Глас вопиющего

25 октября

Опасности, которые угрожают моему сыну, неисчислимы: он может увлечься компьютерными играми, подсесть на наркотики, связаться с уголовниками или сектантами, стать гомосексуалистом, импотентом или, наоборот, сексуальным маньяком; он может быть несправедливо осужден, подвергнуться издевательствам в армии, попасть под дурное влияние сверстников, наконец, просто оторваться от жизни и уйти в себя, став изгоем для людей и общества. Я не говорю уже о всякого рода малых и крупных физических страданиях, некоторые из которых возможны, а другие – неизбежны, поскольку нет такого человека, который за всю жизнь ни разу бы не болел, не повредил и не сломал себе что-нибудь в большей или меньшей степени, а также о множестве других, более экзотических, трудно предсказуемых и плохо вообразимых опасностях, которые поджидают его (и тебя, и меня) в любую минуту и за каждым углом. Малейшая из этих горестей будет для него более существенной, наглядной и глубокой, чем любая из тех сомнительных и шатких радостей, в погоне за которыми он потратит свои годы. Но даже если ему и удастся стать редким исключением и прожить свою жизнь сравнительно благополучно, то есть без особенных мучений, в конце концов – и тут уже спорить не приходится – он должен будет умереть, пережить предсмертную агонию, предвидение и знание которой станет таким же непременным условием его существования, как давление атмосферного столба. А после смерти, если верить христианам, он отправится на вечные мученья в ад, где уж наверно проклянет не только Творца, который его туда послал, но и родителей, которые его зачали, – одного этого уже вполне достаточно, чтобы как следует подумать, прежде чем решиться завести детей. Есть только один маленький шанс, одна слабая надежда, что он получит от Бога благодать, уверует и спасется; но и она, если с «холодным вниманьем» посмотреть вокруг, кажется такой ничтожно малой и почти невероятной, что ею без особой натяжки можно пренебречь.

26 октября

Проснулся как будто на другой планете, более скверной и мрачной, чем вчера. Расхлябанность, тоска, отчаяние и страх – следствие дурного сна, в котором, в довершение всех бед, меня покусала бешеная собака.

Встаю перед зеркалом и смотрю на себя. Меня расстраивают мои безнадежно испорченные зубы, подслеповатые глаза, прыщавая кожа, перхоть в волосах, наивная улыбка, широко и безобразно растягивающая рот; после обеда угнетает непомерный объем и тяжесть живота. Скрещивая на груди руки, я со стыдом и отвращением чувствую немощность своих мышц. Я прихожу в отчаяние, видя себя на фотографиях и видеозаписях: не мое, а чье-то жирное, сытое, дышащее самодовольством и глупостью лицо, какую-то громоздкую тушу с двумя подбородками на бычьей шее, припухшие глазки и выпяченные губы, словно у помеси лисицы со свиньей. Но я доволен своим высоким ростом, широкими плечами, красотой, которая иногда тускло и слабо освещает мое лицо, как отблеск великой красоты матери. Стоя перед зеркалом, я инстинктивно стараюсь выбрать самые выгодные ракурсы, подтягиваю и группирую лицевые мускулы, смутно понимая, что в обычном свете, распущенное и обрюзгшее, оно выглядит совсем иначе.

Из страха перед ответственностью я педантичен, из страха перед будущим – запаслив. Мне нужно, чтобы в доме был основательный запас продуктов и чтобы их в любое время и в любом количестве продавали в магазинах. В моем шкафу всегда висит новый костюм – на всякий случай, – и я скорей соглашусь, чтобы он провисел там всю жизнь и его съела моль, чем стану его носить и тем самым тратить свой последний «резерв». Я даю читать жене все, что написал, кроме самой последней вещи: эту я приберегаю про запас, чтобы было на что опереться и чем тешить свои надежды и тщеславие, если все остальное окажется плохим.

27 октября

Просыпаюсь, иду завтракать, сажусь работать – все это под постоянный и неистощимый шум дождя, в котором меняется только темп колотящей по стеклу воды. В доме стоит спертый и удушливый уют, точно осень накрыла город ватным одеялом и завалила его пуховыми подушками. Весь день чувство тяжести и сдавленности в слишком жаркой комнате, тюремная тоска, сквозь которую брезжит, как память и как возможность новой радости, предчувствие снега и зимы. На улице идут без зонтов мокрые школьники, клены за окном усыпаны каплями воды, как дуги парковой решетки, лужи на асфальте кипят небурно и спокойно, на медленном огне. Я пытаюсь работать и читать, но этот мелкий, сбивчиво-рассыпчатый, торопящийся дождь мешает сосредоточиться и утомляет слух, словно разговор болтливых соседей по комнате, которым нет никакого дела до меня и до моих занятий.

28 октября

С некоторых пор мне стало нравиться, что я живу в сравнительно спокойную эпоху, без особых катастроф и потрясений, с бытовым укладом жизни и привычным распорядком дня. Меня радует, что в городе нет комендантского часа и я могу возвращаться домой как угодно поздно (хотя бы мне никогда и не пришлось воспользоваться такой возможностью), что в доме хватает воды и света, а в магазинах – хлеба и молока; что в метро и электричках люди разговаривают и ведут себя по-человечески, естественно, по настроению, почти разумно, потому что могут позволить себе быть самими собой, а не следовать, как в другие времена, безумной диктатуре власти или стихийному движению толпы. Я радуюсь, что мое существование, и без того достаточно безрадостное, не ущемлено суровой дисциплиной и тяготами военного режима, что можно думать и дышать свободно, заниматься своими частными делами и тешить себя, как в детстве, то есть так же благодушно и безответственно, разными несбыточными мечтами. Плохо, что такое положение неустойчиво и зыбко, и стоит лишь слегка разворошить угли, как из них ударит пламя.

29 октября

Иногда я ясно чувствую свою способность к передаче впечатлений и послушность слова, но чувствую только как чистую возможность, потому что сказать мне нечего, не к чему ее приложить. Ее можно сравнить с просторным и прохладным залом, где все готово к началу торжественной церемонии, хотя никто не знает, кто в ней участвует и что она будет собою представлять, – а сегодня, похоже, зал так и останется пустым.

Хорошо быть заурядным и посредственным. Если нет никаких способностей, то ни за что и не отвечаешь. Меня бы это устроило. Я бы жил как живется, просто и спокойно, по собственному разумению и согласно своим склонностям, не заботясь об исполнении какой-то загадочной и едва посильной миссии, то ли возложенной, то ли не возложенной на меня Богом. Но меня гложет мысль, что из постыдной слабости и безволия я не реализую заложенных во мне возможностей, и я лезу вон из кожи, стараясь их раскрыть, или, по крайней мере, отчаиваюсь, если этого не делаю, или хотя бы отчаиваюсь по поводу того, что не чувствую даже отчаяния. Ибо карой за мое нерадение будет некий день, когда мне откроется все, что было мне дано и чего я не исполнил.

30 октября

Моя подруга N. постоянно испытывает страх. От любого упоминания о том, что можно расценить как хотя бы отдаленную угрозу для нее или близких ей людей, ее бросает в дрожь. Она мнительна, суеверна, боится плохих примет и дурного глаза, старательно избегает разговоров на мрачные темы: сказать при ней, что кто-то заболел или, не дай Бог, умер, значит погрузить ее в глубокое уныние. То же самое относится к несчастным случаям и преступлениям, ибо все ужасы жизни она тут же примеривает к себе. Она боится, что заболеет, если кто-нибудь чихнет в автобусе, что простудится, открыв холодильник, что проглотит с едой волос, который «обмотает кишки». Она закрывает все окна и щели, избавляясь от сквозняков, ест только тщательно отобранную и приготовленную пищу, годами не ходит к врачам из страха, что они обнаружат у нее какую-нибудь неизлечимую болезнь. Ей холодно даже в теплую погоду, у нее часто бывает слабость, нервность, раздражительность, дурное настроение; ее пугает старость, смерть, Страшный Суд и адские муки; во всех событиях жизни она предполагает и ожидает только самые худшие исходы. Ее может напугать даже невпопад сказанное слово, так как она опасается, что оно каким-нибудь мистическим образом может обернуться против нее. Разумеется, она осознает все эти качества, но говорит о них так, словно они составляют какое-то ее личное достоинство, предмет самоуважения и гордости, отличающий ее от остальных людей и дающий ей особые права. При всем том ее нельзя назвать угрюмым или мрачным человеком, наоборот, ей трудно отказать в веселости, общительности, легкости, вот только проявляет она их в основном с малознакомыми людьми, подругами и сослуживцами, тогда как вся тяжесть ее характера ложится на тех, кто живет с ней рядом.

31 октября

В течение всего утра, просыпаясь и снова проваливаясь в сон, представлял себе огромный дирижабль, который медленно и величественно двигался по воздуху, подчиняясь наклону поворотного руля. Этот невероятный дирижабль служил мне средством бегства, когда, увязнув в неприятном разговоре с родственниками (все происходило будто бы в провинциальном городке, месте рождения знаменитой в будущем актрисы, которая, продолжая все усложняющийся сон, уже в преклонном возрасте вспоминает, как в ранней юности она впервые приехала в Москву, великолепно-белую, заваленную снегом), я обрывал разговор на середине, и, сев в гондолу аппарата, поднимался в небо и летел на расстоянии нескольких сотен метров над землей, направляясь в сторону Франции. Потом в памяти вдруг всплывало имя императора Иоанна Цимисхия, и мой чудо-корабль превращался в целый боевой воздушный флот ромеев, обладавших, как выяснялось, допотопной и тяжеловесной, но довольно эффективной техникой. Я вообще плохо разбираюсь в дирижаблях, а во сне это представление было еще более смутным, поэтому он казался мне то какой-то цельнометаллической сигарой со стеклянным носом, то маленькой корзиной, привязанной к большому огурцу. Неизменным оставалось только удовольствие от мускульного усилия, за которым следовал плавный поворот царственной машины.

1 ноября

Моей кузине А. девятнадцать лет, у нее толстоватая, но «аппетитная» фигура, которая у многих, вероятно, возбуждает плотские желания. По сравнению с телом удивляет сравнительно утонченное и гораздо более одухотворенно привлекательное лицо. В разрезе ее глаз есть лисья хитрость и лукавство, волосы с натяжкой можно назвать рыжими, ее занимают только мальчики, вечеринки и т.п.: интернет интересует ее именно с точки зрения знакомств. Тем не менее глупой ее не назовешь, ум живет и бродит в ней, как подземная река, которая порой выходит на поверхность и блистает неожиданно находчивым ответом или остроумной шуткой. Высокомерие этого описания мне самому кажется отвратительным, хотя я всего лишь хотел быть беспристрастным.

2 ноября, понедельник

Снилось, что вместе с одним из своих студенческих приятелей, гомосексуалистом Т., я отправился обедать в ресторан. Заведение раньше процветало, и при нем было устроено что-то вроде пансиона или детского приюта, однако после кризиса оно обеднело и сохранило только одну небольшую комнату с голыми стенами, обеденным столом и стоявшей в углу кроватью, застеленной старым, дурнопахнущим скомканным бельем. Нас провели в маленькую кухоньку, где я сел на стул и стал читать газету, пока мой товарищ отправился в зал, чтобы договориться об обеде с поваром или директором ресторана. Когда он вернулся, мы начали беседовать, обсуждая то, что я только что прочитал. Наконец, я отложил газету, заметив, что день уже кончается, а я еще ничего не ел. Т. отправился выяснять, почему мы так долго ждем, я слышал, как в соседней комнате он разговаривает с какой-то женщиной; наконец, нам сказали, что сейчас дадут поесть. Я пошел мыть руки и, взглянув в зеркало, увидел себя в виде смазливого мальчишки с длинными каштановыми волосами, с усмешкой подумав, что при такой внешности меня примут за любовника моего приятеля, тем более что за обед заплатил он. Наполовину проснувшись, я стал сочинять дневниковую запись по поводу посещения ресторана, которое, как мне казалось, состоялось на самом деле.

3 ноября

Первый снег.

Покров белый,

Упокой тело, убели душу.

Мели мелом

Грязь, рощу, школу и другую сушу.

Как все осиротело.

Телу зябко, душе скучно.

4 ноября

То, что я не развратен, не соблазняю женщин и не провожу всю жизнь, как многие другие, в поисках очередной любовницы, – недостаток и порок, а вовсе не достоинство. Это следствие внутренней ущербности, неправильного развития и несчастной ошибки, которая случилась, скорей всего, в отрочестве, когда поток эротической энергии, буйно рвавшийся наружу, заблудился где-то по дороге и ушел под землю, получив от этого особенно гнусный, подавленный и раздражительно-извращенный характер. Теперь, как и положено больному, я завидую сексуально здоровым людям и униженно признаю их превосходство, в полном согласии с общим мнением, которое снисходительно, с одобрением и даже восхищенно относится к подвигам развратности и донжуанства, но очень нехотя, с легкой жалостью и обидной усмешкой признает доблесть целомудрия и скромности. Если бы я вдруг уверовал в Бога и устремился к аскетизму, мне пришлось бы решать вдвойне трудную задачу: сначала освободить застрявшую во мне потенцию к развратности, приведя ее в естественный природный вид, а затем уже бороться с этим вновь приобретенным качеством, как положено, правильно и честно, по всем канонам и инструкциям, изложенным в «Добротолюбии».

5 ноября

Жалею, что не смог записать свой сегодняшний сон, который преследовал меня долгое время после пробуждения. Передать его значение можно было только косвенно, по свежим следам, подробно воспроизведя его детали. В таких абсурдных, насыщенных, психологически достоверных, изощренных сновидениях есть нечто не менее важное и ценное, чем то, что происходит наяву. Они питательны, существенны, способны открывать истину, укреплять, поддерживать, находить новые источники радости и смысла. Мне нравится мысль, что для полноценного существования жить не обязательно – достаточно только спать.

6 ноября

Зима «разыгралась не на шутку», нудная капель обманчива, потому что на улице «все уже бело». Голые ветки ожирели от снега, и сразу стало заметно, как их очень много: они почти вытеснили воздух, заполнив его сплошным переплетением мохнатых канатов и сетей, как снасти затертого во льдах фрегата.

По дороге с работы несколько раз сталкивался с одной пассажиркой, постоянно маячившей впереди меня. Это была высокая, узкая, светловолосая девушка в белом берете и бежевом пальто, с пакетом в руке и дамской сумочкой через плечо. Сначала я увидел ее у выхода из метро, потом она села со мной в один вагон, я догнал ее на мосту на станции, шел за ней по городу, через рощу и т.д. Все это происходило ненамеренно, но я начал опасаться, что, заметив мою фигуру, она примет меня за преследующего ее маньяка. Пасмурный вечер был мутно-романтичен: над улицей висел туман, фонари близоруко щурились изморосью, расплывчато и «дымно» горели желтые окна в старых трехэтажных домах по обеим сторонам дороги. Мы разошлись на перекрестке; поворачивая за угол, я представил, как она приходит в свою теплую маленькую квартиру, снимает пальто, включает телевизор и вытягивается в кресле, рассыпав светлые волосы по клетчатому платью, плотно облегающему длинную фигуру, как на школьных фотографиях моей сестры.

7 ноября

Я так долго и страстно мечтал о новом компьютере, но когда настало время действовать, испугался и не поехал в магазин. Покупки вообще для меня мучительны: я боюсь, что меня обманут и унизят продавцы, боюсь, что опозорюсь и допущу ошибку, за которую меня осудят и высмеют все, кому станет об этом известно. В магазине и на рынке я принимаю либо брюзгливо-холодный, либо глуповато-ребячливый вид (с полуидиота, мол, и взятки гладки) и по возможности стараюсь совершать все втайне от знакомых и родных, как и любое дело, в котором можно потерпеть неудачу, – чтобы в случае провала, по крайней мере, остаться наедине со своим позором.

8 ноября

Вернулся из М., где провел прескверный вечер с тестем, который напился и горланил на весь дом, нервируя ребенка, так что приходилось прилагать сверхъестественные усилия, чтобы тот «не ходил к дедушке». Сегодня еще более дурное настроение после фильма о чекистах: расстрелы голых людей, вместе мужчин и женщин, послушно раздевающихся в подвале, какое-то потустороннее отсутствие стыда, методичная безжалостная бойня. Подыскать какое-нибудь оправдание или объяснение таким вещам невозможно, можно только зафиксировать их как противоестественный и рвотный факт, а лучше – схватившись за голову, прокричать в сердцах, что если это является условием для существования мира, то такому миру лучше совсем не существовать.

9 ноября

Как мне трудно прийти в волнение и как легко остыть. Посмотрел вчера на юную Софи Марсо и впал на некоторое время в романтическую грусть, преисполнившись сентиментально-томной, пошловато-возвышенной влюбленности в духе школьных стихов и дворовых песенок. Душераздирающая нежность, восхищение, сжатое слезами горло, жалость к самому себе, готовность с легкостью пожертвовать собой или совершить какие-то другие великие подвиги и поступки: вся эта незрелая подростковая каша, к которой возраст прибавляет только сожаление и горечь. Горечь прежде всего от того, что томление по женской красоте неутолимо, что красота эта тщетна и никому не нужна, ибо неузнанной, непонятой и невостребованной проходит через десятки или сотни мужских рук, и в таком случае уже неважно, пройдет ли она также и через мои. Горечь усугубляется еще и тем, что женщина, носитель этой красоты, сама ее не сознает: она хочет лишь того, что хотят все, и делает лишь то, что от нее хотят; и что мужчина, встречающий эту красоту, тайно или явно мечтает только как можно скорей ее обнажить и осквернить, поскольку это единственный известный ему способ избавиться от наваждения.

Когда в дело вмешивается секс со своими примитивными представлениями о том, что такое обладание и власть, появляется иллюзия, что женской красотой можно овладеть так же, как овладевают самой женщиной, что это практически одно и то же. Это все равно что думать, что можно оценить красоту персика, проглотив его и переварив в желудке.

10 ноября

Говорят, один психоаналитик, не имевший пациентов, научился анализировать сам себя. Он ложился на кушетку, закрывал глаза и, в качестве больного, отвечал на вопросы, которые задавал сам себе в образе врача, сидящего за письменным столом. Он утверждал, что это раздвоение было полным, то есть обе половины были автономны и независимы друг от друга, хотя и соединялись через него как через некое третье лицо, которое находилось в курсе действий их обоих. Это было приятное и интересное развлечение, но он прибегал к нему нечасто, опасаясь, что оно может привести к душевной болезни.

11 ноября

Из старой записной книжки. «К тридцати годам это был хорошо сохранившийся мужчина, смотревшийся на двадцать пять, с полувысокомерным, полурастерянным выражением лица, рассеянным взглядом близоруких глаз, увеличившимся брюшком, пока еще не заметным под рубашкой, широкой грудной клеткой и улыбкой деревянного щелкунчика, неожиданно ощерившего рот. На внешний вид он больше всего напоминал неуклюжего мальчишку, который начал разрушаться и стареть, так и не достигнув зрелости. Голос у него был сипловатый, неуверенный и ломкий, не без жеманства, тоже почти мальчишеский. С годами, то есть с неизбежным появлением морщин, костистости носа, дряблости кожи и выпадением волос, это сходство грозило стать еще более заметным и отталкивающим. Когда его спрашивали, в чем он видит смысл своего существования, он спокойно лгал, отвечая цитатой из какой-то книги: „В том, чтобы отпечатать свою душу на воске языка“».

12 ноября

Сегодня сильный мороз без снега, голубое небо и чистые прибранные улицы – во всем чувствуется утренняя бодрость и приподнятость, как перед началом военного парада. Но уже днем настроение меняется, чувствуется зимняя скудость и простота жизни, начинает рано темнеть, и в пять часов уже сумерки. Зато перед этим, как будто в утешение, небо раздвигает над городом громадную панораму заводских дымов, тянущихся над пустыми улицами. Каждый раз поражаюсь их разнообразному виду, с которым может поспорить только разнообразие облаков, – это как бы наши подручные, домашние облака, которые сидят на своих трубах, меняясь каждый час: херувимски-белые в ясный день, пепельно-сиреневые на закате, ослепительные и снежно-жирные во время грозы, словно выдавленные из тюбика в фиолетовую тучу.

14 ноября

Я давно устал от сознания своей ничтожности. Оно является причиной, а не следствием общей слабости и нерешительности во всем; оно сладкими угодливыми нотками проскальзывает в моем голосе, когда я разговариваю даже с родственниками; оно виновник моей терпимости и деликатности, которые при других обстоятельствах могли бы сойти за недюжинность характера или широту ума. В самом деле, я готов соглашаться с чем и с кем угодно – ведь я слишком неуверен, чтобы настаивать на своем. Но откуда и взяться этой уверенности, если за моими плечами нет ничего, чем можно было бы подтвердить весомость своих мнений, если в собственных глазах я всего лишь призрак, лишенный плоти и крови, который может рассеять самый легкий ветерок.

15 ноября

Начав писать этот дневник, я испытывал свежее и будоражащее чувство, будто кто-то читает эти записи прямо с открытого листа. Теперь оно исчезло. Я опять в своем кругу, и мне опять скучно и противно с самим собой. Снова можно расслабиться, зевать и ходить неприбранным, как ходят у себя дома, а не на улице или в гостях.

Порой я чувствую свою слабость как плотное физическое тело. Оно находится внутри меня в виде плоского диска пониже грудной клетки, заходя на нижние ребра, и дальше вниз, примерно до уровня колен. Оно сделано из белой бумаги, которая, если надавить пальцем, легко подается, оставляя вмятину, и тут же выпрямляется опять.

17 ноября

Сделав шаг, чтобы выйти в мир, – шаг чрезвычайно трудный, почти равносильный подвигу, – с удивлением замечаешь, что никуда не вышел, а остался там же, где и был, то есть внутри, а не снаружи, и везде по-прежнему видишь только самого себя. После нескольких таких шагов (хотя было бы довольно и одного) начинаешь догадываться, что для того, чтобы куда-нибудь попасть, необходимо бесконечно далекое путешествие, такое тебе не под силу, и лучше сразу примириться с тем, что тебе уже не вырваться и не спастись.

18 ноября

Мое общение с ребенком – это долгий марафон, утомительный, многочасовой, с редкими перерывами на обед и другие посторонние дела. Все время надо быть напряженным, что-то говорить, придумывать, рассказывать, объяснять и отвечать. Только иногда, в немногие секунды, когда я смотрю на него со стороны, я словно просыпаюсь: так этот мальчик, стало быть, мой сын, я вижу его не в кино и не на сцене, он живая и разумная душа, а не заводная кукла, не задача и не повинность, которую надо отбыть определенный срок, чтобы, с облегчением сбросив этот груз, вернуться к «нормальной» жизни.

20 ноября

На дворе сгребли в кучу сухую траву и сунули в нее зажженную спичку. Сено долго тлело и дымило изнутри, потом в центре появилась черная проплешина с огненной каймой и начала быстро разрастаться, на глазах съедая таявший в огне стожок. На короткую минуту над землей выросла огромная плавящаяся золотая ваза, окруженная плазменным нимбом, после чего костер упал и рассыпался искрами по тлеющей мякине, а ветер сдул остатки пепла.

21 ноября

Ты, Навуходоносор, смешное и несчастное животное, грезящее о несбыточных вещах. Даже не грезящее, потому что животные не грезят, а просто методично жующее свою жвачку; и только по некоторой рассеянности в воловьих глазах можно догадаться, что когда-то ты был человеком.

23 ноября

Еще один бесплодный и красивый день – снежный, празднично-белый, с фабричными дымами, торчащими из труб наклонно, как туго свернутые ковры. Никакой работы нет, третий день сижу за письменным столом, придумывая себе разные занятия, иначе наваливаются пустота и страх. Сегодня утро отравлено бесконечными колебаниями, откладываниями и внутренней борьбой: я не решаюсь позвонить в компьютерную фирму, чтобы сделать свой заказ, уже два раза поднимал трубку и клал ее обратно. В том, чтобы вот так, ни с того ни с сего звонить и разговаривать с незнакомыми людьми, есть что-то грубое и противоестественное, при одной мысли об этом я чувствую отвращение и упадок сил. Мне нужны предварительная подготовка, особенное настроение и основательная причина, чтобы сдвинуть себя с места и принудить к общению, хотя в любом случае я делаю это только через силу, главным образом от стыда и презрения к себе.