Глас вопиющего

24 ноября

Большую часть дня провел в разговорах с женой, выясняя, правы ли донатисты, утверждавшие, что таинства, которые осуществляются через греховного священника, недействительны. Обсуждали, в чем сущность христианских таинств и нужен ли вообще для них посредник или они осуществляются напрямую от Бога к человеку: если все равно, греховен или чист творящий их посредник, то зачем тогда вообще он нужен, неужели так важно чисто обрядовое движение брызгающей святой водой руки, надо ли придавать ему значение магической формулы и жеста и т.д. Обо всем этом я способен увлеченно говорить с неверующей, как и я, женой, но мне скучно и досадно говорить об этом с мамой, искренне верующей, но не слишком сильной в богословии, словно речь в этих случаях идет о совершенно разных вещах.

25 ноября

Не способен ни работать, ни предаваться праздности; ни наслаждаться жизнью, ни отказаться от нее; ни достигнуть истины, ни оставаться в заблуждении. Я как армия, захватившая небольшой плацдарм на другом берегу реки, которая не в силах преодолеть сопротивление противника и продвинуться вперед, но не может и отступить обратно: во-первых, потому что отступать ей некуда, а во-вторых – зачем тогда вообще было переходить через реку.

26 ноября

Происходит все, что может происходить, независимо от того, насколько это глупо, жестоко, несправедливо или невообразимо страшно. В жизни, как в пьесе Чехова, если ружье висит на стене (а оно всегда там висит), то оно должно выстрелить.

Если бы моя жизнь сложилась иначе, множество наклонностей, подавленных или совсем угасших, расцвели бы во мне в полную силу. Например, склонность к гурманству, страсть к путешествиям, собирание ценных вещей, не только художественных, но и таких, как холодное оружие или роскошные машины. А сейчас они только праздно и бесполезно торчат из меня во все стороны, как пучки оборванных проводов.

27 ноября, пятница

С удивлением узнал, что начальник несколько раз настойчиво интересовался моей личной жизнью: дружно ли мы живем с женой, разделяет ли она мои интересы, смотрим ли мы по вечерам телевизор, читаем ли книги и т.п. Об этом сообщила моя племянница, которая работает вместе с начальником и которую он иногда подвозит домой на своей машине. Мать предположила, что причиной такого интереса явилось то, что дочь начальника одно время была в меня влюблена. Такое предположение, конечно, мне польстило, тем более что для него были кое-какие основания: я сужу об этом по некоторой растерянности, которую она проявляла в моем присутствии, и еще по тому, что как-то вечером, когда я встретил ее вдвоем с подругой, та многозначительно спросила: «Это он?» Кстати вспомнилось, что когда-то в меня будто бы была влюблена соседка с третьего этажа, во всяком случае, так передавала мне мать, сам я эту соседку, кажется, никогда не видел. В конечном счете все это вызывает во мне только грусть и сожаление, ведь такая заочная симпатия является не чем иным, как заблуждением, я был бы не способен оправдать их ожиданий, ничего, кроме разочарования, своим полуанонимным поклонницам я не мог бы принести.

30 ноября

Я должен быть предельно искренним, прежде всего из отвращения к тому, что миллионы людей проходят через жизнь безмолвно, неузнанные и никому не нужные, и пропадают без следа – так к чему носить еще и маску? К тому же искренность – это своего рода знак отличия за трезвость анализа и ясность мысли. Я неглуп, но ум у меня смутный и растерянный, мало сказать «нечеткий», а намеренно избегающий дисциплины и профессионализма: ум сметливого, даже не без способностей, но ленивого и развратного ученика, из которого заведомо не выйдет ничего серьезного. В остальном мои дела и вовсе плохи: ни силы, ни смелости, ни характера; угрюмый, пасмурный, необаятельный, напыщенный позер и неудачник с манией величия и грязнотцой в душе. Странно, что при моих здоровых плебейских корнях мог получиться такой вырожденец, как я, – как струя вонючей жижи из чистой как соль земли. Среди моих предков были только крепкие и волевые личности, крестьяне, ремесленники, рабочие, люди цельные, без изгибов, хорошо укорененные в жизни. У деда по матери, например, была авантюрная жилка, у отца – несгибаемый характер; но я, как отстойник, собрал в себе все их недостатки, которые были незаметны по крупицам и которым пришлось объединиться во мне, чтобы проявиться в полную силу. Взамен мне была дана одна лишняя прихотливая извилина ума – не корень и не стебель, а так, что-то вроде усика плюща, висящего в воздухе и не знающего, за что зацепиться.

2 декабря

Лучшее время дня – утром в постели, когда можно долго не вставать. Проснуться на минуту и опять уйти в сон, под большое одеяло, в спасительную дремоту. Нежиться в утробной темноте, прячась между вымыслом и явью, радоваться, что тебе ничто не угрожает хотя бы до тех пор, пока ты не выходишь за пределы самого себя. Вылеживаться до последнего, как лежит в норе зверь, пока его поджидают наверху охотники.

Лень, как дьявол в старину, нашептывает мне на ухо: «Не пиши, не мучайся, не заставляй себя, все равно это бессмысленно и никому не нужно; все это лишь тщета и суета сует». Что я могу ей противопоставить? Не такую мощную и всепобеждающую силу, как любовь к Богу, – всего лишь человеческое тщеславие и, может быть, немного стыда. Но не все мои источники безнадежно мутны: пусть я не медиум, не проводник для высшей силы, но в определенном смысле все-таки и медиум, и проводник. Я чувствую, как что-то может и хочет сказаться через меня, только не помимо моей воли и усилий, а я не выполняю своего долга, не оправдываю возложенной на меня ответственности: вот почему мне стыдно.

4 декабря

Вчера день рождения жены: днем поездка в Макдональдс, вечером вино и мясо в узком кругу – мать, жена и я. Жена постоянно жалуется на тошноту, я мучаюсь простудой, раздувшей верхнюю и нижнюю губу. Несмотря на это, по-прежнему подолгу разговариваем обо всем, включая подробности из жизни ее подруг. Из немногих знакомых мне людей больше половины – то есть значительную часть известного мне мира – я знаю только по рассказам своей жены, через ее восприятие и описание. Она как дополнительный орган моего зрения и слуха, вообще души, вообще жизни.

Сегодня снова бесконечный разговор о вере, о спасении и о проблеме зла. Мы начинаем разговор утром в постели, продолжаем на кухне во время завтрака и затем, вернувшись в комнату, беседуем еще полтора или два часа. Непонятно, что это – пустое словоблудие, ни к чему не обязывающие рассуждения, которые можно считать еще одной разновидностью греха, или все-таки маленький шажок вперед, правда, настолько маленький, что при определенном угле зрения его можно принять за движение вспять.

12 декабря

Муж старшей из моих племянниц, человек, имеющий хорошее техническое образование, физически натренированный, легкий и напористый в общении с людьми, не просто активный, а необыкновенно энергичный, волевой и верящий в себя, перенесший, несмотря на то, что много младше меня по годам, немало испытаний, накопивший уже большой опыт и готовый встретить в жизни любые неурядицы, – такой человек как нельзя лучше подходит для того, чтобы подчеркнуть мои недостатки. Если бы не его интеллектуальная закваска, людей такого сорта, как я, – то есть немощных, мнительных и никчемных, не умеющих ничего делать своими руками, – он должен был бы искренне презирать; разве что многочисленные книги, прочитанные мной и стоящие на полках, могут вызвать у него некоторое уважение. Будь я тощим дореволюционным интеллигентом в неубедительном пенсне, а он – крепышом-рабочим, жадно тянущимся к знаниям, наши отношения были бы предопределены его быстрым прогрессом в области культуры и моей постепенно проявляющейся несостоятельностью во всем остальном. Но теперь ситуация менее типичная и более расплывчатая, она определяется скорее разницей характеров, когда один, слабый, робкий, но при этом завистливый и себе на уме, с неприязнью относится к представителю более крепкой породы, ревнуя к его подвигам, на которые сам не способен, и компенсируя эту зависть несколько снобистской и созерцательной надменностью «аристократа духа».

13 декабря

Простодушие и прямолинейность – большой порок, которым я страдаю с тех пор, как повзрослел. Нет во мне больше болезненной сложности юности, подозрительного и многослойного отношения к реальности, то расслабленно терявшей четкость, то становившейся преувеличенно резкой, как в расстроенном бинокле. Мир устойчиво и прочно встал в раз и навсегда пригнанную раму. Скучная плоскость и предсказуемость моих поступков – одно из проявлений и симптомов деградации; нет никаких экспериментов, даже мысленных, с жизнью и людьми, нет и желания таких экспериментов. Как фигурка в настольном хоккее, я могу двигаться только в узкой прорези, поворачиваясь направо и налево, да и то не слишком далеко.

Что касается отчаяния, то оно не придает мне царственного кругозора и тем более дьявольского очарования в глазах женщин, как следовало бы по Кьеркегору. Скорее оно похоже на маленького домашнего зверька, серого и невзрачного, с неострыми и некрепкими зубами, которого я люблю кормить с рук и иногда треплю за уши. Никто не знает о его существовании, он прячется в моей комнате от чужих глаз, потому что вид у него совсем не привлекательный, и у посторонних способен вызвать больше брезгливости, чем интереса. Когда я на работе, на улице, среди людей, по моему лицу невозможно догадаться, что за жилец сидит у меня дома; но никто особенно и не стремится проникнуть в эту тайну.

15 декабря

Двадцать градусов мороза. За окном видна остолбеневшая от холода улица и седовласый иней, который свисает с веток косматыми прядями, как сказочный мох. Я сижу за столом в дремучей чаще, сквозь которую не летит, а с трудом проталкивается осыпающая снег ворона.

Толстой записал где-то в дневнике, что не сможет быть счастлив, если не купит каких-то особенных породистых свиней, которых он видел у своего приятеля. Мой компьютер – это те же свиньи, дошедшие до степени навязчивой идеи, и избавиться от нее можно только двумя способами: раз и навсегда отказавшись от покупки или как можно скорее ее совершив. Что я и собираюсь сделать сегодня вечером – чтобы узнать, по крайней мере, что почувствовал Толстой, глядя на свиней, хрюкавших в его загоне.

17 декабря

Мой друг М. ненавидит бедность за то, что она ограничивает его возможности. Духовные ценности он ставит намного выше плотских, однако люди, увлекающиеся, например, классической музыкой, но при этом неряшливо одетые, ужасно причесанные, пренебрегающие своим внешним видом, потому что они «выше этого», вызывают в нем раздражение. По его представлениям, пренебрегая всеми этими вещами, они добровольно суживают свой кругозор и ставят себе ненужные границы. Он же хотел бы ничего не упускать из виду, быть всюду, всем и всеми, понимать в равной мере и щеголя, и бедняка, и философа, и слесаря. Всякое отрицание ему неприятно, всякое непонимание и отчуждение, холодом проходящее между людьми, приводит его в уныние. Он, конечно, понимает, что такой подход к жизни тоже есть отрицание, например, ограниченности, и что невозможно жить неизбирательно, впитывая в себя все подряд и не раздавая никаких оценок; но у него нет желания разбираться в таких противоречиях, он просто свободно и без особых рассуждений следует склонности своей природы.

18 декабря

С недавних пор ношу на улице очки и с удивлением смотрю на четкий и красивый мир, которого до этого почти не знал. Больше всего удивляют лица, чаще малопривлекательные, но иногда доставляющие наслаждение неожиданно острой, характерной и неповторимой красотой. Раньше я боялся ходить в очках, представляя, как глупо и ущербно выгляжу в них со стороны, но теперь хотя бы иногда нахожу в себе силы наплевать на себя и самоуничтожиться, превратившись в жадно смотрящий глаз. Пройтись по улице в очках – роскошное развлечение, более увлекательное, чем умная книга или высокодуховный фильм. Через толстые линзы стекол мир поражает своей резкостью: миниатюрно-чистый, избыточно мелкий и подробный, как своя сильно уменьшенная копия, но при этом проработанный во всех деталях, везде неизменно достоверный, совершенный и живой. Такой он сейчас в этот пасмурный вечер в центре Москвы – прозрачный и почти черный, с холодными гнилушками светящихся домов и рекламными вывесками, которые превратили мокрую брусчатку мостовой в раскисшую палитру.

19 декабря

Я испытываю слабость духа в незнакомых помещениях, особенно служебных, – с их чужой устоявшейся атмосферой, с застарелыми запахами и специфичным освещением, с неизвестным мне, а кому-то хорошо знакомым распорядком дня, с давно и прочно укоренившейся жизнью, грубо выталкивающей чужака.

Когда я встречаю идею, которая меня внутренне не устраивает, я не пытаюсь опровергнуть ее встречным рассуждением, а вспоминаю какую-нибудь мелкую деталь из реальной жизни, какое-то побочное впечатление или незначительное чувство, и говорю себе: вот эту деталь и это чувство эта идея не учитывает, значит, она и неверна.

С болезненной ревностью отношусь к молоденьким сестрам своих знакомых, приятельницам родственников и дочерям сослуживцев, когда они неожиданно выходят замуж. Все женщины должны быть мои: они должны любить одного меня, выходить замуж за меня, спать только со мной; или пусть остаются незамужними и страдают в одиночестве.

Я открываю свой дневник с отвращением, листаю его настороженно, читаю со страхом, каждую минуту боясь наткнуться на какую-нибудь глупость или гадость, и эти опасения почти всегда оправдываются. Нет ни одной записи, которой мне не хотелось бы исправить и в которой не заключалась бы, так или иначе, какая-нибудь фальшь.

Если бы я всегда придерживался о себе дурного мнения, то и жил бы, наверно, гораздо лучше. Но от искренних самообвинений и горького сознания своей неполноценности я так быстро и незаметно соскальзываю в глупое самодовольство, как будто одно есть естественное продолжение другого. Я постоянно впадаю в тупость, в благодушную вседозволенность, в нежелание и неспособность заглядывать внутрь себя и отвечать за свои поступки, превращаясь в этакого пассивного мистера Хайда, который почти автоматически, без сомнений и рассуждений, следует своим желаниям и совершает любую гадость. Такой нравственный и умственный сон продолжается большую часть суток, иногда он длится целыми днями и даже неделями, и я не могу с ним бороться или его остановить, он поглощает меня целиком.

20 декабря

Вечером 18-го числа заболела жена. Ночью она плохо спала, все время сглатывала слюну, раза два вскакивала с вскриком: ей казалось, что у нее страшно распухло горло и она не может дышать. В половине девятого утра, проснувшись в очередной раз, она встала с постели, сделала несколько шагов и вдруг стала задыхаться – с шумом втягивала в себя воздух, но не могла вдохнуть, босиком бегала по комнате, хрипела и шептала «помогите», хватала меня за руки, глядя в лицо раскрытыми от ужаса глазами. Вскоре приступ прекратился, но через полчаса повторился снова, с той же паникой и ужасом. Я не понимал, что с ней происходит, вначале думал, что ей в дыхательное горло попадает слюна, которую она все время сглатывала, потом решил, что у нее действительно сжалось и распухло горло, потом – что это какие-то нервно-физиологические спазмы. Я уговаривал ее успокоиться и не поддаваться страху. Через некоторое время приступ повторился в третий раз, теперь с утробным кашлем и отчасти рвотой; но на этот раз ей удалось сосредоточиться и взять себя в руки: она стояла в ночной рубашке над кухонным столом, опершись на вытянутые руки, и повторяла: «Да... да... сейчас… сейчас…», борясь у меня на глазах с накатывающим на нее удушьем.

И чудо произошло: она сумела справиться с собой, страх отпустил, спазмы прошли и больше не возвращались. Болезнь оказалась обычной простудой – больное горло, кашель, насморк и т.д., но те несколько минут, когда она пережила страх смерти и сумела его перебороть, возможно, сделали ее более уверенной в себе.

22 декабря

С жизнью надо примириться так же, как безнадежно больные примиряются со смертью.

24 декабря

Зима скисла, съежилась, опала, как тесто на плохих дрожжах. Затем ударил мороз, и все машины на улице вмерзли в лед, как баркасы на реке, теперь уже до весны.

Читая дневники Толстого, с наслаждением встречаю описание дождя, какой-нибудь липы у тропинки, почти вздрагиваю от удовольствия – и потом опять с вялым и скучным интересом, по обязанности, возвращаюсь к его мыслям о правительстве, прогрессе, братской любви и единении, этому сухому и узкому морализаторству, которое для кого-то, возможно, и представляет главный интерес. Мнимая убедительность его рассуждений, приправленных насмешкой и эффектным недоумением единственного здравого ума, видящего нелепость всеобщих заблуждений, – чисто литературный прием. Назидательнейшие схемы: «трудящийся народ» свят и мудр, все богатые бездельники и паразиты, искусство – «пустяки», «игрушка»; Чехов «лжет», Достоевский нескладен, Ницше – сумасшедший; ученые – сплошь ограниченные люди, а верующие христиане – душевнобольные, с которыми не о чем даже говорить.

29 декабря

Тошнит от морализма Толстого. Если он говорит об искусстве, то непременно ввернет о «паразитах» и «трудовом народе». Представил, как он проповедует свои идеи молодой, красивой, умной девушке, влюбленной в декадентов и новое искусство, и она отвечает ему, не горячась, сдержанно, но с сожалением: «Вы не любите людей, не любите искусства, не любите этот мир, не любите жизни, вы обкорнали себя со всех сторон. Вы как садовник, который, чтобы правильно росло дерево, решил обрубить ему все корни. Как вы могли зайти в такой тупик?» И он, Лев Толстой, с ужасом понимает, в какой он зашел тупик.

30 декабря

Божье царство есть везде, кроме свободной воли, то есть везде, кроме человеческой души и всех ее проявлений, то есть человеческой жизни вообще. Мы живем на острове зла, окруженном океаном блага. Царствие Божие везде, только не внутри нас.

1999

3 января

Накануне Нового года неожиданно заболел ребенок. 31-го числа он начал задыхаться, вызвали врача, диагноз – астматический бронхит. Мы с женой помчались с лекарствами в М. В электричке, чувствуя, что погружаюсь глубоко в себя, в свои мысли о сыне и его болезни, о дьявольской несправедливости происходящего, стал нарочно вытаскивать себя наружу: оглядывал вагон, пассажиров, думал о том, кто эти люди и куда они едут, удивляясь их будничному, усталому, совсем не новогоднему и не праздничному виду. В утешение себе размышлял, что не все сегодня будут праздновать и веселиться, кто-то в этот день работает, другой серьезно болен, третий сидит дома в одиночестве, охваченный тоской и отчаянием. Приехали около семи вечера. Сын чувствовал себя плохо, дышал со свистом, тяжело отдувался, как старик, все время пытался играть, но ложился на диване на подушку и лежал так некоторое время, потом снова вскакивал и начинал играть. Сидя рядом с ним, я чувствовал почти непосильное напряжение жалости и страха. В десять часов он заснул, мы вчетвером, включая родителей жены, сели на кухне за стол и выпили шампанского, но не прошло и двадцати минут, как ребенок вновь проснулся, стал плакать, кричать, что у него болит горло, никого к себе не подпускал, не хотел пить молоко, и его ничем нельзя было отвлечь и уговорить. С трудом удалось его успокоить, для этого принесли подарок, приготовленный «под елку» (большую собаку-далматинца), и понемногу он пришел в себя, перестал кричать, выпил молока и во втором часу заснул. Мы тоже легли. На улице в это время шла непрерывная стрельба фейерверков, петард, хлопушек и ракет, под окном и у соседей играла музыка, во дворе слонялись, пели и орали подростки, мальчик то и дело вскрикивал, мы с женой застывали в ужасе, что сейчас он проснется и все начнется сызнова. На протяжении всей этой ночи я часто молился Богу, как обычно, торгуясь с Ним, обещая отказаться от того-то и того-то (уже не помню, от чего), если ребенок спокойно проспит до утра, несколько раз крестился тайком от жены. Я говорил: не разочаруй меня, потому что если Ты не ответишь и не поможешь мне, я потеряю и те слабые зачатки веры, которые у меня есть. В седьмом часу, когда ребенок начал беспрерывно кашлять, я стал креститься, и он замолчал; тогда я сказал себе: до тех пор, пока я буду креститься, он будет молчать; и я крестился довольно долго, несколько минут, все больше проникаясь умилением и благодарностью Богу за то, что Он услышал меня и сотворил такое чудо; раза два от усталости и сонливости переставал креститься и потом снова начинал; и ребенок действительно больше не кашлял и молчал. Напоследок я поклялся Богу, что никогда не забуду этого случая и того, что Он сделал, после этого заснул на час или полтора и проснулся вместе с остальными.

На следующий день, первого января, у сына поднялась температура, но к вечеру немного спала. Я сидел, говорил и играл с ним почти непрерывно, за исключением дневной прогулки, пока он спал. У него сильный насморк и кашель, дышит по-прежнему тяжело, но лучше, чем раньше. Ночь прошла сравнительно хорошо. Утром 2-го страшно поссорился с женой из-за того, что решил этим вечером уехать домой и вернуться 4-го с утра, а она должна была остаться: мы кричали друг на друга в полный голос, потом я выбежал на улицу и вернулся через час, успокоенный и даже виноватый, но решив твердо и ожесточенно стоять на своем. Уехал к вечеру на машине с Ж., который привез из Л. старый компьютер, с женой так и не поговорил и не примирился.

5 января

То, что я женат, позволяет мне спокойно и уверенно, с сознанием собственного достоинства и без всяких угрызений совести, а главное – не вызывая косых взглядов и вопросов, целыми днями сидеть дома и ничего не делать. Будучи женат, я никого не ищу, никуда не рвусь, не предпринимаю никаких действий, кроме самых необходимых, не испытываю никаких желаний и только пассивно и несколько самодовольно примиряюсь с самим собой и с жизнью. Другое дело, если бы я был холост. Тогда продолжительное сидение дома в одиночестве показалось бы всем – и мне самому – чем-то противоестественным: я бы тут же начал чем-то заниматься, поехал бы к своим старым друзьям или принялся искать новых, постарался бы обзавестись любовницей, стал бы больше общаться с людьми и так или иначе сталкиваться с миром, моя жизнь сделалась бы более активной и неудовлетворенной. Но, слава Богу, я женат, индульгенция мной уже получена, галочка против моей фамилии поставлена и все внимание отныне уделяется другим.

6 января

Источник всего зла в мире, по Льву Толстому, – это религиозное воспитание: надо только воспитывать детей в истинной религии, и тогда все и со всеми будет хорошо. Церковная вера – результат гипноза, полученного в детстве, от которого потом всю жизнь не могут избавиться; православные верующие – нравственно и умственно больные люди, сумасшедшие. Кроме того, православие – это колдовство, способ избавиться от страха смерти и страданий за счет веры в чудеса.

Вообразил себе газетную статью того времени, приблизительно такого содержания: «Граф Толстой не добр, а стремится к добру, все время напоминает себе о добре, заставляет себя быть добрым. Видно, что ненавидеть и обличать ему гораздо легче, чем любить, и когда он пишет в дневнике о любви, это производит тягостное впечатление. В его статьях мало воздуха и света, но крепок и силен замкнутый сектантский дух: «мир во зле лежит», всюду обман, ложь, разврат, похоть, пресыщенная праздность богачей и благородная скромность бедняков. Первые живут в искусственном и извращенном мире красивых вещей, одежд, духов, зеркал и других «гладких поверхностей», а вторые наслаждаются природой, нравственно чисты, близки к Богу и т.д. Используя свой незаурядный ум, он с легкостью обо всем рассуждает, выводит следствия, примеривает свой универсальный ключ – «любовь» – ко всем запорам и замкам, но странное дело: чем больше окон и дверей он открывает, тем темнее и унылее делается в доме. Причина, очевидно, в том, что свое стремление к аскетизму, индивидуально, может быть, вполне здоровое и нужное, гр. Толстой тиранически и доктринерски распространяет на весь мир и всех людей, мимоходом ставя свое клеймо на все, что попадется под руку. Избегая всех соблазнов, он не избегает только соблазна поучать и обобщать, и именно это обстоятельство превращает его «добро» во зло».