Плохая девочка. Путь к тебе
- -
- 100%
- +
– Что с лицом? Ты упал? Ударился? Опять с кем-то подрался? С кем? – Она выстреливает эти слова, как из пулемета.
– Эм. – Прошу я, поморщившись. – Не ори, у меня башка сейчас лопнет.
– Тебе больно? – Эмилия тычет пальцем мне в челюсть.
– Ай, – отталкиваю ее от себя, когда боль в месте удара простреливает молнией в голову.
– Ты ведь никогда не успокоишься, да? – Нависая надо мной, спрашивает она. – Так и останешься таким. Диким.
Ее губы обиженно поджимаются, а я пытаюсь сфокусировать на ней взгляд и разглядеть в ее лице что-то такое, что должно сейчас сдерживать меня от лавины грубостей, которую я хочу на нее низвергнуть. Эм сказала, что у нее будет ребенок. От меня. Мой ребенок. Эта новость должна перевернуть мое сознание, поменять мое отношение к ней, но ничего не происходит.
Что со мной? Неужели, я конченный? Неужели, настолько поломанный, что не способен на элементарные чувства? Почему у меня к ней даже тепла и сочувствия не возникает? Ничего не щелкает внутри, не екает, не отзывается. Пусто.
– Я стою перед тобой, ты смотришь на меня, но не замечаешь. – Озвучивает мои мысли Эмилия. Ее красивое лицо меркнет. – Что ты такое, Кай?
– Ничто. – Шепотом отвечаю я.
Ничтожество. Грязь. Пустота. Тьма.
– Столько лет, и ты ничего ко мне не чувствуешь? – Качает она головой. – Что мне еще сделать, чтобы ты меня заметил? – Эмилия падает передо мной на пол. – Встать на колени? – Прижимает руки к груди, будто собирается вырвать сердце. – Умолять тебя?
– Прекрати. – Меня ее поведение только злит.
– Все старшие классы я была рядом. – Говорит она надтреснуто. – Была твоим другом, твоей девушкой, твоей любовницей, товарищем. Я была рядом, когда тебе было плохо, и когда хорошо. Я оставалась с тобой даже, зная, что ты увлекся еще кем-то, и не раз. Мне казалось, они для тебя – лишь эпизоды, а я – твое большое, сильное, яркое. Я – твое главное! И только поэтому закрывала глаза на все.
– Ты была со мной потому, что хотела этого. – Вздыхаю я, глядя, как она улыбается, чуть не плача, и как ее губы дрожат. – Я не просил.
– За что ты так со мной? – Эмилия облизывает губы, делает судорожный вдох. – За то, что я всегда была тебе верна?
– Говорю еще раз: я тебя не просил.
– Ты бросил меня и свалил! – Вскрикивает она и бьет меня по ноге. – Столько лет! А ты не удостоил меня даже объяснениями!
– Брось. – Перекладывая перепуганного котенка на колени, цежу я.
– Чертов эгоист! Урод! – Взвизгивает Эмилия, поднимаясь с колен. – Непрошибаемый! Ты хоть понимаешь, что у нас будет ребенок?! – Она взмахивает руками. – Понимаешь, что из-за твоего скотского отношения ко мне он будет расти без отца?! Понимаешь, что, если я сейчас уйду, ты никогда не увидишь его?!
– Нужно еще разобраться… во всем. – Прочистив горло, говорю я.
Ее лицо вытягивается.
– Катись к чертям! – Бросает Эмилия.
Разворачивается и пулей припускает к двери. Останавливается на полпути и бежит обратно, подхватывает сумку, стоящую возле дивана, закидывает на плечо и снова бросается к выходу.
Я наблюдаю за ее метаниями с неясным чувством, похожим на досаду. Ребенок – не муха, от него не отмахнешься. Пожалуй, мне стоило бы мягче относиться к его матери – может, я и говно, но точно не хочу, чтобы мой сын повторил мою судьбу и тоже стал озлобленным, травмированным, не способным себя контролировать и обиженными на весь мир чудовищем.
– Стой. – Произношу я негромко, когда она отворяет дверь. – Да стой ты! – Ору ей вслед прежде, чем она захлопывает дверь за собой.
Да что за день такой!
Мне приходится встать, открыть окно и прокричать:
– Эм! Стой! Да вернись ты, ну, давай, поговорим!
Ее аккуратная фигурка замирает на подъездной дорожке. Эмилия медленно оборачивается, она тяжело дышит, смотрит на меня затравленно, недоверчиво, а я силюсь вспомнить все хорошее, что было между нами. Но больше вспоминается плохое, происходившее по моей вине. И неотвратимо наваливается ответственность: вступая в любые отношения, ты несешь ее в той или иной мере. Когда ухаживаешь, когда заботишься, защищаешь, когда что-то обещаешь девушке, делишь с ней обед или ложишься с ней в постель.
Эмилия не была той, что проходит через твою койку и остается незамеченной, той, чье имя ты не вспомнишь на утро. Она не была особенной, не была той самой, и уж, конечно никогда не была Марианой, которая одним взглядом впивалась в сердце. Но я ее выбрал. И она пару лет была моей официальной подругой – той, кого мне следовало уважать, и кому нужно было быть верным, чего я не смог или не захотел.
– Вернись в дом. – Вздыхаю я, позволяя чувству вины затопить меня до кончиков ушей.
Мой это ребенок или нет, но я должен взять ответственность за него и за его мать, независимо от того, в каком качестве мы продолжим с ней общаться.
– Папа еще не знает. – Всхлипывает Эмилия, переступая порог. Она стирает слезы с щек и прячет взгляд. – Он меня убьет…
Я стою, словно истукан, котенок тычется носом мне в грудь. Нужно что-то сказать, но меня мутит от происходящего.
– Мне некуда идти. – Девушка поднимает глаза, в них сквозит печаль и растерянность.
– Ты не думала про аборт? – Эти слова вырываются из меня помимо воли.
Она застывает в изумлении.
– Я в смысле… – С трудом собираю слова в предложения. – Зачем тебе ребенок от такого, как я? Ты могла бы начать жизнь заново: у тебя состоятельная семья, они оплачивают тебе учебу в университете, впереди карьера или семейный бизнес – на выбор. Сампо – городок небольшой, но тебя там ничто не держит, ты могла бы…
– Ты. – Выдыхает Эмилия, сцепив руки в замок на груди. – Ты держал меня там, и если бы я поехала куда-то, то только вслед за тобой. Я люблю тебя, Кай. И всегда любила. Иначе, зачем? Все эти унижения, боль, игнор, твои загулы – я терпела все, только бы быть с тобой. Я надеялась, ты возьмешься за голову. А теперь ты предлагаешь убить твоего ребенка. Хочу ли я? Нет. Смогу поступить так? Никогда. Он – часть тебя, которая навсегда останется со мной, даже если ты уйдешь.
– Ребенок – это большой шаг. Ты могла бы завести его с тем, кто захочет быть его отцом. – Мне хочется быть с ней предельно честным.
– Ладно, я поняла. – Поправив сумку, улыбается она.
Вот дерьмо.
– Не уходи. – Вздыхаю я. – Мы… придумаем, как быть.
– Ты не обязан. – Говорит Эмилия, сжимая ремешок сумки все сильнее, пока пальцы не начинают белеть.
Ей чертовски трудно произносить эти слова – это видно.
– Нет, обязан. – Чужим голосом говорю я. – Если ты решила его оставить, я буду рядом.
Она врывается в мои объятия, игнорируя котенка, который впивается когтями через одежду мне в кожу с перепугу. Но Эмилию это мало волнует. Орошая слезами мои футболку и куртку, она всхлипывает:
– Я знала, что мы будем вместе, что ты меня не бросишь. Я так скучала, Кай!
– Я… буду помогать тебе. – Растерявшись от ее напора, бормочу ей в макушку. – Слушай, Эм, я не говорю, что мы снова пара, я имел в виду…
– Спасибо, спасибо! – Пищит она, сотрясаясь в рыданиях.
Вот черт. Мои руки безвольно опускаются, но уже через секунду правая гладит спину Эмилии.
– Теперь все будет по-старому. – Шепчет она.
– Ты перегибаешь, я не это сказал. – Сопротивляюсь я, с трудом удерживая растущее раздражение.
– Тебе просто нужно время. Главное, что мы вместе.
Нет. Это не так. Но на этот раз я не спешу ее поправлять.
Мариана
Я не испытываю чувств. Только злость.
Однажды Кай бросил эти слова мне в лицо в приступе ревности. Жестокий, запутавшийся, огрызающийся на всех мальчишка, так и не решающийся повзрослеть.
Каждая мысль о нем причиняет мне боль. Обрывки наших разговоров, картины наших встреч, воспоминания о коротких счастливых мгновеньях разгоняют сон, стучатся в голову, бередят еще не зажившие раны. Чем сильнее я стараюсь думать о чем-то другом, тем навязчивее становятся эти флешбэки – и хороших среди них, конечно, намного меньше.
Память швыряет мне их, точно кадры старой кинопленки: вот Кай грубит мне, вот угрожает, пугает, больно стискивает запястье, шею, прижимает к стене, кусает мои губы, тянет за волосы, сминает мое тело в своих руках. И каждый раз я с благодарностью принимаю унижения и прошу еще – еще больше боли, ненависти, изощренной сладкой пытки, больше сумасшествия и горького яда, который маскируется под любовь.
Мне наивно казалось, что со мной он станет другим, но так бывает только в сказках. В жизни ты либо принимаешь человека, как есть, и любишь, несмотря ни на что, либо тратишь годы, нервы, здоровье и всего себя на то, чтобы переделать его и, в конце концов, идешь своим путем – без него.
Я еще не знаю, как буду жить без тебя, Кай.
Не знаю, смогу ли.
Но очень четко осознаю лишь одно: когда мы вместе, мы разрушаем друг друга. Ты привык к самоуничтожению, а я чувствую, что скоро от меня ничего не останется. Мне нужно привыкнуть жить без тебя. Мне нужно снова стать самой собой.
– Что? – Сонно бормочет Витя.
Я молчу, глядя в окно, где солнечный свет тщетно пытается разогнать хмарь сизых туч.
– Ты что-то сказала? – Он трет глаза.
– Нет, спи. Еще рано.
– Угу. – Его голова падает обратно на подушку, рука ложится на мое бедро.
Через секунду Витька засыпает обратно: его дыхание становится ровным и спокойным.
– Мне нужно научиться жить без тебя, – почти беззвучно говорю я тяжелому осеннему небу.
И закрываю глаза, но сон так и не идет.
Всю эту ночь я не спала. Лежала под одеялом, Витя рядом – на одеяле. В домашних спортивных брюках и футболке, все невинно. Хотя, не вполне: он обнимал меня всю ночь, и я ему позволяла. Мне нужны были его сильные руки, его тепло рядом. Просто, чтобы окончательно не свихнуться. Мне нужно было не быть одной – быть с кем-то, и желательно с тем, кто даст просто помолчать, не полезет в душу, не станет заваливать советами и топить сочувствием.
Мне нужно было, чтобы кто-то держал меня над пропастью, в которую меня засасывало с каждым часом все сильнее. Мне нужен был кто-то максимально не похожий на того, кто разбил мне сердце – чтобы не думать о нем. Но вот беда – Кай пробрался в меня так глубоко, что выгнать его оттуда сможет только время.
– Ты куда? – Спохватывается Серебров, когда я осторожно убираю его руку и выбираюсь из-под одеяла.
– В душ. – Шепотом говорю я.
Выскальзываю за дверь и на цыпочках крадусь в ванную комнату. Не хочется встретиться с его матерью: она и так, наверное, неизвестно что думает о новой подружке сына, а если увидит, как я сейчас выгляжу, то, уверена, вызовет полицию.
В ванной я включаю воду, ложусь и смотрю в потолок. А затем меня накрывает. Боль распускается в груди черным цветком, раздирает внутренности. Слезы жгут глаза, рыдания сдавливают горло. Страх свинцовой рукой вдавливает меня в поверхность ванны, живот сводит от спазмов.
– У тебя все хорошо? – Стучит в дверь Витя.
– Угу. – Отзываюсь я.
И беззвучно кричу в кулак. У меня все плохо. «Очень плохо, Вить, и мне жаль, что ты оказался тем, кого мне пришлось поставить в неловкое положение из-за моей душевной травмы».
А потом я выхожу и вижу их на кухне: Витю и его маму. Оба застыли, глядя на меня. Мне хочется сделать вид, будто я не заметила их, но родители воспитывали меня по-другому.
– Доброе утро, – здороваюсь я, замерев посередине коридора.
На мне Витина футболка – длиной до середины бедра, мокрые волосы висят спутанными прядями, влагу от них впитывает ткань. Женщина ставит кружку на стол и оглядывает меня сверху вниз: от лица до босых ног, выражение ее лица становится еще более растерянным.
– Мама, это Мариана. – Вскакивает со стула Серебров. – Мариана, это… мама.
Он подходит ко мне, забирает мокрое полотенце из моих рук, швыряет его на крючок в ванной. Мы с его матерью продолжаем неотрывно глазеть друг на друга, и мне настолько не по себе, что мурашки бегают по коже.
– Тетя Оля. – Наконец, говорит она сдержанно. – Ольга. Ольга Сергеевна. – Вытирает руки о фартук и указывает на стул. – Проходи.
– Я… – мне хочется вылезти из собственной кожи.
– Пойдем завтракать. – Обняв меня за плечи, осторожно подталкивает Витя.
Его мать уже суетится: ставит для меня еще одну кружку на стол, наливает чай.
– Я не могу, мне пора. – Шепчу я, сопротивляясь.
Но он буквально впихивает меня на кухню.
– Садись. – Давит на плечи. – Успеем перекусить, выпить чай или кофе, до занятий еще полтора часа. Я тебя подвезу.
– Я не пойду на занятия, – шепчу я, когда его мать отходит, чтобы нарезать бутерброды. – Ни в той одежде, и не сегодня.
– Я отвезу тебя переодеться. – Успокаивает Витя, усаживаясь рядом.
– Я не готова. – Вздыхаю я.
– Пожалуйста. – Ставит тарелку с бутербродами на стол Ольга Сергеевна.
Ее проницательный взгляд продолжает внимательно меня изучать.
– Спасибо. – Натягивая футболку на бедра, бормочу я.
– Съешь, пожалуйста, хотя бы, один. – Строго наставляет Виктор, подвигая мне тарелку.
Но у меня все еще нет аппетита.
– Спасибо, не хочется.
– Тогда у тебя совсем не будет сил. Нужно уже начинать есть – даже через «не хочу».
Я ловлю на себе еще один вопросительный взгляд его мамы: женщина, похоже, вообще перестала понимать, что происходит.
– Слушай, я пойду, ладно? – Говорю я, вставая. Кладу руку ему на плечо. – Не обижайся, Вить, ты был очень добр ко мне, но мне нужно побыть одной.
– И куда ты? – Он поднимается следом.
– Еще не знаю.
– Извините. – Бросаю его матери и спешу в спальню.
– Ты домой? Тебя подвезти? – Спрашивает Виктор, пока я ищу топ и юбку.
– Не знаю. Нет. Не знаю. – Вздыхаю я.
– И куда ты пойдешь? – В его голосе слышится волнение.
– Просто пойду, а там будет видно.
– У тебя волосы сырые, на улице ветер. – Он преграждает мне путь.
Я смотрю в его доброе лицо с пару секунд, а затем встаю на цыпочки и крепко обнимаю. От Сереброва приятно пахнет домом, уютом и мужским потом.
– Дашь мне куртку?
– Дам. – Теряется он, бессильно роняя руки.
– А это? – Отпускаю его и указываю на стул, где висят спортивные синие треники с эмблемой клуба.
– Зачем?
– Не хочу снова надевать те вещи.
– Да, бери. – Кивает Виктор.
Я натягиваю его штаны, они, конечно, висят на мне – велики на пару-тройку размеров. Без спроса беру его носки, надеваю.
– Куда ты в таком виде? – У него нет сил даже, улыбнуться.
– Какую куртку можно взять? – Выхожу в прихожую.
– Вот. – Снимает с вешалки и передает мне тренировочную ветровку.
Я надеваю ее, застегиваю, прячу волосы под капюшон.
– Слушай, мне что-то совсем не хочется тебя отпускать. – Мотает головой Серебров.
Он выглядит растерянным и отчаявшимся, переживает за меня.
– Черт. – Я уставляюсь на его кроссовки: вот уж где несоответствие размеров становится большой проблемой. Затем смотрю на свои сапоги на шпильке. – Черт, черт. – Потом мой взгляд падает на старомодные черные кроссовки. – А эти…
– Я выношу в них мусор. – Раздается голос Ольги Сергеевны.
Женщина стоит в дверях кухни с кружкой в руке.
– Можно мне… – Начинаю я.
– Забирай. – Кивает она.
– Спасибо, я верну. – Обещаю я.
Едва сдерживая слезы, надеваю обувь, затем поворачиваюсь к Виктору. Он хмурится. Я упираюсь лбом в его грудь, от этого прикосновения хочется расплакаться еще сильнее.
– Ключи и твой телефон. – Говорит Серебров и кладет что-то тяжелое в карман ветровки. – Если решишь включить и позвонить, я приеду, куда скажешь.
– Угу.
Я отрываюсь от него и бросаюсь к двери.
– Куда скажешь, поняла? – Гремит его голос.
– Да.
* * *Мы оба потеряли Харри, поэтому и притянулись. В этом было все дело. Два одиноких сломанных подростка, два ищущих сердца: мы просто искали тепла друг в друге. Не было никакой любви.
И сама себе не верю.
В какие бы игры не играл мой сводный брат, для меня все происходившее между нами было более чем настоящим и реальным. Как отличить любовь от сумасшествия? Да черт его знает! Вряд ли кто-то в мире вообще способен ответить.
У меня болит сердце. И это прекрасно, ведь если где-то в теле ощущается боль, значит, ты еще жив.
Я иду вдоль холодных улиц, меряю шагами километры дорог. Неизвестно, какой это район, какой час, мне нужно просто идти вперед. Не останавливаться. Суматошные голоса, топот шагов, шелест шин – все остается извне, моя главная стратегия этого дня – не отрывать взгляда от кроссовок, будто именно в них заключен тайный смысл всей вселенной.
Где бы я сейчас не находилась, надеюсь, что это далеко от дома. Мне нельзя туда возвращаться потому, что там он. Не хочу с ним встречаться, не могу его видеть. Пусть думает обо мне все, что хочет. Мне все равно.
Ложь.
Я вру сама себе. Снова и снова.
– Эй, осторожнее, придурок! – После сигнала клаксона орет какой-то водитель.
Я обнаруживаю себя возле капота его тачки на оживленной улице, и это отрезвляет. Даже визг шин не прорвал стену моей печали, но его раздраженный голос на мгновение пробился, и я испуганно шарахаюсь в сторону.
– Протрезвей! – Бросает он, срывая автомобиль с места.
Я пячусь назад, не поднимая головы. Перед глазами плывет от слез. Мне нужно быть сильной, но все мои мысли в этот момент о маме и Харри: почему они меня бросили? Почему оставили одну? Как я должна справляться со всем этим, если я совершенно не готова?
Я поднимаю взгляд и вижу аллею. Добираюсь до нее и обрушиваюсь на свободную скамейку. Где та уверенная в себе, сильная Мариана, что выгнала из дома чужаков и отомстила Каю? Мне сейчас хотя бы кусочек ее энергии! А то не отпускает чувство, будто рассыпаюсь на мелкие частицы, словно гора пепла на ветру.
Я упираю руки в колени и уставляюсь в пустоту. Наверное, у меня сейчас выражение лица, как у человека, пытающегося решить невероятно сложное математическое уравнение, но, на самом деле, понять, как жить дальше, а главное – зачем, задача еще более сложная.
– Слышь, пацан. – Окликает меня кто-то.
Словно через вату я ощущаю, что кто-то присел рядом. Осенний ветер подхватывает и доносит до меня тонкий аромат женских духов. Я медленно поворачиваю голову.
Девушка. Красивая, ухоженная, в тренче цвета латтэ. С легким макияжем и модным омбре на волосах, переходящим из каштанового в светло-русый. Ее темные глаза смотрят вопросительно, но они настолько живые и лучистые, что у меня перехватывает дух – наверное, такой взгляд бывает у счастливых, довольных жизнью людей.
– Парень, у тебя есть телефон? – Наклоняется она, чтобы заглянуть мне под капюшон и лучше рассмотреть лицо. – Я такая ворона: оставила свой в отеле, а теперь не могу даже такси вызвать. Мы где, вообще, находимся? Не ориентируюсь в вашем городе. У меня командировка, пошла прогуляться после делового обеда, хотела сделать селфи – ну, и блин… мобила-то есть?
Девушка переводит взгляд на мою одежду и осекается. Вероятно, у меня прикид беспризорника, и до нее только что дошло, что просить телефон бесполезно.
– Понятно. – Бормочет она, поднимаясь со скамьи.
Оглядывается в поисках других прохожих в аллее.
– Есть, но я не могу его включить. – Хрипло отзываюсь я.
Девушка снова оборачивается ко мне.
– Почему? – Ее удивление выглядит искренне.
Я поднимаю на нее взгляд, и капюшон спадает с головы. Рассыпанные по плечам светлые волосы и девичьи черты, очевидно, приводят ее в восторг:
– Ой, прости, ты не пацан… – Незнакомка опускается обратно на скамью.
– Телефон есть, – продолжаю я, вынимая его из кармана, – только если включу его, придется прочитать все сообщения и увидеть пропущенные, а это… сейчас выше моих сил.
Не знаю, зачем говорю ей все это.
– О, ясно. – Задумчиво произносит она. – Знаешь, можно телефон утопить или сжечь, но прошлое все равно нас находит. Стоит ли бегать от него?
– Тот, кого я не хочу видеть, еще не в прошлом. – Говорю я, борясь с подступающими слезами. – Этот костер еще не догорел.
– Так. Все. – Вдруг говорит строгим голосом девушка. – Ни один мужчина не стоит этого. – Она придвигается ближе.
– Чего именно?
– Чтобы перестать из-за него наслаждаться жизнью.
– Да я…
– И даже не думай реветь. – Она лезет в сумочку в поисках чего-то. – Ни один парень, кем бы он ни был не достоин твоих слез. Ни одной твоей слезинки, понятно?
– Я с первого дня знала, что все кончится плохо. – Дрожащим голосом говорю я.
– Так всегда бывает. – Продолжая поиски, ворчит она. – Каждый раз понимаешь, что вляпался в дерьмо, когда уже вляпался.
– Откуда вам знать?
– Ну, судя по всему, я лет на десять тебя старше, опыт у меня богатый. Готова поспорить, выиграю у тебя по количеству раз, когда устраивала слезные потопы и думала, что больше никогда – вот вообще никогда – не буду счастливой.
– Я думала, он изменится. – Всхлипываю я.
– Если парень не такой, какой тебе нужен, то вряд ли им станет – запомни это правило. Хотя… на то мы и женщины, чтобы не терять надежду. Да где сраный платок? – Вспыхивает незнакомка. Выворачивает сумку и вываливает ее содержимое прямо на скамейку. Половина косметических средств: помады, тушь, духи валятся на землю сквозь щели между досками. – Не в смысле, что он сраный, но бесит, что вечно теряется! Во!
Она хватает пачку одноразовых носовых платков, вынимает сразу пару и протягивает мне. Я прикладываю их к глазам.
– О, телефон. – Усмехается девушка, обнаружив пропажу в журнале, что был у нее в сумочке. – Видимо, завалился меж страниц. Говорил же мне ненаглядный, чтобы не таскала с собой весь дом, но тут ведь только все нужное.
– Я помогу. – Утерев слезы, опускаюсь на колени, чтобы помочь ей собрать вещи.
Поднимаю с земли всякую мелочевку, помогаю убрать в сумочку.
– «Куда едем»? – Разговаривает девушка с приложением в телефоне. – Так, ага, где-то тут был адрес отеля. Во. Отлично. Машина будет через три минуты. – Она поднимает на меня взгляд. – Эй, а тебя подвезти куда-нибудь, Золушка?
– Нет, спасибо. – Я подбираю последний упавший предмет – абонемент в vip-зону на все игры сезона «темно-красных». – Любите футбол? – Сажусь обратно.
– Терпеть ненавижу. – Отмахивается она. – Это мне бывший прислал, он за них играет.
– Ходите на игры к бывшему?
– Мой нынешний с ним дружит. – Говорит как о чем-то само собой разумеющемся. – Так что бывает.
– Ого. – Мне не удается скрыть потрясение. – Значит, вы поддерживаете приятельские отношения?
– С бывшим? – Усмехается незнакомка. – Да. В целом, это несложно – в моем случае. Но так бывает только, если ты не любила по-настоящему. Хочешь, подарю тебе? Абонемент. – Ее лучистые глаза согревают. – Сходишь, развеешься как-нибудь.
– Я вряд ли буду в столице. – С улыбкой замечаю я, разглядев маркировку на карточке.
– С ним ты сможешь посмотреть матч в любом городе, где будут играть «темно-красные». – Она бросает взгляд на экран телефона, затем снова на меня. – У меня есть минута, чтобы угостить тебя чем-нибудь. Ты, наверное, голодна? – Девушка кивает на стоящий поодаль ларек с фастфудом. – Хочешь хот-дог? Бургер? Картошку? Может, хочешь пить?
Сначала до меня не доходит, но спустя мгновение приходит озарение: это все из-за моего внешнего вида – выгляжу я точно беспризорник.
– Нет, спасибо. – Гордо говорю, накинув на голову капюшон, и уставляюсь вдаль. – У меня есть деньги, я сама куплю себе поесть, если проголодаюсь.
Ее взгляд вопросительно скользит по кроссовкам тети Оли.
– Ясно. – Задумчиво произносит девушка. Она копошится в сумке, напевая что-то под нос, затем встает. – Ладно, мне пора, машина подъезжает. – И не дождавшись ответа, добавляет. – Извини, если чем-то тебя обидела. Просто хотела помочь. Ты… милая и красивая девчонка, такие не должны реветь у всех на виду. Что бы там у тебя не стряслось, знай – оно того не стоит. Точно говорю. И… никогда не показывай никому своих слез, особенно мужчинам. Они не должны знать, что мы плачем из-за них.
– Вы что, психолог? – Устало спрашиваю я, не поднимая на нее головы.
– Нет. – По голосу слышно, что она улыбнулась. – Но я была бы рада, если бы кто-то сказал мне эти слова в мои восемнадцать. Я не потратила бы столько лет, перебирая козлов и страдая по ним ночи напролет.
Незнакомка удаляется, и я поворачиваюсь, чтобы проводить ее взглядом.
– Эй, ваш журнал! – Кричу, заметив на скамейке потрепанный выпуск «Manner».
– Оставь себе. – Бросает она улыбку через плечо. – Счастливо!
Я вижу, как у обочины дороги ее подбирает автомобиль. Такси уносится прочь по улице, а мне становится то ли смешно, то ли неловко. Эта шикарная молодая женщина, выглядевшая точно фея, приняла меня за замарашку-Золушку. Отвратный, наверное, у меня сейчас видок, если ей захотелось облагодетельствовать несчастное юное создание.