Витиеватая история нитей. Как одежда и материалы повлияли на историю человечества

Оценка и трактовка исторических событий

является личным мнением автора книги

и может не совпадать с позицией редакции.

Серия «Нонфикшн. Топ-листы»

Печатается с разрешения литературныхх агентств

Stuart Krichevsky Literary Agency, Inc., и Andrew Nurnberg

Sofi Thanhauser

WORN: A PEOPLE'S HISTORY OF CLOTHING

Перевод с английского Ирины Голыбиной

© 2022 by Sofi Thanhauser

© И. Д. Голыбина, перевод, 2022

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2026

Введение

Я люблю одежду.

Недалеко от дома, в котором я выросла, на острове Мартас-Винъярд, находится место, которое мы между собой называем «Дамптик». Масса статей в New York Times посвящена всяким тайным уголкам острова, поэтому, думаю, нет смысла указывать здесь его точное положение. Представьте себе зеленую ложбинку, обрамленную кривыми от ветра дубами, а в ней – маленький временный домик, расположенный в какой-то сотне ярдов[1] от муниципальной свалки. Под крышей из ржавых железных листов свалены сковороды, кувшины, книги, старые лампы, потертые пазлы и корзины с ношеной одеждой.

В «Дамптике» все бесплатно, и каждый год богатые жители Мартас-Винъярд оставляют там потрясающие наряды, которые так и валяются среди прочего барахла, пока их не отыщет зоркий глаз. Подростком я ходила в «Дамптик» каждую субботу, и таким образом вещи, которые я даже никогда бы не потрогала, не говоря уже о том, чтобы покупать, оказывались в моей собственности. Например: пальто Loden. Куртка Barbour. Коктейльное платье из розового шелка 1950-х с подкладкой из кремовой тафты. Зеленое платье из ткани экспериментального дизайна Marimekko 1970-х. Халатики швейцарского производства с кружевной отделкой. Рубашки из верблюжьей шерсти. Ботинки Arche. Медленно, постепенно эти сокровища лишали меня восторга, который я раньше ощущала от походов в T. J. Maxx в Фальмуте, где в основном покупала одежду. Я становилась модным снобом.

Благодаря «Дамптику» я стала замечать, что старая одежда практически всегда лучше и прочнее, чем новая. То же самое, на мой взгляд, касалось и старых фильмов. Строгие костюмы Лорен Бэколл и идеальные свитеры Анны Карины из джерси даже на кинопленке создавали ощущение качественности и благородства, полностью отсутствующее, например, в вискозных блузках Дженнифер Энистон.

Однако кино и «Дамптик» не помогали мне заглянуть дальше XX века. Зато в трех милях от «Дамптика» находился дом, построенный около 1740-х, на ручье, который перегородил дамбой один из пуританских патриархов, получивший генеральский титул во время войны с королем Филипом. Как и многие колониальные американские особняки, дом был спроектирован без встроенных гардеробов. Для одежды хватало просто крючка или гвоздя. То была особенность времени, когда каждый член семьи владел двумя переменами одежды: для воскресений и для будней. Естественно, она отличалась прочностью.

Я пришла к выводу, что качество и прочность американской одежды стабильно падают. Это подтверждали и воспоминания моей мамы. Она росла в Шеффилде, Массачусетс, в 1950–1960 гг. Когда она училась в школе, там ходила шутка: «Она что, сама шьет себе одежду?» Так говорили про некрасивых, непопулярных девочек. По мнению мамы, то был зашифрованный намек на бедность. И он указывал (помимо варварства американских школьников) на то, что в 1960-х шить себе одежду было дешевле, чем покупать в магазине. Неудивительно: текстильная промышленность находилась под контролем профсоюзов, там трудились квалифицированные рабочие, которые получали приличный оклад и медицинскую страховку. В те времена Женский профсоюз текстильной промышленности был крупнейшим в США.

Сегодня гораздо дешевле покупать одежду, чем шить самим. Работа, некогда выполнявшаяся в каждом доме, стала экзотическим хобби, требующим навыков, немыслимых для большинства среднестатистических американцев. Да и с точки зрения цены покупка ткани на рубашку зачастую обойдется дороже, чем новая рубашка в магазине. Любопытный переворот.

Ральф Тарп, бывший инженер фабрики Cone Mills в Северной Каролине, занимавшийся производством денима для Levi's 501 в 1970-х, задал мне тот же вопрос, но в другой форме: «Как вышло, что с 1960-х цена грузовика Ford выросла в десять раз, а цена пары джинсов осталась прежней?» И это при том, что большинство производственных процессов с 1960-х было автоматизировано, – но не шитье. Физически процесс шитья не изменился с момента изобретения швейной машинки. Ткань по-прежнему капризный и непредсказуемый материал, в отличие от листового металла, и все еще требует тонких манипуляций, доступных только человеческим рукам.

Итак, что же произошло?

Если бы можно было вернуться на пять столетий назад, мы поразились бы красоте и разнообразию одежды, которую люди шили и носили. Мы увидели бы женщин в платьях уипиль из хлопка ручной обработки, окрашенного кошенилью, в шелковых кимоно, сибори, окрашенных индиго, нанайских костюмах из рыбьей кожи, кубинском текстиле из пальмового волокна, вышитого сложными геометрическими узорами и окрашенного веществами из сердцевины тропических деревьев, русских крестьянок в льняных сарафанах, вышитых фиолетовыми нитками, которые красили с помощью местных лишайников. В ткани мы нашли бы следы флоры и фауны тысяч географических регионов: колючую шерсть хердвикских овец, которые пасутся на камбрийских скалах в Северной Англии, идеальную для местного твида. Красители из лишайников, раковин, коры, индиго, шафрана, корней и насекомых. Даже конструкции и узоры одежды показались бы нам удивительными с их особыми плетениями и петлями, влиянием нумерологии, защитными молитвами и клановыми символами, популярными мотивами и индивидуальными вкраплениями. Локальное производство тогда еще сосуществовало с торговлей. А мелкие текстильные производства процветали у всех сельскохозяйственных народов мира.

В нынешних условиях, поедем мы в Англию или Россию, Китай или Мексику, Кению или Уругвай, мы увидим футболки, джинсы, куртки и юбки, сделанные в большинстве своем из двух материалов: хлопка и нефти. В то же время промышленность, выпускающая их, стала куда более централизованной, сосредоточившись в руках нескольких мегакорпораций. В 2019 г. мировые ритейл-продажи одежды и обуви достигали объема в 1,9 триллиона долларов. Он вдвое превышает объем продаж бытовой техники и в четыре раза – оружия. Капитализация компании Nike в четыре раза больше, чем у Ford Motor Company. А то, что некогда являлось самым распространенным в мире искусством – изготовление текстиля, – у ремесленников отнято, и уже давно.

В доиндустриальный период, по оценкам антропологов, люди посвящали одинаковое количество рабочего времени изготовлению одежды и изготовлению пищи. Невозможно переоценить масштабы изменений, которые произошли в нашей повседневной жизни, когда текстильное производство перекочевало оттуда на фабрики. Два мира, разделенные этим моментом, разительно отличаются друг от друга – примерно так же, как два вида ткани.

Современная одежная индустрия стоит дорого, а вот одежда, которую она выпускает, – нет. Между 2000 и 2014 гг. производство одежды в мире выросло вдвое. Это стало возможно потому, что одежду теперь выбрасывают. За прошедшие пятнадцать лет покупатели начали приобретать в среднем на 60 % больше одежды, чем раньше, но носить и хранить ее вполовину меньше. К 2017 г. на земле каждую секунду уже сжигалось или выбрасывалось на свалку по одному грузовику старой одежды (более 2,6 тонн).

Минусы «быстрой моды» известны давно: они заключаются в отравлении окружающей среды и эксплуатации рабочих. Проблемы эти не новы. Новым является их масштаб. Работа в текстильной и, в частности, одежной промышленности считалась опасной с самого начала индустриализации, но три четверти катастроф с человеческими жертвами в одежной промышленности произошли в 2010-х. Текстильное производство веками загрязняло окружающую среду, но сегодня оно ответственно за одну пятую сбросов сточных вод и одну десятую глобального выброса углерода.

«Быстрая мода» не возникла из ниоткуда в 1990-х, когда вошел в обиход сам этот термин. Проблеме не тридцать лет, а много веков, и сейчас мы сталкиваемся просто с новым ее симптомом. Мне хотелось исследовать ее корни и выяснить, какой могла бы быть наша нынешняя текстильная система.

Эта книга не является всеобъемлющей историей текстиля, его производства и важности для всего мира. Скорее, мне хотелось рассказать о том, что я узнала, о том, как мы перешли от изготовления тканей для собственного употребления в рамках домашнего хозяйства к одежде, которую поставляет нам хитроумная и безжалостная система, отлучившая человека от творчества, от земли, от его прав как потребителя и как работника.

Отнюдь не для каждого, кто не шьет сам, сейчас ясно, что одежду делают люди, а не машины. Собственно, я сама до того, как начала шить – мне тогда было девять лет, и я хотела скопировать блузку кремового цвета, которую носит персонаж Дженнифер Коннели в «Лабиринте», – не сознавала, что одежду шьют. Согласна, звучит абсурдно. Помню, однажды я присутствовала при том, как молодому парню, выросшему на Манхэттене, объясняли, что, если посадить в землю яблоневое семечко, вырастет яблоня. Такие вещи возможны только в культуре, максимально удаленной от сельского хозяйства и промышленности, – то есть нашей современной. Как только я начала шить, одежда превратилась в моих глазах в набор трубок и плоских деталей: двухмерная ткань, облекающая трехмерные тела, пронизанная отверстиями, с пришитыми пуговицами, со складками и сборками, подрубленная по краям, где проходят кромки. Изготовление одежды требовало, чтобы я проверяла, как трубка рукава присоединится к трубке топа, чтобы обеспечивать свободу движений плечевого сустава. Я стала понимать, что пройма для головы должна быть достаточно большой, чтобы в нее пролезала наша твердая «тыква», а еще на ней нужна застежка, чтобы ворот облегал шею. Я увидела в одежде особую разновидность скульптуры, повторяющей формы тела и одновременно трансформирующей их: сборчатый рукав, чтобы рука стала похожей на крыло, расклешенная штанина, чтобы нога приобрела соблазнительную форму колокольчика. Эксперименты с шитьем научили меня ценить одежду, а с ней – искусство и труд, которые вложены в каждую вещь.

И я научилась ценить ткань, когда попыталась сделать одежду не из нее.

Подростком я частенько бунтовала. В один из дней незадолго до наступления Нового 2002 года я заявила, что человечество слишком узко подходит к выбору материалов для одежды, настаивая на том, что она должна, как в начале времен, делаться из ткани, хотя в действительности существует масса других вариантов. Я предложила, чтобы на новогодней вечеринке мы с друзьями все были одеты только в бумагу.

Мы собрались дома у Лайлы, в конце проселка, ведущего к пруду Тисбери Грейт, на берегах которого паслось принадлежавшее ее семье стадо овец. Моя семья тоже держала овец до того, как мы переехали в Массачусетс из сельскохозяйственного Вермонта в 1995 г. Всей компанией мы с самого утра приступили к работе, для начала вывалив на пол огромную кучу газет, журналов и оберточной бумаги. Ханна использовала только обложки Vogue и прозрачный скотч; она попросила своего парня Колина подрезать ей подол ножницами, и он укоротил его так, что едва не стала видна ее задница. Люк смастерил себе очаровательный костюм из газет. Лайла сделала юбку в складку из глянцевых рекламных вкладышей, а сверху приспособила радужный картонный круг, служивший игровым полем для «Конфетной Страны», расположив его точно на солнечном сплетении, откуда к плечам расходились полоски белой бумаги для принтера. Кейт соединила несколько концентрических бумажных колец широкой полосой спереди. Я соорудила платье из газет и серьги из трубок от туалетной бумаги. Мы все потрудились над прическами.

На вечеринке в наших костюмах обнаружился дефект. Они рвались. Все началось, когда мы вылезали из машины, и продолжалось, пока мы танцевали, садились, вставали и просто поднимали руки. Домой мы ехали едва ли не голыми. Тот опыт внушил мне уважение к ткани.

Одежду делают из ткани. Ткань можно делать из растений (хлопка, льна), животных (овец, шелковичных червей) и, начиная с XIX века, из синтетических материалов, в частности целлюлозы, которую сначала растворяют, а потом превращают в волокна (вискоза), или различных химических комбинаций нефти (нейлон, спандекс, полиэстер).

Эта книга начинается с истории льна. C периода палеолита и до XIX века жители Северной Европы одевались в ткань, которую сейчас носит преимущественно элита: лен. Старейшая ткань, обнаруженная при археологических раскопах, состоит из льняных или схожих со льном растительных волокон, и первая глава посвящена возникновению этой ткани. В большинстве культур ткачество и шитье считалось женской работой. Сегодня женщины по-прежнему составляют две трети рабочей силы в текстильном производстве. Стоимость женского труда и зарплаты женщин сформированы текстильной промышленностью и наоборот, поэтому первая глава рассказывает об использовании женской рабочей силы на заре индустриального производства текстиля.

Следующим идет хлопок. Хлопок потребляет огромное количество воды и удобрений – на него уходит почти 20 % всех пестицидов, применяемых в мире. Во второй главе я рассказываю, как посещала регионы, где хлопководство привело к экологическим катастрофам и где колониальные режимы заложили условия для современного индустриального устройства. Хлопковая промышленность обращается со своими работниками так же немилосердно, как с землей. Хлопок стал причиной колонизации Индии, возникновения рабства на американском Юге и современного экологического геноцида уйгуров в Синьцзяне на западе Китая.

Третья глава – о шелке. Шелк – практически синоним роскоши, и в этой главе рассказывается о роскошной одежде и ее роли как маркера общественного статуса. Человечество склонно к выстраиванию иерархий, и политика проявляется не только в одежде, но и в ловком манипулировании как модой, так и текстильной торговлей. В третьей главе рассматриваются связи между властью и иерархией, от Древнего Китая до Людовика XIV и современных глобальных брендов.

Четвертая глава посвящена истории синтетики. От Великого шелкового пути мы переходим к современным торговым связям и режимам, прослеживая историю синтетических материалов в XX и начале XXI века В период с 2000 по 2008 г. материалы, сделанные из продуктов нефтепереработки, вытеснили хлопок с позиции самой распространенной ткани на планете. В предыдущем веке одежная промышленность на время освободилась из теней подрядных производств, но быстро вернулась к ним с одобрения правительств, закрывавших глаза на нарушение прав рабочих. Сегодня из-за доступности синтетических тканей и низкооплачиваемой рабочей силы производится огромное количество дешевой одежды, которая, как фастфуд, не приносит ничего хорошего ни земле, ни людям, выпускающим ее.

Наконец, в истории шерсти мы наблюдаем за тем, как некогда распространенный больше других материал идет сейчас в авангарде радикальных текстильных экспериментов. Эти эксперименты направлены одновременно на возрождение ремесел и поиск способов применения текстильного оборудования на пользу человеку, а не в ущерб ему. В этой главе речь идет о процессе регенерации, опирающейся на малые производственные модели. Там же рассказывается о людях, которые помогли мне больше узнать об одежде и связях между человеком, его работой, предками и землей.

Нет такой составляющей человеческого опыта, исторического или современного, которой не касалась бы история одежды. История одежды – это одновременно история стремления человека к теплу, и обе они связаны, в свою очередь, с историей человеческих миграций. Исследователи считают, что люди начали носить одежду сразу после того, как лишились шерстяного покрова, и что именно благодаря одежде человек смог мигрировать за пределы Африки и пережить Ледниковый период. Одежда не только помогала миграции, но и провоцировала ее: в XVI веке первые попытки европейцев проникнуть на территорию нынешних США и Канады были вызваны стремлением покупать у коренного населения шкуры.

Текстильная промышленность влияет на политику правительств и состояние окружающей среды. На мануфактурах выстраивались целые экономики. Наше повседневное взаимодействие во многом зависит от одежды и ее бесчисленных сигналов, неважно, покупаем ли мы билет в метро, собираемся на выпускной вечер или решаем, к какому классу принадлежит незнакомец. Вирджиния Вулф говорила, что одежда «меняет наш взгляд на мир и взгляд мира на нас». Носитель социальных кодов, одежда создается с использованием ресурсов, рабочей силы и денег. Понимание взаимосвязей между ними отражает нашу способность ориентироваться в разнообразных иерархиях. Расшифровка этой системы – нашей одежды и того, как она развивалась, – может помочь изменить наш взгляд на мир.

В этой книге репортажи сочетаются с историческими исследованиями. Хотя я много поездила в ходе ее написания – в Китай, Вьетнам, Гондурас, Индию, Англию и по США, – история и репортажи направлены преимущественно на понимание роли США в выстраивании глобальной сети текстильной торговли, которая охватывает ныне весь мир. Одновременно здесь рассматривается и этика этой торговли – этика, к которой США, несмотря на все славословия, остаются глухи. Обрушение одежной фабрики в Дакке в 2013 г., при котором погибла тысяча рабочих, заставила европейских потребителей объединиться в давлении на бренды, многие из которых предприняли в результате конкретные и значимые шаги по предотвращению будущих катастроф. Однако в США таких действий предпринято не было, равно как не последовало и значимого ответа от американских брендов, например The Gap или Walmart, которые продолжают работать по-старому.

За те годы, которые я посвятила исследованиям, мне открылось немало печального и немало прекрасного. Я познакомилась с людьми, которые находят возможность производить ткани на собственных условиях, отстаивая право делать нечто и полезное, и красивое. Первое интервью дал мне Джей Ардей на шерстопрядильной фабрике «Фингерлейкс» – он изобрел способ переделывать текстильное оборудование начала XX века для чесания и прядения шерсти, поступающей от владельцев маленьких стад овец. Таким образом овцеводы получают возможность вязать и ткать из шерсти собственного производства. Дальше я встретилась в Фениксе с женщинами навахо, которые изучали традиционное ткачество на курсах, восстанавливая преемственность поколений, нарушенную расистскими политиками ассимиляции. Я посетила магазинчик на шоссе I-80, где торгуют шерстью, окрашенной с помощью местных растений. Пообщалась с фермерами в Камбрии, которые разводят овец с учетом геологии региона и стараются соблюдать экологические принципы. Познакомилась с Рэббит Гуди, которая владеет собственной мастерской в штате Нью-Йорк и управляет ей в традициях социалистических кооперативов XIX века.

Ткань часто используется как символ взаимоотношений между людьми: мы говорим о «социальной ткани», обществах, «разрываемых на части», или смыслах, «зашитых в послании». Ткани и одежда, с которыми мы находимся в самом тесном контакте от колыбели до могилы, связывают нас с теми, кто сшил нашу одежду, хоть мы никогда и не встречались. Эту связь между изготовителем и потребителем порой бывает трудно расшифровать, но я надеюсь, что моя книга поможет вам в этом.

Ребенком я обожала передачу «Мистер Роджерс», где детишек в одну неделю водили на фабрику зубной пасты, а в следующую – на производство карандашей. Мне нравилось узнавать, откуда берутся предметы повседневного обихода, но происхождение одежды оставалось для меня загадкой. Я решила, что так быть не должно. Отчасти как ответ на тот импульс, на то стремление узнать, откуда возникают вещи, появилась на свет моя книга. В конце концов одежда не поступает готовенькой с фабрик или из стран, указанных на этикетках. Она происходит из нашей истории.

Лен

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

В английской системе мер 1 ярд² = 0,83613 м² (Прим. ред.).

2

1 фут = 0,3048 м (Прим. ред.).

3

Бушель – мера емкости сыпучих тел, которая в Англии равняетя 36,3 л, в США – 35,2 л (Прим. ред.).

4

1 акр = 4046,86 м² (Прим. ред.).