- -
- 100%
- +
— Ольга Николаевна, у нас ЧП!
— Что случилось?
— Сперма пропала.
Это серьёзный инцидент, поэтому я выскальзываю из постели тихонько чтобы не разбудить мужа, и начинаю собираться в клинику. Рома переворачивается на другой бок, что-то неразборчиво бормочет во сне, и я замираю на секунду, прислушиваясь — не проснулся ли. Нет. Дышит ровно. Спит. Хорошо.
Я работаю репродуктологом, помогаю женщинам в их непростом пути. И слишком хорошо знаю, сколько боли, надежд и денег стоит каждая такая “пробирка”.
Пока натягиваю джинсы и накидываю пиджак прямо поверх домашней футболки, в голове уже прокручиваются сценарии один хуже другого. Ошибка маркировки? Человеческий фактор? Или, не дай бог, утечка…
Поскольку у нас есть оборудованный зал, где хранятся материалы пациентов: эмбрионы, яйцеклетки, сперма, — то любое внезапное исчезновение несёт серьёзные убытки, материальные и репутационные. Там всё под замками, с учётом, журналами, двойной проверкой.
Страшно представить, какой скандал будет, если мы не найдём нужный образец. Жалобы, проверки, лицензия… и лица пациенток, которые верили, что именно здесь им помогут.
Бегу по коридорам клиники, не обращая внимания на взгляды. Ночная смена смотрит на меня с явным удивлением, не каждый день заведующая врывается в таком виде, без укладки, с напряжённым лицом. Не до них.
— Маш, чья? — первым делом спрашиваю, добравшись до хранилища.
Дверь тяжёлая, с кодовым замком. Внутри привычный холод, стерильный свет ламп, тихое гудение оборудования. И Маша — бледная, с застывшими руками, будто боится лишний раз что-то тронуть.
— Ольга Николаевна, вы только не волнуйтесь, — мнётся лаборантка, нервно теребя край перчатки.
— Уже волнуюсь. Не тяни, а. Надо срочно принять решение, что делать дальше.
Она сглатывает, отводит взгляд в сторону монитора, где открыт реестр.
— Тут такое дело… это была сперма Романа Николаевича.
Бум. Это моё сердце громко ударяется о рёбра. Так, что на секунду даже перехватывает дыхание.
Роман Николаевич Астафьев — мой муж и по совместительству заведующий отделением гинекологии. И да, его сперма, как и мои яйцеклетки, действительно хранятся у нас.
Дело в том, что мы давно решили, что в жизни может быть всякое, и шансы иметь здоровых детей при использовании наших клеток, взятых в более молодом возрасте, выше. У нас нет никаких проблем со здоровьем в репродуктивном плане, так что это больше мера предосторожности. Профессиональная деформация, если хотите. Мы слишком много видим, чтобы верить, что с нами точно ничего не случится.
— Не могли случайно переместить? — голос натянут, как струна.
— Я проверила, не нашла. Все ячейки просмотрела. Журнал сверила. Что делать-то?
Маша на грани паники. Ещё бы, это её зона ответственности, и в случае чего первой с плеч слетит её голова. У неё даже губы побелели, и пальцы дрожат, хотя в помещении и так холодно.
— Инициируй проверку всех материалов, которые брали вчера. Проверь, все ли из них были введены по назначению, нет ли несовпадений. Подними записи, камеры, журналы — всё. Жду от тебя отчёт, скажем, через час.
— А если не успею?
— Постарайся, Маш. Если мы хотим избежать скандала, действовать надо быстро.
Она кивает часто и тут же бросается к компьютеру, щёлкая мышкой, листая таблицы.
Я решаю не ходить пока к нашему главврачу. Вполне возможно, что всё образуется. Я надеюсь на это. Очень надеюсь. Потому что если нет — это катастрофа.
И тем не менее, иду к кофемашине и делаю самый крепкий кофе из возможных. Аппарат долго шипит, будто издевается, выдавая тонкую струйку, а мне хочется, чтобы это произошло быстрее, чтобы хоть что-то в этом утре поддавалось контролю.
Горячий стакан обжигает пальцы. Первый глоток — горький, почти невыносимый, но я даже не морщусь. Мне нужна максимальная концентрация. Сегодня плотный график, несколько ЭКО по плану. Хорошо, что даже в случае проблем с материалами спермы, ЭКО это не коснётся. Эмбрионы хранятся отдельно, а учёт их ведётся ещё строже. Там почти невозможно ошибиться.
Когда начинаю думать, что материалы моего мужа могли использовать для инсеминации, то есть введения в матку, другой женщине, выступает холодный пот.
Ладони становятся влажными, сердце начинает биться чаще, а в голове вспыхивает картинка — чужая пациентка, лежащая на кресле, и врач, спокойно выполняющий процедуру, не подозревая… или подозревая?
Нет. Нет.
Я резко ставлю стакан на стол, так что кофе чуть выплёскивается через край. Этого не могло случиться. У нас слишком жёсткий контроль. Слишком много проверок.
Но если всё-таки…
Сосредоточившись на плановых процедурах, возвращаюсь к Маше только к концу рабочего дня вместо обещанного часа.
День будто смазывается в один длинный, вязкий поток — лица пациенток, стерильный свет ламп, ровный голос ассистентов, привычные команды. Руки работают на автомате: проверить данные, подтвердить личность, сверить маркировку, кивнуть, начать. Я спокойна, уверенна, как всегда, и никто, конечно, не замечает, что внутри у меня всё время натянута тонкая, звенящая нить.
Пару раз ловлю себя на том, что перечитываю карточки дважды, трижды. Слишком внимательно. Слишком медленно. И каждый раз — облегчение: всё совпадает. Всё правильно. Всё под контролем.
Кроме одного.
К Маше добираюсь уже под вечер, когда коридоры начинают пустеть, а за окнами густеет сумрак. В кабинете горит только настольная лампа, и от этого всё выглядит ещё тревожнее.
— Ну что скажешь? Желательно хорошего.
Она сидит за столом, ссутулившись, как школьница перед выговором. Поднимает на меня глаза — красные, усталые.
— Олечка Николаевна, присядьте.
Подняв бровь, выполняю просьбу. Медленно опускаюсь на стул напротив, не отрывая от неё взгляда. А сама анализирую лихорадочно варианты.
— Я проверила всё, до последней пробирки и протокола. Не знаю, как такое могло произойти.
Она говорит тихо, срывающимся голосом.
— Да господи, Маша! — не выдерживаю. — Не тяни.
Она вздрагивает, кивает, снова начинает заламывать пальцы.
— Всё, простите. В общем, эээ…
Пауза тянется непозволительно долго. Я чувствую, как внутри нарастает раздражение, смешанное с тревогой.
— Маша.
— Вы… вы ввели её вчера пациентке. Тишковой Анастасии Евгеньевне.
Перед глазами мушки. Чёрные, плывущие пятна.
Я откидываюсь на спинку стула, оттягиваю ворот блузки, пытаясь вдохнуть глубже, но воздух будто густеет, не проходит в лёгкие.
— Что… ты сейчас сказала?
Слова даются с трудом, сухо, почти шёпотом.
— Я подняла протоколы по вчерашним инсеминациям, сверила штрих-коды, журналы выдачи… Всё сходится. Образец с маркировкой Романа Николаевича был выдан на процедуру… и проведён вами.
— Нет. Этого не может быть. Я проверяла, как и всегда. Дважды.
Перед глазами всплывает вчерашний день: кабинет, пациентка, карточка, наклейка на пробирке, моя подпись. Всё чётко, по алгоритму.
— Может, ошибка в системе? Перепутаны коды? — хватаюсь за первое рациональное объяснение, цепляюсь за него, как за спасательный круг.
— Я проверила вручную. Бумажные журналы тоже. Там ваша подпись, Ольга Николаевна… и номер образца.
Тишина наваливается тяжёлой плитой. Слышно только гудение холодильной установки за стеной и моё собственное сбитое дыхание.
— Пациентка… — язык будто не слушается, — она кто?
— Плановая инсеминация. Донорский материал.
— То есть… — открываю глаза, смотрю на Машу в упор, — вместо донора…
Она кивает.
— Да.
— …мой муж.
***
Мои хорошие,
Рада видеть вас в новинке!
Спасибо большое тем, кто поставит звездочку в карточке книги и подпишется на меня!
Ваша Софа
Глава 2 Ольга
Абсолютно точно я должна сообщить об инциденте главврачу. Это не обсуждается. А ещё пациентке и Роме. Мысленно я уже представляю, как меня вызывают в кабинет, как сухо зачитывают протокол, как отстраняют от работы — сначала временно, а потом… Я даже не довожу эту мысль до конца. От неё физически мутит.
Я мечтала об этом с детства и планомерно шла к своей цели. Не видела себя никем больше. Ни разу не сомневалась, когда поступала, когда сутками сидела над учебниками, когда брала ночные смены. Это была не просто работа — это была я. И сейчас всё это может закончиться из-за одной ошибки. Моей ошибки.
Остаётся надеяться, что Тишкова не будет жаловаться. Хотя давайте будем честны, если бы вам перепутали донорскую сперму в клинике, как бы вы отреагировали? То-то и оно. Мне конец.
Я молчу о том, что Роме тоже придётся рассказать. У нас и так в последнее время всё не очень гладко. Ссоримся, спорим по пустякам, цепляемся друг к другу за мелочи, которые раньше даже не замечали. Отдалились сильно. Иногда ловлю себя на мысли, что мы больше соседи, чем муж и жена. Ума не приложу, что происходит и как это изменить. И сейчас… сейчас я принесу в дом ещё и это.
Не хочу идти домой. Не знаю, что решит час отсрочки, но я хочу пройтись вокруг пруда в парке около дома. Нарочно не спешу, замедляя шаг, будто если идти медленнее, время тоже растянется и даст мне передышку.
Весна только начала вступать в свои права в полной мере. Воздух ещё прохладный, но уже пахнет землёй и талой водой. Первые листочки на деревьях уже появились, крошечные, светло-зелёные, почти прозрачные на солнце. Потеплело. Где-то смеются дети, по дорожке проезжает велосипедист, пара на лавочке тихо о чём-то разговаривает, склонившись друг к другу.
Я бы искренне наслаждалась природой, заметила первые цветы, поймала бы себя на мысли, что жизнь налаживается, что впереди тепло. Но всё портит происшествие на работе. Оно, как тяжёлый камень, тянет вниз, не даёт вдохнуть полной грудью.
Тревожно жуть как. Мышечные спазмы в руках заставляют ёжиться и потирать предплечья, словно пытаюсь согреться изнутри. Да и грудь сдавливает сильно, будто на неё положили что-то тяжёлое. Дышу неглубоко, часто, и это только усиливает ощущение нехватки воздуха.
Явиться в таком состоянии домой — всё равно что подписать себя на новый скандал, без вариантов. Рома сразу почувствует, что что-то не так. Он умеет это — считывать меня по взгляду, по интонации. И сейчас мне совершенно нечем от него закрыться.
Вибрация телефона в сумке заставляет меня остановиться посреди дорожки.
Как назло, он свалился на самое дно, под ключи, косметичку, какие-то чеки. Пальцы не слушаются, цепляются за всё подряд. Приходится остановиться окончательно и буквально нырнуть в сумку, чтобы выловить его.
Экран загорается.
— Да, Ром.
Стараюсь говорить ровно, но голос всё равно глухой, с хрипотцой.
— Ты собираешься домой? Рабочий день уже закончен.
Его голос спокойный, но в нём есть та самая натянутая нотка, которую я слишком хорошо знаю.
— Да.
— Планируешь что-то на ужин?
Я закрываю глаза на секунду, делаю вдох, пытаясь подобрать нейтральный ответ. Любой, только не спровоцировать.
— Если честно, сегодня не хотела готовить.
Слышу в трубке возмущённое сопение. Да, Рома сдерживается, но это не мешает мне считывать его без слов. Я буквально вижу, как он сжимает челюсть, как напрягаются скулы.
— Понятно, — коротко бросает он. — Значит, снова что-нибудь закажем?
Вроде бы нейтрально, но за этим “снова” — целый пласт недовольства.
Я опускаю взгляд на воду в пруду. Лёгкая рябь, отражение фонарей, которые только начинают загораться. Всё спокойно.
— Да, можно, — тихо отвечаю.
И понимаю, что это самый обычный разговор. Самый бытовой. Но именно в нём уже чувствуется, как между нами всё натянуто до предела. И я сейчас принесу туда ещё одну проблему.
Закончив разговор, я ещё какое-то время стою на месте, глядя на потемневшую воду, а потом всё же двигаюсь к дому. Шаги становятся медленнее, как будто я могу оттянуть момент, в котором придётся говорить. Сказать сразу — честнее. Правильнее. Но смогу ли? Или всё-таки сначала ужин, привычные бытовые фразы, а уже потом — как ножом по живому?
В подъезде пахнет чем-то жареным. Лифт едет слишком долго, скрипит, как назло.
Захожу домой, разуваюсь, аккуратно ставлю туфли на место.
Муж даже не выходит.
Конечно, мы виделись на работе. Но это не то. Дома — другое. Мне бы хотелось, чтобы он подошёл, обнял сзади, ткнулся носом в шею, как раньше. Спросил, как прошёл мой день. Просто был рядом.
А вместо этого — тишина. И это его демонстративное раздражение из-за того, что я не захотела готовить ужин.
Скидываю пиджак, провожу ладонями по лицу, будто стираю с него день, и иду на кухню.
Заглядываю — на столе коробки из доставки. Пицца. Жирные пятна уже проступили на картоне, запах тяжёлый, сырный, пряный. Не самая здоровая еда.
— Ром, ты поел? — спрашиваю, не повышая голос.
Он где-то в комнате, и мне даже не нужно видеть его, чтобы представить, как он лежит или сидит, уткнувшись в ноутбук.
— Да.
Даже не подождал меня.
Казалось бы, что такого? Обычная мелочь. Но в последнее время я остро реагирую на такие вещи. Как будто каждая такая деталь — доказательство того, что я для него уже не на первом месте.
Опять пренебрежение. Ему сложно было поужинать вместе? Подождать полчаса? Или хотя бы сделать вид, что это важно?
Я поджимаю губы, открываю коробку, беру кусок, но есть не хочется. Желудок сжат в тугой комок.
Замечаю на столе рядом с коробками телефон. Рома забыл.
Странно. Он редко с ним расстаётся. Почти никогда.
Подхожу, чтобы взять его и отнести ему в комнату, но в этот момент экран загорается.
Рука, занесённая над ним, замирает.
Я не собиралась смотреть. Правда. Это просто привычное движение — взять и отнести. Но теперь взгляд сам падает на экран.
“У меня для тебя сюрприз. Встретимся?”
Сообщение короткое, лёгкое и игривое.
Контакт подписан как Настя Муравина.
Кто она? Пациентка? Коллега? Знакомая?
В груди неприятно тянет.
Совпадение? Глупость? Или…
Я сглатываю, беру телефон в руку. Экран гаснет почти сразу, пряча от меня продолжение.
***
Книга участвует в литмобе "Врачебная ошибка"
https://litnet.com/shrt/khQw
Визуализация
Ольга Астафьева, 30 лет
Врач-репродуктолог. Считает своей миссией делать так, чтобы каждая, кто к ней пришла, добилась своей цели - беременности.
Роман Астафьев, 35 лет
Врач-гинеколог, заведующий отделением гинекологии. В какой-то момент решил, что работа для него важнее семьи, и перестал вкладываться в неё, что привело к затяжному кризису.
***
Мои хорошие,
Сегодня в честь старта новинки у меня скидка на все завершенные книги 20%
Выберите что-то себе по вкусу
https://litnet.com/shrt/xpar
Глава 3 Ольга
Неужели всё ещё хуже, чем я думала?
Конечно, не замечать проблемы между нами я не могу. Они копились, медленно, почти незаметно: короткие ответы, усталые взгляды, раздражение из ничего. Но и то, что у Ромы может быть любовница, я себе представить не могла. Почему? Просто я доверяю ему. Мы ведь пять лет вместе. Пять лет — это же не просто срок, это привычки, общая жизнь, общие планы, куча пережитого вместе.
Нервно усмехаюсь. Тихо, почти беззвучно, но от этого не легче. Уверена, что практически каждая измена начинается как раз с этого — с непоколебимой уверенности жены в том, что муж её любит, ну или как минимум никуда от неё не денется. С того самого “с нами такого не случится”. Получается, я ничем не лучше тех, кто не видит ничего дальше собственного носа. Даже хуже — я врач. Я привыкла проверять, сомневаться, перепроверять. А тут… слепо верила.
Но сейчас игнорировать это сообщение я не буду. Пусть сначала объяснит, какие такие сюрпризы ему готовит какая-то Настенька. Слишком уж лёгкий тон, слишком личный. Мой сюрприз явно будет покруче, но едва ли приятным.
Я всё ещё держу его телефон в руках, чувствуя под пальцами гладкий холодный корпус. Пальцы немного дрожат, и я сама это замечаю — неприятное, неконтролируемое состояние. Хочется открыть переписку, пролистать, убедиться, что это не то, о чём я думаю. Или, наоборот, убедиться, что именно то. Но я замираю. Потому что знаю: после этого назад дороги уже не будет.
То ли моя психика играет со мной злую шутку, то ли меня и правда волновали изначально рабочие проблемы, но только сейчас доходит, что Тишкова может забеременеть от моего мужа.
Мысль вспыхивает резко и тут же бьёт по вискам.
Оседаю на стул и закрываю рот ладонью, чтобы не вскрикнуть слишком громко. Воздух выходит рвано, с каким-то сипом, и я боюсь, что меня услышит Рома.
Мы с Анастасией Евгеньевной долго шли к этой процедуре. Не один месяц. Консультации, анализы, попытки, надежды, разочарования. Я помню, как она сидела напротив меня, сжимая сумку на коленях. У них с мужем никак не получалось забеременеть.
После тщательного обследования обоих выяснилось, что сперматозоиды её мужа практически нежизнеспособны. Подвижность минимальная, морфология плохая. Шансов почти нет.
Я предложила им все возможные варианты, разложила по полочкам плюсы и минусы, риски, проценты. И, честно говоря, удивилась их выбору. Обычно ЭКО даёт более высокий шанс беременности, особенно в их ситуации. Но они предпочли инсеминацию донорской спермой.
Это более дешёвый метод, с более низким процентом удачного исхода, но не требующий серьёзного вмешательства в организм женщины. Без стимуляции, без пункций, без наркоза. Более “естественный”, если так вообще можно сказать.
Я помню, как она кивала, слушая меня, как пыталась держаться спокойно, но в глазах всё равно читалась усталость. И надежда. Та самая, которую я обязана была оправдать.
Ужасно такое думать, но первая моя мысль была о том, что Тишкова не забеременеет с первой процедуры.
Я даже морщусь от самой себя. От этой циничной, холодной логики.
Вторая — что, поскольку шансы низкие, то, может, и вовсе скрыть факт подмены материала? Просто… ничего не говорить. Ждать. Делать вид, что всё как обычно.
Но если всё вскроется…
Меня лишат аккредитации.
И это будет не просто конец карьеры — это будет публичное падение. Скандал. Проверки. Суд.
От напряжения в висках начинает пульсировать боль. Она нарастает, будто кто-то изнутри медленно сжимает голову. Я провожу пальцами по вискам, пытаясь хоть как-то унять это ощущение, но легче не становится.
И в какой-то момент я понимаю, что стою на грани сразу двух катастроф, профессиональной и личной.
— Оль, принесёшь телефон?
Ещё как принесу, дорогой.
Я поднимаюсь со стула медленно, давая себе лишние секунды, чтобы не сорваться раньше времени. Телефон в руке кажется тяжелее, чем должен быть, будто это не просто кусок пластика, а что-то гораздо более весомое. Сжимаю его до хруста, чувствуя, как впиваются в ладонь острые грани чехла.
Иду к Астафьеву, каждый шаг отдаётся в теле напряжением.
Он с безмятежным видом печатает что-то на ноутбуке. Экран освещает его лицо холодным светом, и в этом свете он кажется мне каким-то чужим.
Поворачивает голову и протягивает руку, даже не вставая.
— Давай. Надо позвонить кое-кому.
Кому именно, интересно?
Подхожу ближе, чувствую знакомый запах его парфюма, смешанный с чем-то домашним, тёплым, и от этого внутри только сильнее скручивает. Уже было подаю телефон, почти касаюсь его пальцев… но в последний момент отдёргиваю руку резко.
— Ты чего? — Рома поворачивается ко мне, хмурясь, и в голосе сразу появляется раздражение.
— Спросить тебя хочу.
Он выдыхает.
— Ну спрашивай.
— Ты со мной честен?
Я смотрю прямо на него, не моргая, стараясь уловить хоть малейшее изменение в выражении лица.
— Естественно.
— Уверен?
Он откидывается на спинку стула, раздражённо цокает языком.
— Да. Что за дурацкие вопросы? Давай уже телефон, говорю же, позвонить надо.
— Дам, когда договорим.
Я чуть крепче сжимаю пальцы на корпусе.
Недовольно рыкнув, он поворачивается ко мне полностью, ставит ноутбук в сторону. Взгляд становится жёстче.
— Ты решила мне делать мозги? Оль, у тебя ПМС что ли?
Очень удобно свалить всё на ПМС. Списать любые эмоции, любые вопросы на гормоны, на “женские штучки”.
Внутри поднимается волна злости.
— Давай чай тебе сделаю и шоколадку принесу? — добавляет он уже с явной иронией, уголок губ дёргается в улыбке.
— Лучше скажи мне, честный мой, кто такая Настя Муравина?
На секунду в комнате становится тихо. Даже слишком.
Он смотрит на меня, и я ловлю этот короткий момент заминки.
— И ради этого ты меня чуть ли к стулу не привязала и пытать не начала?
Он пытается перевести всё в шутку, отмахнуться, как от глупости. Но напряжение уже повисло в воздухе, и я его чувствую кожей.
Заметно расслабившись, Рома делится информацией:
— Одноклассница моя бывшая. Одиннадцать лет от звонка до звонка за одной партой. Неплохая девочка.
Заметив мой уничтожающий взгляд, осекается, слегка приподнимает руки, будто сдаётся.
— Была, по крайней мере.
Я не отвожу взгляд ни на секунду.
— И как давно вы с ней виделись в последний раз?
Он отводит взгляд в сторону, как будто вспоминает, но мне кажется, просто тянет время.
— На встрече одноклассников в прошлом году, в феврале.
— Тогда какой, чёрт возьми, сюрприз она может тебе приготовить?
Глава 4 Ольга
Рома встаёт и подходит ко мне. Крепко хватает меня за плечи и смотрит прямо в глаза. Его пальцы впиваются чуть сильнее, чем нужно, будто он не столько удерживает меня, сколько пытается зафиксировать этот момент, заставить меня не отводить взгляд.
— Давай, скажи всё, что думаешь, мне в лицо. Считаешь, я тебе изменяю?
От его близости становится только тяжелее дышать. Я чувствую его тепло, знакомый запах, и это почему-то ранит сильнее всего.
— А ты изменяешь? — растерянно переспрашиваю.
Мысль об этом кажется настолько ужасной, что меня начинает подташнивать. Она будто не помещается в голове, ломает привычную картину мира.
— Это ни в какие ворота, Оль. Я не давал тебе поводов подозревать меня в чём-то таком.
Он говорит жёстко, почти обиженно, но в этом есть и раздражение — явное, не скрываемое.
Астафьев перехватывает мою руку, в которой лежит телефон, и разгибает пальцы. Я даже не сопротивляюсь, слишком это неожиданно. Он выхватывает его и отходит к окну, словно ему нужно пространство, чтобы отгородиться от меня.
Свет уличных фонарей ложится на его лицо, делая его резче, чужим. Он быстро пролистывает сообщения, нахмурившись.
— Ты из-за этого? — вопросительно взмахивает мобильным.
— Считаешь, этого недостаточно? — голос предательски дрожит, хотя я изо всех сил стараюсь держаться.
— О таком спрашивают, Оля. Разговаривают, а не бросаются надуманными обвинениями.
— Знаешь, если бы у нас было всё хорошо, я бы, может, и пришла к тебе с вопросами, — делаю шаг вперёд, но он не двигается навстречу. — Но вспомни-ка, как давно в последний раз мы с тобой разговаривали спокойно? Не перекидывались бытовыми фразами, а именно разговаривали?
Он на секунду замирает, взгляд становится тяжёлым, но тут же уходит в сторону.
— Ты явно назначила меня виновным по всем фронтам. Я не собираюсь оправдываться.
— Какие оправдания? Я просто хочу поговорить.
Слова звучат тише, чем я рассчитывала. Уже без нажима, устало.
— Да поздно уже. Я устал и не хочу выяснять отношения.
С этими словами Рома кладёт телефон на подоконник, как будто разговор для него закончен окончательно, и выходит из комнаты.
Я остаюсь стоять посреди комнаты, не двигаясь.
Спустя пару секунд я слышу шорох воды в ванной. Сначала тихий, потом громче — он включает кран, и этот звук заполняет пустоту, которая вдруг становится слишком заметной.
Вот и поговорили.
Я медленно опускаюсь на край кровати, не отрывая взгляда от подоконника, где лежит его телефон. Всё внутри опустело.
Как это понимать?
Ощущение, будто он извернулся, как уж, так и не сказав ничего конкретного. Ни “да”, ни “нет”. Ни попытки убедить меня, ни желания успокоить. Просто… ушёл.
И от этого становится ещё тревожнее.
Может, всё-таки у него с этой Настей что-то есть?