Учитель истории. Вдохновенный

© Юлий Софронов, 2026

© Издательский дом «BookBox», 2026

В здании исторического факультета царило оживление: комсорг курса ставил в аудитории магнитофон. Проверял качество звука, громкость, порядок записей. Среди возбуждённых голосов студентов то и дело прорывались слова комсомольской песни: «Забота у нас простая, забота наша такая: жила бы страна родная, и нету других забот…»

В углу аудитории перед доской было укреплено знамя комсомольской организации факультета. Расставлены стулья, столы для президиума накрыты красной бархатной скатертью, на столе на стеклянном подносе стоит графин с водой, стаканы.

Сегодня встреча студентов с одним из первых выпускников исторического факультета. На доске был прикреплён кнопками плакат: «Истфак – 50 лет». Ребята заметно волновались. В их юных головах с трудом укладывались эти «пятьдесят лет».

Приближался назначенный час. В аудиторию быстро вошёл декан и, обращаясь ко всем, произнёс: «Ребята, гость пришёл. Сейчас они с ректором придут сюда».

Декан занял место за столом президиума с краю. Он тоже поглядывал на часы и махнул комсоргу рукой: «Включай!» Петя, он же комсорг, студент пятого курса, весьма уважаемый и ребятами, и администрацией факультета студент, претендующий на красный диплом, включил магнитофон. Ребята начали вставать со своих мест. Начиналось комсомольское собрание-встреча с выпускником исторического факультета 1941 года. Когда открылась дверь, курс уже дружно пел: «И снег, и ветер, и звёзд ночной полёт… Меня моё сердце в тревожную даль зовёт…» Вошедшие в аудиторию ректор и пожилой мужчина в костюме военного образца цвета хаки, с орденскими планками на груди и медалью «25 лет Победы», встали по стойке смирно возле столов, застеленных красной материей, и тоже подхватили припев: «Меня моё сердце в тревожную даль зовёт».

Отзвучали последние аккорды песни, и комсорг Петя выключил магнитофон.

Ректор взял слово: «Дорогие ребята, комсомольцы, разрешите и мне, как бывшему комсомольцу далёких сороковых, присутствовать на вашем собрании-встрече и представить вам гостя – комсомольца двадцатых – тридцатых годов Егора Максимовича Винокурова».

Ректор, пожилой моложавый мужчина, на историческом факультете преподавал философию, и ребята, честно говоря, его побаивались. Он продолжил: «Я поступил на рабфак при учительском институте и встречал меня как раз Егор Максимович. Он был старше многих из нас, поступивших на рабфак после окончания школы-семилетки. До поступления в институт он уже отработал в школе лет десять, но какие это были тяжёлые годы становления нового строя, развития народного образования, развития и совершенствования письменности родного языка, об этом он сам вам расскажет».

В аудитории нависла тишина: студенты растерянно молчали. Для них были большой неожиданностью эти слова ректора. Видя замешательство студентов, ректор сказал Пете: «Комсорг, ведите собрание».

Дальше Петя огласил повестку дня: юбилейная встреча, посвящённая 50-летию первого выпуска исторического факультета. Ректор и гость заняли места за столом президиума, президиум был избран, в него вошёл также и декан. И комсомольское собрание, посвящённое пятидесятилетнему юбилею первого выпуска началась.

Конечно, и встреча, да и само мероприятие было посвящено профессии учителя, скорому выпуску, подготовке к выпускным государственным экзаменам и направлению выпускников на работу в школы по решению комиссии по распределению.

Ректор продолжил воспоминания: «Для нас всех – и слушателей рабфака, и студентов пединститута – сорок первый год стал определяющим в жизни: мы, недавно закончившие школу, только пришли учиться на рабфак при учительском институте, а старшие ребята сдавали сессию, студенты выпускного курса готовились, так же как и вы сейчас, к выпускным экзаменам».

Ректор взял в руки длинную деревянную указку и обратился к комсоргу: «Петя, покажите фотографии, которые удалось найти». На экране, развёрнутом вдоль доски, слайдоскоп начал воспроизводить фотографии из далёкого сорок первого года… Молодые, то чересчур серьёзные, то улыбающиеся лица: вот застыла группа ребят в костюмах, двое в гимнастёрках военного покроя с приколотыми значками Осоавиахима, «Ворошиловский стрелок».

Кто-то негромко спросил: «А вы-то где здесь?» Ректор указкой показал на худенького юношу в тёмной косоворотке с комсомольским значком: «Это я и есть». На другой фотографии фиксажем было аккуратно написано: «Выпуск июнь 1941 год». С фотографии на ребят смотрели молодые лица. Среди них разглядели и Егора Максимовича с пышной, зачёсанной назад шевелюрой, в габардиновой гимнастёрке и брюках-галифе, начищенных хромовых сапогах.

До войны полувоенная форма была в моде. Юноши, заказывая её пошив, становились как бы взрослее, держались серьёзными, подтянутыми.

Сам Егор Максимович долго и внимательно рассматривал фотографию. Да, это был тот самый курс, из того самого июня. Он вспомнил, как они, ребята, собирались фотографироваться своим выпускным курсом. Он как раз ходил в город в ателье, чтобы договориться о дне и времени съёмки. Ребят-то надо было ещё собрать – не все жили в общежитии института, кое-кто жил в городе на квартирах. Кроме этого, уже шли консультации к экзаменам. И договорился. И собрал. И пришли почти все. Фотограф долго расставлял и рассаживал ребят, включал и выключал лампы, что-то поправлял, просил смотреть в объектив, обещал «птичку»… Это было где-то за неделю до последнего госэкзамена и, соответственно, диплома. Экзамен был назначен на 25 июня. Эта дата и в дипломе написана – не забыть!

Егор был одним из самых старших ребят, он пришёл на рабфак ещё в 38 году по комсомольской путёвке и рекомендации райисполкома.

Отзвуки времени

Егор Максимович одёрнул по-солдатски китель, поправил орденские планки, бережно выровнял ромбик «Отличник народного просвещения РСФСР» и начал своё выступление, внимательно вглядываясь в молодые лица выпускников:

– Уважаемые коллеги, вы ведь скоро выпускаетесь и идёте «сеять разумное, доброе, вечное»!.. Я родом с Колымы и всю жизнь проработал в северных колымских районах. Поэтому меня и интересовали события, происходившие на колымской земле и оказавшие влияние не только на мою судьбу, но и на судьбу северных народов.

Мы счастливы, что жили в это время и время выбрало нас, вдохновило на свершения, ставшие теперь историей!

Многие семьи, в том числе и моя, жили по отдалённым наслегам, возле реки или озера, чтобы можно было хотя бы рыбой запастись в достатке. У нас были несколько коров и пара лошадей. Хозяйство небольшое, но позволявшее семье не голодать. Мясо добывали сами, ходили в тайгу, промышляли пушного зверя, потом отец ездил в город и менял шкуры на продукты. Детей было шестеро. В Гражданскую войну не раз налетали белобандиты, увели лошадь, зарезали корову, забрали запасённые для обмена шкуры. Отец пытался что-то им говорить, показывал рукой на нас, детей, но это их не смутило. Сложив всё награбленное на наши же сани, бандиты ушли в тайгу. Я хорошо помню, как к нам в наслег пришли красноармейцы, на конях с красным флагом, на санях привезли продукты, которыми поделились с нами. Нам, детям, накололи куски голубоватого сахара, и мы с удовольствием грызли его и запивали самым настоящим чаем, а не настоями из трав. Они были, в отличие от белых, добрые, весёлые. Привозили с собой газеты, читали их вслух, собрав всех людей в юрте, показывали нам книжки с картинками, которые до этого для нас были просто диковинкой из другого мира. Они нравились нам. Вот тогда я впервые увидел и услышал гармошку. Один из красноармейцев лихо и весело играл и бодро пел незнакомые нам песни. Иногда он, вполголоса напевая, тихо играл что-то, медленно водя пальцами по белым клавишам-кнопкам, грустно положив голову на гармонь, наверное, пел о далёком доме, оставленном им. Именно от них я впервые услышал слова, которые прямо в душу запали: «Мы наш, мы новый мир построим…» Они и определили вектор моей жизни. Я не знал тогда, что такое «Интернационал», но слова песни волновали душу… особенно когда красноармейцы пели вместе – это было сильно, грозно, звало куда-то вдаль. Содержание, смысл и глубину этих слов я начал понимать позже, когда через несколько лет по поручению комсомольской организации сам отправился строить новый мир – учить людей грамоте.

Конечно, вы знаете, как результат царских реформ, проводимых Столыпиным, был разработан проект земской реформы. Данный проект предусматривал отказ от сословного принципа выборности уездных земств и создание волостного всесословного земства как основы самоуправления.

Так, в 1907–1908 годах в северных районах впервые были проведены выборы князя для организации местного самоуправления: из зажиточных семей выбирались мужчины на небольшой срок.

До 1907 года наслегами управляли наследственные князья, конечно, они не были крупными богачами: сами занимались охотой, животноводством, – просто жили зажиточно по колымским меркам. Неизвестно, держали ли они слуг (батраков-хамначитов) или нет, но у них было много бедных родственников, которых они привлекали к сезонным работам: сенокос, охота, рыбалка, заготовка леса. Жили эти родственники рядом с ними, и государственные повинности исполнялись… Другими словами, люди, проживавшие в северных районах империи, уже до революции имели некоторое представление о народовластии, о формировании местного самоуправления. Пётр Аркадьевич Столыпин в интервью корреспонденту саратовской газеты «Волна» произнёс слова, вошедшие в историю: «Дайте России двадцать лет внутреннего и внешнего покоя, и вы её не узнаете». Времени не хватило, мира.

С началом Первой мировой войны на дальнем Севере стало не до выборов. Однако весной 1917 года выборы наслежного князя всё-таки прошли по старым, ещё царским, законам. Народ избрал на должность князя своего представителя, которого знали все в округе. Им стал выходец из простого народа Омук [1] Василий. Он был из своих. Умел и работать, и организовывать людей на исполнение поручений власти, а так как был не богат, не имел своего хозяйства, имущества, кроме небольшого, поставленного своими руками балагана, в котором и жил, ходил в город на заработки.

Где-то в центре России свершилась революция, новая советская власть набирала силу. Но до наслегов доносились лишь отдалённые отголоски доселе небывалой классовой борьбы.

Василий и грамотой владел, поэтому и был неплохим кандидатом в выборные старшины. Он умел как-то интуитивно регулировать местные вопросы. Исполнял и доводил до людей волю власти. От него людям излишних притеснений не было и при старой власти, и, когда приходили белые офицеры, Василий мог разрешать и их вопросы в части провизии: собирал и мясо, и рыбу, шкуры, сено для фуража.

В годы своего «княжения» Василий зимой жил у братьев, помогая им по хозяйству, хлеб даром тоже не ел: так же, как все мужчины, охотился и рыбачил, приносил и песцов, и соболей на продажу, и шкуры медведя, лося. А на лето уходил в батраки: работал по найму то по наслегам, то уходил в город, где за работу платили немного, но деньгами. И это позволяло Василию жить и смело смотреть в глаза людям. Итак, когда пришла новая, советская власть, Василий стал первым, теперь уже советским, избранным председателем Совета бедноты наслега.

Время настало нелёгкое. Город голодал. Кормильцев-добытчиков не стало: кто ушёл с красноармейцами, кого белые с собой забрали, кто в тайге спрятался. Городская власть обратилась к наслежным Советам за помощью продовольствием. Проходивший отряд, пришедший с Охотского моря, передал Совету несколько мешков муки, крупы, соль, пару головок сахара.

Омук Василий мотался на старенькой лошадёнке по тогоям, убеждал земляков, глав родов и семей помочь городу продуктами. Что-то добывал и сам.

Все собранные продукты Василий, чувствуя ответственность за возложенное на него старшинство, переправлял в город.

Ни в городе, ни в округе для поддержки местных Советов не было ни отрядов ЧОН [2], ни тем более регулярных отрядов Красной армии. И в северных районах вновь подняли головы белогвардейцы. Объявился самозваный «князь» – тойон, белогвардейский офицер, сбежавший от Красной армии из Приморья поручик Деревянов. Со своим отрядом он пришёл со стороны Охотска, и его путь сопровождался грабежами, насилием, жестокими казнями представителей новой власти и сочувствующих им. Конные разъезды Деревянова налетали на стойбища, уводили лошадей, вырезали скот, иногда забирали с собой девушек и молодых женщин. Глав семей, которые пытались защищать свои дома, беспощадно карали: выгоняли людей из домов и хижин, балаганов и юрт, мужчин раздевали донага и пороли плётками, а самых твёрдых – шомполами, требовали, чтобы люди разносили по отдалённым наслегам слухи о новом «князе-тойоне», о создании своей территории.

Деревянов обосновался в селении Аллаихе, начал укреплять своё «войско», обязывал старшин направлять к нему на службу юношей с лошадьми, одеждой и провиантом, требовал строгой дисциплины, ввёл для вновь мобилизованных военную подготовку: проводились занятия по стрельбе, изучали оружие, учились ходить строем, нести караульную службу, проводил сбор провианта, направляя отряды на север и на Чукотку.

«Войско» было разномастное, кто во что одет… Те, кто пришли вместе с Деревяновым, бежали от Красной армии кто из-под Иркутска, кто пристал от Охотска, многие носили ещё форму, которая сохранилась. Многие шинели уже заменили на полушубки или носили душегрейки, сшитые из шкур. У некоторых на плечах красовались погоны: у кого настоящие то ли Сибирского войска, то ли колчаковские, некоторые изготавливали погоны сами из рогожи. Молодые мужчины, насильно увезённые из своих стойбищ, станов и наслегов, не привыкшие к муштре, зачастую просто исчезали в ночной зимней тайге, нередко прихватывая с собой оружие и патроны. За ними посылали погоню, но она почти всегда возвращалась ни с чем – попробуй найти в тайге или в тундре человека, для которого бескрайние заснеженные просторы – дом родной: он не потеряется и не пропадёт, не замёрзнет, а даже старослужащие не могут потягаться с местными юношами в умении выжить в суровых условиях. Поиски далеко и не заходили, так как могли вернуться красноармейцы. Тем не менее это «войско» представляло угрозу и новой власти, и тем, кто начинал работать в Советах.

Омук Василий собирал провиант, организовал заготовку сена для лошадей и вывез его в тайгу, чтобы белобандиты не нашли. В Среднеколымске работал лепрозорий, в который также требовались и продукты, и фураж для лошади. Местные Советы собирали что могли и направляли в город, но собранные караваны доходили не всегда: налетали и уводили белобандиты, да мало ли разбойничавшего люду бродило в те годы по тайге.

В марте – апреле 1924 года в наслег прискакал деревяновский офицер Одьойоон. Лошадь под ним была явно не кавалерийская: скорее всего «защитники веры, царя и Отечества» отобрали её у кого-то из местных в северных районах или на ней хозяин бежал от красноармейцев откуда-нибудь от Иркутска. Седло тоже было не армейское, а скорее самодельное и тоже неаккуратное. За плечами посланца болталась на обычной волосяной верёвке старая берданка. На крупе просматривалось неаккуратно поставленное и неизвестное местным тавро. Да и сам он был одет не по-офицерски: белогвардейские офицеры старались носить хоть и старую, но форменную одежду, многие сохраняли и свои кителя, и свои погоны, и даже свои награды за службу, гордо носили Георгиевские кресты, полученные ещё за участие в империалистической (Первой мировой) войне. На посланнике же была гражданская одежда: поношенные брюки, застиранная солдатская гимнастёрка, растоптанные валенки, из голенища одного из которых торчала рукоять то ли нагайки, то ли самодельной плётки. На голове была шапка в форме малахая, мехом наружу. На кожаном сыромятном ремешке через шею висели меховые рукавицы. Но, соскочив с коня, он гордо взял в одну руку два белых засаленных погона с одной красной полосой. Он помахал ими перед собой и предъявил Василию «документ», подписанный Деревяновым. Этим «документом», заверенным печатью с орлом, удостоверялось, что он, Василий, за помощь красным и неисполнение приказов военного командования арктического района в лице поручика Деревянова низложен с должности князя, а старшиной назначен офицер арктического войска Одьойоон, коим уже направлено командованию триста пудов мяса. Кроме этого Деревянов требовал от наслега поставить военному командованию тысячу пудов мяса и отправить его в Аллаиху. Одьойоон заявил Василию: «Господа офицеры конину не едят, поэтому половину мяса следует отправить говядиной». Посланника оставили в промёрзшем балагане, дали немного дров, чтобы не замёрз – в свои избушки никто не принял.

Василий созвал в одном из летников старшин и глав семей из соседних тогоев и довёл до них требование «князя» арктического района поручика Деревянова. Посовещавшись с земляками, все пришли к выводу, что Деревянову ничего отдавать не будут. Ведь если забить всех коров и лошадей, то до лета они и их семьи просто не доживут. Запасов продуктов практически нет, ружья есть, но нет патронов, винтовки и карабины забрали белобандиты да молодёжь, которую увели белые с собой. От белых можно уйти всем вместе на летние пастбища – там есть балаганы, запасы сена, кое-какие снасти – до лета проживём, не найдут. А найдут, чем-нибудь да отобьёмся.

Делегация из старших мужчин во главе с Омук Василием отправилась к Одьойоону и выразила ему откровенное недоверие: «Ни тебя, ни твоего „князя“ Деревянова мы не выбирали. Сейчас и время другое, да и власть в стране другая. У нас народный Совет, и Василий – его председатель. А ты-то кто?» Посланец Деревянова кричал на мужчин, тряс перед ними «документом с орлом», белыми погонами, заявляя, что теперь он «старшина» и назначен большим белым «князем» поручиком Деревяновым, который теперь на всём Севере самый главный: он и власть, и судья, «у него и тюрьма есть в Аллаихе, и солдат много». «А красных давно уже нет, Деревянов их всех побил, Советы по всем наслегам разогнал. Всех, кто за красными пошёл, помогал им или сочувствовал, – кого выпороли плётками, некоторых шомполами. Кого-то посадили в тюрьму. Там и сидят до сих пор. Несколько станов сожгли. Если не привезут выкуп – их тоже накажут, наверное, расстреляют». В ярости от непонимания, Одьоойон выкрикнул, что самых непокорных накажут тоже сильно: «Красных не ждите. Их посланников Деревянов недавно расстрелял». (Скорее всего, он имел ввиду небольшую группу агитаторов во главе с Василием Котенко, зверски замученных и расстрелянных белобандитами.) Люди слушали его крики молча.

Да, слухи по тайге летели и о белых на Севере, и о том, что отряд Малиновского ушёл в Иркутск, и о том, что представителей новой власти, которые агитировали по наслегам и не очень давно прошли зимним путём на Север народную власть устанавливать, зажиточные из кочевых связали и привезли к Деревянову. Белые их долго пытали, потом согнали местное население и на глазах людей расстреляли. Они были молодые, смелые. С ними шли тоже молодые ребята из Якутска, которые говорили и на родном для местных якутском языке, и на русском. Эти ребята понравились местным. От них веяло спокойствием, верой в то, что они делают. В местностях, где они останавливались, был порядок, они ставили небольшие домики, в которых жили сами, потом в них работал Совет. Они брали провизию, но всегда или оставляли деньги, или давали документ с печатью, или делились с мужчинами патронами. В одном тогое переночевали в доме у местного: у него было много детей, много родственников хозяина. На всё про всё одна лошадёнка и корова, старые сани для перевозки дров или сена. И то хозяин и мяса сварил, поделился крупой для похлёбки, и рыбы настрогал. Принял, в общем. Разговорившись с ним (кстати, на русском, но вставляя якутские слова, и они понимали друг друга!), молодой светловолосый и голубоглазый командир велел бойцу принести винтовку, которую тут же отдал мужчине вместе с патронами в подсумке: «Это тебе от новой власти. До весны хватит, наверное? Может, лося, оленя добудешь, семью накормишь. А весной в город пароход придёт, привезёт и муку, и крупу, и чай, ружья, может ещё что». Он, видимо, и сам не знал, что будет в том пароходе… Но точно знал, что он придёт. «А ты придёшь в Совет и скажешь, что красный командир тебе это сказал». И оставил ему небольшой свёрнутый листок бумаги, что-то на нём написал: «Бумагу в городе в Совете покажешь».

Неразговорчивые мужчины возражали посланнику: «Какой ты нам старшина, у нас есть Василий, мы его избирали! А ты какой офицер?! Настоящие офицеры вон какие важные, а у тебя и формы-то настоящей нет». «Вот вернусь в штаб, дадут новую форму!» – яростно нападал на людей посланник. Но в ходе громкой беседы он так сильно размахивал руками, что из ножен кортика выпала его рукоять, а самого клинка не было. Одьойоон сильно разозлился, кричал: «Смирна-а-а!» Но по нему было видно, что ему и самому не совсем ясен смысл выкрикиваемых им команд, которых он наслушался в лагере Деревянова, когда на расчищенном от снега озере маршировали вновь мобилизованные солдаты и их строили для приветствия командира. После выпадения рукояти кортика интерес и к посланнику, и к бумаге, привезённой им от Деревянова, у людей сразу же совсем пропал.

От имени схода Василий сказал: «Одьойоон, люди решили, всё! Белым продукты больше не дадим. И пугать нас не надо. Мы теперь тоже и голос, и свою, народную власть, имеем. Царя – нет, орла – нет! Печать теперь тоже другая – с серпом и молотом. Так что иди с Богом!»

Тем не менее они, северные приветливые, добродушные люди, посланника покормили, позволили переночевать, задали его лошади сена и рубленых веток, чтоб жевала ночью. И с утра Василий вывел Одьйоона за пределы участка, показал в сторону севера, сказал: «Тебе туда!» – и махнул рукой в нужном направлении. Добавил, что через шесть кёс [3] будет зимовье, там заночуешь, а там уж сам найдёшь дорогу домой. На Хотугу сулус [4].

Лошадь рысцой понесла Одьойоона на север.

Затерянный в снегах непокорённый наслег жил своей жизнью.

А посланник Одьойоон в стан Деревянова не вернулся.

Слухи доносились, что ушёл он на север, к семье своей. Откочевал, видно, или в тундру, или на Чукотку. Но больше о белом офицере Одьойооне никто не слыхал. А потом о нём забыли вообще.

Вскоре пришедшие красноармейские отряды и отряды ЧОН разгромили белобандитов Деревянова: часть взяли в плен, непричастных к казням и мародёрству отпустили по домам, некоторых отправили в Иркутск под суд военного трибунала. Местные тоже разошлись по домам. Часть офицеров ушли на Чукотку, а оттуда, возможно, в Америку.

Летом в город пришёл-таки пароход, привёз и продукты, и одежду, и книги детям. Начиналась новая жизнь.

Ликбез

Егор Максимович негромко продолжал своё повествование. Перед ребятами открывалась живая история родного края:

– Мы учились в школе, создали комсомольскую ячейку, изучали труды Ленина, занимались политическим самообразованием. Помогали Совету, доводили решения Совета до наслегов, проводили субботники: заготавливали дрова для школы и больницы, косили сено. В общем, дел хватало. Ведь надо было ещё и себя прокормить, помочь своим семьям…

Как-то осенью секретарь комсомольской ячейки попросил Егора прийти к нему, Егор пришёл, они обсудили последние новости с большой земли. Секретарь дал Егору несколько свежих газет. И сказал: «Ты активный комсомолец, грамотой владеешь. Принято решение комсомольской ячейкой направить тебя по наслегам Колымы для ликвидации неграмотности среди населения. У нас в городе-то большинство взрослого населения неграмотны: ни читать, ни писать не умеют, счёту не обучены. А мы им политграмоту». Егор ответил, что он и сам-то недавно научился читать и писать по-русски, с арифметикой, да, неплохо, но этого мало, у него самого всего лишь полных пять классов наберётся. На что секретарь ответил: «Чтобы построить новую жизнь, все должны быть грамотные. Твоя задача за три – четыре месяца научить взрослое население и детей в каждом кочевье, стойбище, наслеге, в которые придёшь, хотя бы читать и понимать, что пишут в газетах, уметь считать и написать своё имя».

На следующий день Егор пришёл к секретарю. Теперь уже оба были серьёзны: секретарь протянул ему сложенный вчетверо лист бумаги с напечатанным на пишущей машинке текстом и красной печатью и сказал: «Егор, вот тебе мандат, в котором изложены твои полномочия на обучение всего неграмотного населения, проведение занятий со взрослыми по политическому самообразованию. Все представители местных Советов, главы родов и старшины на местах должны тебе оказывать всякое содействие. А именно: предоставить место для жилья и обучения, где ты будешь учить взрослых и детей, по возможности обеспечить тебя едой». При этом он вручил Егору документ, расписался в нём, затем протянул несколько газет «Знамя», несколько карандашей: «Писать не на чем, поэтому сразу и читать, и на полях писать учить будешь. Букваря тоже нет. Учить будешь на русском языке, мы видели, что там, в Букваре [5], латинские буквы. Учи сразу русскими буквами читать и писать. Когда из центра бумагу или тетради и буквари пришлют, я тебе отправлю с кем-нибудь или с пароходом. Поэтому летом выходи к реке».