Развод. Цена одного решения

Глава 8 Ольга

Хоть наш главврач и справедливый руководитель, но я чувствую уже сейчас, что тратить время на какие-то расследования ему не очень хочется. Он не говорит этого прямо, не обесценивает, но в его взгляде, в интонациях, в том, как быстро он переключается на варианты решения, это читается слишком отчётливо.

В его картине мира всё уже сложилось.

Случившееся — моя ошибка. Не доглядела, не проверила, отвлеклась. Где-то пропустила шаг, который обязана была выполнить.

И при таком раскладе понятно, что если он и согласится на проверку, то она будет скорее для галочки, чем реально что-то выявит. Формальность. Чтобы было чем прикрыться, если дойдёт до разбирательств.

А мне этого мало.

Мне нужно понять, что произошло на самом деле.

Стоит ли говорить о том, в каком я состоянии?

Я не могу нормально есть — еда кажется безвкусной. Не могу спать — засыпаю под утро, а потом просыпаюсь через пару часов с тяжёлой головой и ощущением, будто и не спала вовсе.

Думать тоже не получается. Вернее, получается только об одном. Я прокручиваю тот день и ту конкретную процедуру раз за разом.

Кабинет. Пациентка. Пробирка. Маркировка. Мои руки. Мои действия. Снова и снова.

Я буквально вижу это перед глазами, как запись на повторе. Останавливаю, возвращаю назад, ищу момент, где могла ошибиться. Где могла перепутать. Где отвлечься.

И не нахожу. Абсолютно точно я не совершала ошибок.

Но как это доказать? Слова здесь ничего не стоят. Нужны факты.

Единственный шанс — как-то выяснить, кто мог подменить пробирки.

Я встаю из-за стола, начинаю ходить по кабинету, стараясь выстроить в голове цепочку. Доступ к хранилищу есть только у персонала. Да и то у очень ограниченного количества тех, кто имеет пропуск.

Грубо говоря — наше отделение репродуктологии. Свои. От этой мысли становится особенно неприятно.

Под каждым перемещением образцов расписывается ответственный за процедуру. Всё фиксируется: кто взял, когда, для какой манипуляции.

Надо взять журнал и тщательно изучить. Информация дублируется в компьютере и в специальной тетради — старой, исписанной, но надёжной. Там обычно всё сходится до мелочей.

Если где-то есть несостыковка — я её найду. Должна найти. Потому что иначе…

Я останавливаюсь, упираясь ладонями в стол, и на секунду закрываю глаза.

Иначе мне придётся признать, что это действительно была моя ошибка.

Я резко выпрямляюсь. Сначала факты. Потом выводы.

С чего начать — понятно.

А пока что надо бы назначить Тишковой приём и сообщить дату и время Артёмову.

От одной только мысли о предстоящем разговоре с ней внутри всё сжимается. Но откладывать больше нельзя.

Я некоторое время просто смотрю на экран телефона, прежде чем набрать номер.

Как сказать? Какими словами?

“Придите раньше, у меня для вас плохие новости” — так, что ли?

Я медленно выдыхаю. Голос должен быть спокойным. Ровным.

Нахожу в контактах: Тишкова Анастасия Евгеньевна.

Нажимаю вызов.

— Алло? — её голос немного настороженный.

— Анастасия Евгеньевна, добрый день. Это Ольга Николаевна, из клиники.

— Ой, здравствуйте… — она сразу оживляется, и в этом “ой” столько ожидания. — Что-то по поводу анализа?

Я на секунду закрываю глаза.

— Нет-нет, не переживайте, — быстро добавляю, стараясь смягчить интонацию. — Я хотела уточнить, сможете ли вы прийти чуть раньше назначенного приёма.

— А… что-то случилось?

Конечно, она волнуется. Любой бы на её месте волновался.

— Нет, ничего критичного. Просто хочу обсудить с вами некоторые моменты по процедуре. Это стандартная практика, не переживайте.

Я осторожно подбираю слова.

— Точно? — она не отпускает. — Просто… плановый приём же уже назначен.

— Понимаю, — киваю, хотя она этого не видит. — Но в вашем случае я бы хотела уделить чуть больше времени, чтобы всё подробно обсудить. Ничего срочного или опасного, честно.

Она вздыхает.

— Хорошо… когда вы хотите, чтобы я пришла?

Я быстро открываю расписание, хотя уже примерно понимаю, куда её поставить.

— Скажите, вам удобно завтра около шести вечера?

— Завтра… — она колеблется. — Да, в принципе, могу отпроситься пораньше.

— Отлично. Тогда давайте на шесть, — стараюсь, чтобы голос звучал уверенно, будто это обычный рабочий момент. — Я вас буду ждать.

— Хорошо. Ольга Николаевна… — она снова делает паузу, и в голосе уже отчётливо слышится тревога. — Вы уверены, что всё в порядке?

— Да, — отвечаю после короткой паузы. — Всё под контролем. Не переживайте раньше времени.

Ненавижу себя за эту фразу.

— Ладно… тогда до завтра.

— До встречи.

Я сбрасываю вызов и ещё несколько секунд держу телефон у уха, потом медленно опускаю руку.

Это только первый этап, а я уже извела себя. Самое тяжёлое предстоит завтра.

Сегодня надо всё-таки поговорить с Ромой.

Мысль об этом давит с самого утра, не отпускает ни на минуту. Я пытаюсь отложить, найти повод перенести разговор хотя бы на завтра, но понимаю — дальше тянуть нельзя. Иначе это уже будет не просто ошибка, а откровенная ложь.

Сообщить пациентке раньше, чем собственному мужу… даже звучит неправильно.

Я возвращаюсь домой раньше него, не включаю сразу свет во всей квартире. Оставляю только приглушённый в кухне. Тишина какая-то вязкая, плотная.

Хожу из комнаты в комнату, не находя себе места. Хочется, чтобы он просто пришёл. Сам.

И чтобы всё это оказалось проще, чем есть на самом деле. Когда наконец слышу звук открывающейся двери, выхожу встретить его.

Рома заходит, скидывает обувь, проходит вглубь квартиры. По движениям видно — взвинченный. Челюсть сжата, плечи напряжены.

— Привет, — говорю осторожно, выходя в коридор.

— Угу, — бросает он, даже не глядя на меня.

Проходит мимо, будто меня и нет.

Я на секунду застываю, потом иду следом.

— Как день прошёл?

Он останавливается у стола, кладёт ключи.

— Нормально.

И всё.

— Что значит “нормально”?

— Работа как работа, Оль, — он проводит рукой по волосам, явно раздражённый. — Без сюрпризов.

Я усмехаюсь про себя. Без сюрпризов. Если бы он только знал.

— Понятно… Я хотела с тобой кое-что обсудить.

Он закатывает глаза, даже не пытаясь это скрыть.

— Оль, давай не сегодня, а? Я устал.

— Это важно.

— Угу, конечно, — он уже открывает холодильник, будто разговор закончен.

Я больше не могу ждать.

— Ром.

Он не оборачивается.

— Рома.

Теперь голос звучит жёстче.

Он всё-таки поворачивается, хмурясь.

— Что?

Я делаю шаг вперёд, смотрю прямо на него.

— Сядь.

— Что? — он даже усмехается, не веря.

— Сядь, пожалуйста, — повторяю уже спокойнее, но твёрдо. — Мне нужно, чтобы ты меня выслушал.

Он некоторое время смотрит на меня, оценивая, насколько я серьёзна. И, видимо, что-то в моём лице его всё-таки останавливает.

— Оль, если это опять…

***

Дорогие читательницы,

В литмобе "Врачебная ошибка" вышла новинка

Агата Ковальская "Развод. И жили они долго... но не вместе"

https://litnet.com/shrt/wvDa

… – Вы веселые, – горько усмехнулась я, – Вам весело даже тогда, когда ваши близкие плачут от боли… Лель, ну ладно – папа. Он мужчина, у которого… крышу снесло от собственной “крутости”, но ты?! Ты тоже его поддерживаешь? – Я хотела спросить: “А я для тебя кто, Лель?” — но не спросила. Потому что боялась ответа. – Лен, отстань от девочки, – бросил мне Андрей, – Она тут ни при чем. – Именно, что ни при чем. – кивнула я, – Но ты зачем-то втянул ее в эту… грязь. Как ты мог? Зачем, Андрей?

Идеальное утро. Завтрак на террасе. Пионы в вазе. И слова мужа: "Я подаю на развод". Но хуже всего не это. Хуже, когда дочь, усмехнувшись, уходит с ним.

Глава 9 Ольга

— Стой. Просто помолчи сейчас. Мне и так непросто.

Рома уже открывает рот, но осекается, сжимает челюсть и откидывается на спинку стула. Взгляд становится тяжёлым, нетерпеливым. Он явно готовится услышать что-то неприятное, но, кажется, даже близко не представляет, насколько.

— У нас случилось кое-что с твоей спермой, — слова даются с усилием, я их буквально выталкиваю из себя. — По ошибке её использовали при проведении инсеминации пациентке.

— Каким образом, Оль? Это же исключено.

— Да, я понимаю, — быстро киваю. — Обычно такого не происходит. Я всё перепроверяла. Обнаружили это только на следующее утро.

Его лицо меняется. Резко.

— Тогда зачем ты тянула? — в голосе уже слышится раздражение. — Не могла сказать сразу?

Я опускаю взгляд, чувствуя, как к горлу подкатывает тяжесть.

— Прости…

Это звучит жалко даже для меня самой.

— Полный пи*дец!

Он резко встаёт, стул с глухим скрежетом отъезжает назад. Я вздрагиваю.

Рома идёт к бару, открывает его слишком резко. Достаёт бутылку коньяка не глядя, хватает первую попавшуюся стопку. Наливает почти до краёв, рука чуть дрожит.

И сразу же выпивает. Даже не морщится.

Я же как статуя, не двигаюсь, только слежу за каждым его движением.

Он ставит стопку обратно, сжимает пальцами край стола, потом снова поворачивается ко мне.

— Пациентка в курсе?

— Ещё нет. Но завтра у нас с ней встреча. Будет Артёмов. Постараемся уговорить её не подавать в суд.

Он коротко усмехается.

— Нам очень повезёт, если она решит замять ситуацию.

Я молчу, потому что понимаю — он прав.

— Вдруг они хотели определённого донора?

— Хотели, — тихо отвечаю, опускаясь на стул. Сил стоять уже нет. — Тщательно выбирали.

Перед глазами всплывает лицо Анастасии, её внимательность, вопросы, сомнения.

— Она пересмотрела каталоги вдоль и поперёк раз сто…

Голос срывается.

Рома проводит рукой по волосам, начинает ходить по кухне короткими шагами, как в кабинете у Артёмова.

— То есть ты хочешь сказать, что какая-то женщина сейчас может забеременеть от меня?

Я поднимаю на него взгляд.

— Да.

Он останавливается.

— Охренеть, — выдыхает, но без эмоций. Слишком спокойно. — И какие шансы по твоим оценкам? — спрашивает спустя секунду, уже более собранно.

Я автоматически включаюсь, как врач.

— Ниже, чем при ЭКО. Это инсеминация. Но шанс есть.

— Конкретнее.

— Около десяти-пятнадцати процентов за цикл… — говорю и сама ненавижу эти цифры.

Он усмехается, качает головой.

— То есть лотерея.

— Да…

Он наливает себе ещё. Не пьёт сразу, держит стопку в руке, глядя в неё, будто там ответы.

— И ты уверена, что это ошибка? — вдруг спрашивает, не поднимая глаз.

— Что ты имеешь в виду?

Он поднимает на меня взгляд. Острый.

— Я имею в виду, что ты уверена, что это не чей-то… интерес?

— Ты думаешь, кто-то специально…?

— Я ничего не думаю, Оль, — резко перебивает он. — Я пытаюсь понять, как такое вообще возможно.

Я сжимаю пальцы на краю стола.

— Я тоже.

Он делает глоток, на этот раз медленно, будто растягивая.

— И что дальше? — спрашивает уже тише.

— Завтра встреча с пациенткой. Потом… — я запинаюсь. — Потом будем действовать по ситуации.

— По ситуации… — повторяет он, будто пробует эти слова на вкус.

Ставит стопку, упирается ладонями в стол, наклоняясь вперёд.

— Оль, ты понимаешь, что я не хочу, чтобы она знала, кто биологический отец?

В его голосе появляется жёсткость. Та самая, с которой он обычно принимает решения на работе. Без лишних эмоций, но так, что сразу понятно — это не обсуждается.

Я на секунду отвожу взгляд, собираясь с мыслями.

— Я тебя услышала. Мы можем оставить эту информацию конфиденциальной.

Он внимательно смотрит на меня, будто проверяет, не пытаюсь ли я его сейчас успокоить словами, за которыми ничего нет.

— Только в случае, если обойдётся без суда.

— Да, — киваю, чувствуя, как внутри снова неприятно сжимается.

— Так сделайте всё, чтобы так и было.

Он произносит это без нажима, но я всё равно воспринимаю как указание. Как задачу.

Я опускаю взгляд на стол, провожу пальцем по едва заметной царапине на поверхности, чтобы хоть куда-то деть руки.

Тишкова вполне может захотеть узнать, кто донор. Это логично. Более чем. Особенно если всё вскроется. После того, как она так тщательно выбирала, изучала анкеты, характеристики, фотографии…

И в то же время я понимаю Рому.

Любой на его месте не хотел бы оказаться в ситуации, где где-то существует ребёнок от него — и при этом эта информация становится достоянием постороннего человека. Или, что ещё хуже, выходит за пределы клиники.

— В целом, такие процедуры и так предполагают анонимность, — говорю уже более собранно, включая профессиональную часть себя. — Донор не раскрывается пациентке. Это стандартная практика.

Рома кивает, но не расслабляется.

— Значит, держитесь этого.

— Проблема в том, что здесь не стандартная ситуация, — тихо добавляю. — Если дойдёт до разбирательств, пациентка может требовать полную информацию.

Я поднимаю на него взгляд.

— Мы постараемся всё решить до этого. Вадим Николаевич подключит юриста, мы будем разговаривать с ней аккуратно.=-

Я понимаю, что звучит это слабо. Но лучше сейчас у меня ничего нет.

Он отталкивается от стола, проходит к окну, на секунду замирает, глядя куда-то в темноту.

— Оль, — говорит он, не оборачиваясь, — ты должна понимать: если это всплывёт, это ударит не только по тебе.

Я сжимаю пальцы.

— Я понимаю.

— По мне. По клинике. По всем.

— Я понимаю, Ром.

Он оборачивается, смотрит прямо на меня.

— Тогда сделай так, чтобы этого не случилось.

Я киваю, хотя внутри всё протестует от этой формулировки.

Сделай так, чтобы не случилось. Если бы это было так просто.

Но вслух я этого не говорю. Только опускаю взгляд и тихо добавляю:

— Я попробую.

И в этот момент особенно остро ощущаю, что “попробую” — это катастрофически мало для той ситуации, в которую мы попали.

***

До встречи с Тишковой остаётся минут двадцать, и я понимаю, что если ещё хоть секунду проведу в кабинете, просто сойду с ума.

Документы лежат передо мной аккуратной стопкой, всё подготовлено, проверено по несколько раз, но толку от этого никакого. Внутри всё равно хаос.

Я встаю, беру телефон и, не раздумывая, выхожу из кабинета. Прохожу по коридору, игнорируя взгляды, спускаюсь по лестнице и выхожу на задний двор клиники.

Здесь почти всегда пусто. Только служебный вход, несколько мусорных контейнеров в стороне и узкая дорожка, уходящая вдоль здания.

Воздух прохладный, свежий. Я делаю глубокий вдох, потом ещё один.

Сердце всё равно колотится.

— Оль?

Я оборачиваюсь.

Паша, наш анестезиолог, стоит у стены. В одной руке сигарета, в другой телефон. Смотрит на меня с лёгким удивлением.

— Ты чего тут?

Я подхожу ближе, не очень понимая, что именно делаю.

— Дай сигарету.

— Чего?

— Сигарету, Паш, — повторяю уже тише. — Пожалуйста.

Он всё ещё смотрит на меня странно, но всё-таки достаёт пачку, протягивает. Я вытаскиваю одну, неловко держу её в пальцах.

Паша щёлкает зажигалкой, подносит огонь.

— Оль, ты же не куришь.

— Сегодня надо, Паш.

Он ничего не говорит, только чуть хмурится.

Я наклоняюсь, поджигаю сигарету, делаю первую затяжку и тут же закашливаюсь.

Резко, надрывно, до слёз в глазах.

— Твою ж… — Паша усмехается, — аккуратнее.

Я машу рукой, пытаясь отдышаться. Горло жжёт так, будто я проглотила огонь. Глаза щиплет.

— Нормально… — выдавливаю, когда кашель немного отпускает.

Делаю ещё одну, более осторожную затяжку.

Жжение всё равно сильное, неприятное, но в этом есть что-то… отвлекающее. Как будто боль снаружи на секунду перекрывает ту, что внутри.

Я опираюсь спиной о холодную стену, закрываю глаза.

— Всё так плохо? — тихо спрашивает Паша.

— Ты даже не представляешь.

Он не лезет с расспросами. И за это я ему сейчас благодарна больше всего.

Я докуриваю, как могу, оставляя половину — больше не лезет. Тушу сигарету в урне, отмечая запах на себе, который, кажется, въелся сразу намертво.

— Спасибо.

— Обращайся, — отвечает он, всё ещё глядя на меня внимательно.

Я киваю и, не задерживаясь больше, возвращаюсь внутрь.

Поднимаюсь по лестнице медленно, чувствуя, как с каждым шагом внутри снова нарастает напряжение.

Подхожу к своему кабинету — и сразу вижу Анастасию Евгеньевну. Она сидит на стуле у двери, аккуратно сложив руки на коленях. В пальцах сжимает сумку.

Поднимает на меня взгляд, и в нём столько ожидания и тревоги, что у меня на секунду сбивается дыхание.