно, прятали то, что не хотели показывать.

В верхнем ящике лежали ручки, катушки ниток, запасные пуговицы и несколько старых открыток. Вера перебрала их, не найдя ничего примечательного. В нижнем ящике хранились бумаги, перевязанные лентами. Она выдвинула его до конца и положила на стол.

Ящик был тяжелый. Вера разгребала бумаги по одной, пока на дне не обнаружила тонкую деревянную планку. Та чуть выступала над основанием. Она надавила на нее ногтем, и планка поднялась с сухим щелчком.

Под ней оказалось двойное дно.

Вера замерла. Сердце стукнуло так громко, будто она сама ударила по столу. На секунду ей захотелось вернуть планку на место, убрать ящик и закрыть дверь. Вместо этого она выдохнула и наклонилась ближе.

В узкой полости лежал пожелтевший конверт. Он был прижат к дереву полоской выцветшей ткани. Вера сначала подумала о семейном реквизите: бабушка собирала старые вещи, иногда покупала на ярмарках открытки и книги. Конверт мог быть частью какой-нибудь коллекции. Но ткань, которой он был прикрыт, не выглядела заботливой упаковкой. Скорее, кто-то торопливо затолкал его в тайник и закрыл дно.

Она взяла телефон и сфотографировала конверт на месте. Потом сделала еще несколько снимков, убрала полоску ткани и осторожно подняла находку двумя пальцами за края.

Бумага была сухой и хрупкой. На лицевой стороне темными чернилами стояло: «Елизавете Андреевне. В доме у старого сада». Ниже — дата: 14 октября 1891 года. Почтовой марки не было. Не было и почтового штемпеля.

Вера перечитала надпись. Имя ей ничего не говорило. Елизавета. Ни в семейных альбомах, ни в разговорах о бабушкиных родственниках такого имени она не помнила.

— Значит, семейный реквизит, — сказала она вслух.

Слова прозвучали слишком быстро, как будто она хотела поставить точку раньше, чем вопрос успел начаться.

Она поднесла конверт к окну, но сразу же вернула его на стол. Света было мало, а бумага не терпела любопытных рук. На обороте не нашлось ни обратного адреса, ни печати. Клапан был загнут, но сургуча не было. Клей, похоже, давно превратился в сухую пыль.

Телефон коротко завибрировал. Звонила мать.

— Ты ночевала в доме? — спросила она вместо приветствия.

— Да.

— И как ты?

Вера посмотрела на открытый ящик.

— Нормально. То есть не совсем нормально, но лучше, чем вечером.

— Ты не обязана там оставаться.

— Я знаю.

Мать помолчала, словно ждала продолжения.

— Мам, ты помнишь, откуда у бабушки этот стол?

— Она говорила, что он старше нее. Кажется, достался вместе с домом. А что?

— В двойном дне ящика был конверт. С датой 1891 года.

— Вера, не открывай его силой.

— Он почти сам открывается. Клапан держится на честном слове.

— Я серьезно. Если бумага старая, не надо ничего с ней делать.

— Я не собираюсь рвать. Просто хочу узнать, кто такая Елизавета.

— Может, это какая-нибудь родственница?

— Не знаю.

— Тогда не решай заранее, что она родственница. И позвони, если тебе станет страшно.

Вера улыбнулась. Мать все еще слышала в ее голосе то, чего сама Вера старалась не замечать.

— Мне страшно, — сказала она. — Но я хочу посмотреть.

— Хорошо, — ответила мать после короткой паузы. — Только не торопись.

Когда разговор закончился, Вера снова посмотрела на конверт. Теперь эта фраза звучала почти как разрешение.

Она вернулась к столу и попробовала осторожно поднять клапан. Тот отстал без усилия. Внутри лежал сложенный вчетверо лист, такой же желтоватый, как конверт, с несколькими неровными краями. Вера сняла еще одну фотографию, прежде чем коснуться письма. Она старалась не представлять, что именно может там увидеть. Вполне возможно, что внутри окажется пустой лист или несколько строк о хозяйственных покупках. Вполне возможно, что это вообще поздняя копия, сделанная для какой-нибудь постановки.

Чернила выцвели до коричневого. Почерк был мелким, наклонным, с длинными росчерками. Вера не знала, как определяют возраст бумаги, и решила не притворяться, будто знает. Она могла заметить лишь то, что письмо старое на вид, а дата сама по себе ничего не доказывает. Один только почерк не превращал найденную вещь в достоверный документ.

Лист развернулся не сразу. Вера поддерживала его обеими руками, пока он не лег на стол.

«Милая Елизавета Андреевна!

Вы просили меня не благодарить вас за то, что вы считаете простым. Я все же благодарю. Я впервые сказала матери, что не хочу ехать весной к тетке и принимать предложение господина К. Мать заплакала, а потом велела мне не говорить об этом при гостях. Я не знаю, была ли я смелой или жестокой. Но впервые это был мой голос.

Вы сказали, что не нужно решать разом, какой будет вся жизнь. Достаточно сначала выбрать, куда пойти завтра. Я рассердилась на ваши слова, потому что они показались мне слишком малы. Теперь понимаю, что ошиблась.

Я положила записку в книгу счетов, как вы советовали, а утром нашла ее раскрытой. Петр снова читал то, что ему не писано. Поэтому это письмо я отдам только вам. Если вы не ответите, я буду знать, что вы не получили его, а не что согласились.

В воскресенье после службы я буду ждать у задней калитки. Если не придете, я все равно найду способ добраться до станции.

Ваша Анна Петровна».

Вера прочитала письмо дважды. На третий раз медленнее.

Ей вдруг показалось, что комната стала теснее. Она посмотрела на деревянный пол, на зеленый абажур, на неподвижную дверную ручку. Все было здесь и сейчас, но слова Анны придавали комнате еще один слой времени. Когда-то кто-то ждал ответа у задней калитки. Когда-то здесь произносили имя Елизаветы Андреевны так, будто оно могло что-то изменить.

Вера не знала, чем закончилась история Анны. Не знала, пришла ли Елизавета к калитке, добралась ли девушка до станции и куда собиралась ехать. Письмо не давало ей права уверенно дорисовать ни смелый побег, ни несчастливый конец.

Она перевернула лист. Оборот был пуст. Или почти пуст. Бумага выглядела неровной, с более темными волокнами по сгибам. Вера провела взглядом по краям и положила письмо рядом с конвертом.

Потом она взяла телефон и снова позвонила матери.

— Я прочитала, — сказала она.

— Там что-то важное?

— Для той, кто писал, видимо, да.

— А для тебя?

Вера подумала.

— Пока не знаю. Но это письмо не похоже на семейный сувенир.

— Ты уверена, что оно настоящее?

— Нет. Я уверена, что оно здесь лежало. Остальное пока версии.

Мать тихо вздохнула.

— Это разумно.

— Мне кажется, я впервые за долгое время не хочу сразу закрыть вопрос.

— Тогда не закрывай.

После разговора Вера нашла в одном из ящиков бабушкину тетрадь в темно-синей обложке. На первой странице было написано: «Дом. Бумаги». Внутри лежали счета за ремонт, документы на участок, несколько планов и листы с пометками. Среди них Вера обнаружила сложенный вдвое документ, надписанный рукой, куда более старой, чем бабушкина: «Опись имущества при передаче дома, 1896 год».

Строки расплывались, буквы цеплялись одна за другую. Вера читала медленно, возвращаясь к началу каждой строки. В описи значились печь, кровать, комод, две скамьи и письменный стол из орехового дерева. У следующей записи был приписан потайной ящик. Еще ниже, в описании комнат, нашлась фраза: «Большая комната с окнами в сад, занимаемая Елизаветой Андреевной Беловой».

Вера придвинула к документу конверт.

Елизавета Андреевна. Дом у старого сада. Комната с окнами в сад. Письменный стол с потайным ящиком.

Это не было полным доказательством того, что все найденное связано. Но совпадений стало достаточно, чтобы первая версия о семейном реквизите показалась поспешной. Елизавета Андреевна Белова могла жить здесь. Стол мог находиться в этой комнате еще до бабушки. Письмо могли принести ей лично, поэтому на конверте не было почтовых знаков.

Могли. Не обязательно.

Вера достала блокнот. Она хотела записать, что узнала, пока догадки не смешались с фактами. На середине чистой страницы провела три вертикальные черты и надписала столбцы: «Известно», «Возможно», «Пока неизвестно».

В первый столбец она внесла: «Конверт был зажат в двойном дне нижнего ящика письменного стола». Затем: «На конверте написано имя Елизаветы Андреевны, дата 14 октября 1891 года». «Почтовой марки и штемпеля нет». «Внутри письмо от Анны Петровны». И еще: «В описи дома 1896 года упоминается Елизавета Андреевна Белова, жившая в комнате с окнами в сад. Указан письменный стол с потайным ящиком».