Глас вопиющего

9 января

В метро, спускаясь вниз и глядя на соседний эскалатор с поднимавшимся вверх потоком пассажиров, вдруг представил, что мой мозг окружен только тонкой перегородкой, за которую могут хлынуть мысли, чувства, желания, память всех этих людей. Потом вспомнил, что ни один человек не может проникнуть в другого изнутри, потому что нет просто человека, а есть человек и связанный с ним мир: мир одного не может войти в мир другого, ни в одном из них нет места, каждый уже весь, до отказа заполнен самим собой, нет ни малейшего отверстия, в которое можно втиснуться чужой душе.

10 января

Свинцовая тяжесть по утрам, как у зимнего медведя или у лесника, придавленного упавшим деревом; не могу даже поднять руку, чтобы взглянуть на часы. Такой душе, как у меня, – грузной, сытой, с головой увязшей в плоти, – будет трудно расставаться с телом.

Днем ехал в Москву вдвоем с сестрой, чувствуя от этого неудовольствие и стесненность, как при общении с малознакомым человеком. В электричке сидели друг против друга, и за разговором я поневоле вглядывался в ее лицо – обычно я отвожу глаза – с неловкостью и удивлением, видя его как бы в первый раз: круглое, немного вялое, почти незнакомое, вызывающее жалость и смущение за эту жалость. Я наверняка в тысячу раз хуже ее, а сам высокомерно и напористо что-то ей доказывал и разъяснял, не в силах убрать из своего голоса надменные поучающие нотки. Между тем кому, как не мне, знать, что в душе я гад и мразь, что в глазах каждого, кто думает обо мне хоть сколько-нибудь хорошо, я самозванец и шарлатан, которому следует только смиренно молчать и молить Бога о прощении.

12 января

Проснулся в семь утра вместе с женой, которой надо было ехать на работу, но не встал, хотя это потребовало бы от меня только небольшого душевного усилия. Вместо этого решил полежать еще полчаса, пока жена будет завтракать, потом – пока она будет одеваться, и в итоге долежался до своих обычных десяти часов. Моя воля не привыкла, чтобы ее слушались, она отступает раньше, чем успевает настоять на своем, – отступает в страхе и смущении перед тем количеством лжи, сытости и тупого равнодушия, которое ей придется преодолевать, вздумай она упорствовать. Я могу преодолеть себя только ради ответственности перед другими людьми, а когда дело касается одного меня, мне ничего не стоит нарушить все данные себе клятвы. Впрочем, и в том, что касается других, я жертвую собой лишь с трудом и отвращением, через силу, не от любви и добролюбия, а из страха и стыда перед мнением людей и перед теми угрызениями совести, которые, возможно, заставят меня страдать в будущем. Правда, мои нравственные ориентиры от этого никак не меняются: к горизонту невозможно приблизиться, но от него нельзя и отойти.

15 января

С утра все то же – пассивность, пустота в душе и мыслях, желание чем-нибудь отвлечься, позабыться, нежелание предпринимать какие-либо усилия; от праздности и безделья все время хочется есть. Если бы я хоть что-то делал, что-то создавал, нравственно и умственно трудился, на худой конец, зарабатывал «большие деньги»: если бы я хоть чем-то мог себя оправдать. Между тем даже завтрашняя двухдневная поездка к сыну приводит меня в уныние, потому что на эти два дня я как бы перестану существовать. Жить для меня означает: размышлять, читать, что-то записывать, мечтать о будущих успехах. Для этого мне нужно весь день и с самого утра быть дома, желательно в полном одиночестве, за пределами своей квартиры я начинаю чувствовать и думать по-другому.

19 января

Пасмурное небо вдруг прояснилось, вышло солнце, и сразу изменилось настроение и мысли. Бодрость, сосредоточенность и простота в душе, чувство умственной потенции, натягивающей какую-то внутреннюю тетиву.

Вышел на улицу – там солнце, оттепель, лужи, брызги, мягкий ветер, благодать. Дух весны так силен, что чувствуется даже под землей в метро, особенно почему-то в поездах. Даже расклеенные в вагонах рекламы необъяснимым образом намекают на весну. И на улице хорошо – независимо ни от чего, ни от прошлого, ни от будущего, ни от каких-то своих успехов или неудач, беспричинно и весело хорошо.

23 января

У мясного ларька стоит бездомный пес – гладкий и лысый, желтовато-белой масти, с черными глазами, – и выжидательно смотрит на выстроившуюся у окошка очередь. Вид у него такой, словно он расположился здесь надолго и готов стоять еще хоть целый день. Ему даже не нужно подходить к кому-нибудь, обнюхивать и просительно махать хвостом – само его присутствие тут, возле ларька, у всех на виду, достаточно красноречиво. Проходя мимо, я внимательно его разглядываю (благо это не человек и можно сколько угодно, не стесняясь, на него смотреть), и он, поймав мой взгляд, на мгновение умильно щурится, а его глаза в тот момент, как отворачиваются обратно к очереди, приобретают человечески разумный и добрый вид; но потом он уже на меня не смотрит, он смотрит только на людей, которые стоят в очереди и могут ему что-нибудь дать.

24 января

Молодой человек в метро цокает набитыми на сапоги подковами, и все, кто идет рядом, оглядываются и смотрят на его ноги, некоторые хихикают, а я, как всегда, краснею и страдаю за неловкость положения. Смех усиливается, когда подковы, ровно цокавшие по кафельному полу, начинают уже в другом тоне, еще более звонко и вызывающе, громыхать на ступеньках лестницы. Сам он нисколько не смущен, наоборот, довольно усмехается в свои белесые усы.

27 января

Проснулся в семь, потом не бодрствовал и не спал, два часа лежал плашмя, как придавленная прессом глина, угнетенный своей немощью и бесцельностью начинающегося дня. Рассветало медленно и трудно, внизу, на первом этаже, кричал младенец и доносился голос его матери, развлекавшей его каким-то улюлюканьем, я прислушивался к ним тревожно, даже с ужасом, весь напрягшись в ожидании, удастся ли ей успокоить малыша. У жены с утра болел кишечник, и этот скверный факт, плюс необходимость делать служебные звонки, плюс неспособность сегодня, как вчера и завтра, заняться настоящим делом, которое могло бы послужить опорой и спасением, какой-нибудь осмысленной, живой, растущей каждый день работой, постоянным и надежным источником утешения и счастья, – все это привело меня к мысли, что я не могу и не хочу бороться ни с какими «трудностями», а кроме того, боюсь смерти. Я удивлялся, как мне хватало смелости и твердости спокойно думать о ней раньше, и в то же время не понимал, как можно жить с таким безнадежным и бессильным отвращением к самому себе. Любое испытание, приди оно в эти минуты, показалось бы мне непосильным и убийственно тяжелым. Но как бывает, что с утра чувствуешь себя разбитым и больным, а к обеду незаметно разгуляешься, так и я «разгулялся» от этих настроений и до вечера сидел за столом почти спокойный, лишь слегка унылый, сделав все нужные звонки и отложив остальные заботы до утра.

29 января

Сон о котах, которые научились подчинять себе людей: для этого им достаточно обхватить у человека ноги, руки и в особенности голову, после чего тот перестает их замечать и находится в их полной власти. Об этой тайне знаем только я, моя жена и несколько друзей, мы повсюду видим людей с котами на плечах и головах, но сами держимся начеку и бросаемся отрывать от себя и от других ластящихся к нам котов, стараясь в то же время объяснить положение вещей остальным непосвященным, которые с удивлением и даже возмущением наблюдают за нашими действиями. Все происходит внутри какого-то дома, за пределами которого коты не имеют власти над людьми.

30 января

Страшно смотреть утром в зеркало: какое-то свиное, набрякшее сном и тупостью лицо с нездоровой и нечистой кожей – не лицо, а маска порочного клоуна. Представил себе государство, в котором все ходят с задернутыми тканью лицами: показать свое лицо на людях считается верхом бесстыдства, то же относится к почерку и фигуре, сожалеют, что не могут скрыть свой рост. Самые последовательные полагают недопустимым выражать свою индивидуальность посредством жестов или речи – довольно и того, что простой факт твоего существования уже бесцеремонно навязывает тебя другим, непристойно выставляя напоказ твою интимную сущность. Идеально воспитанный человек должен пребывать несуществующим.

1 февраля

Из новостей: под Москвой два сторожевых пса растерзали пятилетнюю девочку, случайно забредшую на чей-то дачный участок. Все произошло без свидетелей, никто не пришел ей на помощь, ротвейлеры отгрызли ей голову и часть ноги. Такие истории вызывают шок, заставляя на время очнуться от душевной анемии, как будто я крепко сплю, а меня трясут за плечо с тревожной вестью. Я и сам хочу, чтобы мою душу терзали этой болью, чтобы ее расталкивали и будили, но это страдание не должно быть слишком продолжительным и сильным, такой боли я не могу себе желать.

2 февраля

Утром снова не встал, как запланировал, в шесть часов, а проспал до девяти, хотя накануне легли в одиннадцать. Произошло это даже не из-за безволия, а от простой скуки, оттого, что такой подъем показался неприятным и противоестественным, а главное – совершенно бесполезным. Я чувствую, что не хочу работать, и это «не хочу» гораздо сильнее, чем «не могу». Мои замыслы не желают воплощаться: едва зародившись, они хиреют от сознания своей ненужности. Заниматься литературой – это все равно что делать ключ, который заведомо не подойдет ни к одному замку и за ненадобностью будет валяться в жестяной коробке, куда складывают всякую дребедень вроде пустых стержней для авторучек или вышедшей из употребления мелочи.

3 февраля

Вместо сжатой в кулак воли чувствую в себе какой-то влажный комок: тронешь его, и останется только слизь на пальцах. Воскресенье, праздное и сытое существование, полное безделье. Все это время у меня одно желание: заткнуть уши, ничего не слышать и не знать, только бы оставили меня в покое. Спать сколько захочешь, прозябать в нежной полудреме, есть, читать книги, смотреть телевизор, баловаться с компьютером, не заботиться и не работать, даже не думать, пока это возможно, ни о чем плохом, только тешить себя сладкими фантазиями, и жить так сотню, двести и триста лет, а потом так же сонно и беспечно перейти в бессмертие.

7 февраля

Когда я подаю милостыню нищему, мне кажется, что мы с ним оба делаем какое-то дурное дело, которое надо закончить поскорей и без посторонних глаз. Никакой радости, никакой любви, никакого осознания важности и нужности этого поступка, прямо следующего из заповедей Господа, я не предполагаю и не испытываю. Наоборот, я чувствую, что участвую в одной из тех неискренних и некрасивых сделок, где обе стороны ради выгоды решаются на компромиссы с совестью и стараются, пряча от стыда глаза, поскорее разойтись. Рука, прикасающаяся к другой руке, когда она кладет монету в разжатую ладонь, – в этом жесте есть что-то ужасное.

11 февраля

Все дело в идиосинкразии на других. Отсюда моя избыточная щепетильность и предупредительность: я хочу как можно меньше соприкасаться с посторонними людьми. Мой идеал – прожить день, не столкнувшись ни с одной живой душой, а если это невозможно, свести такие встречи к минимуму, поскорей отделаться от них, как от неприятного долга, и, вернувшись домой, в свой исходный и конечный пункт, окуклиться там и покоиться в самом себе. Поэтому я стараюсь не отращивать себе никаких колючек и крючков, а наоборот, стремлюсь быть максимально круглым, гладким, обтекаемым. Я со всех сторон обмазываюсь предупредительностью и учтивостью, как борцы в старину натирались маслом, чтобы легче выскальзывать из рук противника.

Мое положение в мире можно обозначить как «войну на внешних границах». Весь природный и вещественный мир составляет часть меня, он находится внутри, а не снаружи; внешнее – это только другие люди. Всякое трение с ними трудно и мучительно. Инстинктивно хочется никого не задевать, чтобы не быть задетым, а для этого нужно по возможности имитировать свое несуществование, умело мимикрировать, быть гибким, незаметным, как шпион, прокравшийся в чужое войско, – превратиться в столб, в зимнюю березу, в нейтральные обои, на которых не останавливаются ничьи глаза, сократиться до размеров микроба и ничтожества. Неважно, что о тебе подумают, лишь бы оставили в покое.

15 февраля

Отцу 70. После пробуждения, как почти всегда, испытал сильный приступ раздражения и недовольства собой, который, тоже как всегда, быстро сменился усталым безразличием. С утра ушел в запойное безделье: даже не убрав постели, до середины дня смотрел телевизор и теперь чувствую легкое похмелье. Все так же удивительно спокоен и здоров, сплю крепким железным сном по десять часов в сутки, при этом постоянно празден и безволен. Как о невозможном чуде, мечтаю об алмазной твердости духа, о том, чтобы надеть вериги жесткой дисциплины, жить по неизменному режиму, расписанному от минуты до минуты, работать по 18 часов в день с перерывом на короткий сон. Как водится, составил расписание на год вперед: что именно и в какой промежуток времени будет сделано, – и по глупости своей испытываю от этого такое же удовлетворение, как если бы оно наполовину было уже выполнено.

22 февраля

Провел утро в унынии и безделье, но заставил себя сесть за стол, раскрыть дневник и написать несколько строчек. И вдруг мой ум и чувства заработали в полную силу. Наверно, все дело в теплой солнечной погоде, бодрость и ясность которой передается ко мне в комнату даже через мутное стекло. Вспоминаются почему-то лыжные прогулки, быстрый и размашистый бег в лесу, окаменелость шершавых глыб и снежный ельник, торжественный и суровый, как церковный хор. И как было хорошо, срезав лыжиной сугроб, завалиться на бегу в какую-нибудь яму и потом стоять на дне оврага, держа в зубах залубеневшую от снега рукавицу и поправляя съехавшее набок крепленье.

23 февраля

Сам факт писания обязывает к строгой форме. Медленный физический процесс записывания слов не совпадает с летучим миром духа – разница между ними такая же, как между газом и железом. Прорывающаяся наружу мысль самоорганизуется, проходя через процесс отбора, сгущается из воздушного состояния в текучее и наконец, как расплавленный металл, разливается и застывает в твердой форме.

24 февраля

Красиво то, что знакомо, что откладывалось годами, как геологические породы, на что есть указания памяти. На свет рождается не полноценный человек, а растение-младенец, лишенный не только опыта и знаний (что было бы еще понятно), но и способности к запоминанию, сознания, осмысленного действия и взгляда. Человеку еще некуда приходить, мира еще нет, он и не появляется в одно мгновение, а растет и крепнет вместе с ним. Это длительный, медленный, органический процесс. Только много лет спустя, глядя на хорошо знакомый, отстоявшийся в душе мир, можно увидеть и осознать его красоту.

27 февраля

Страх вместо истины. То, чего боишься, сплошь и рядом принимается за правду. У страха, как и у зла, есть гипнотическая сила внушения: то, что он собой подменяет (или, скорей, затемняет), разверзается такой головокружительной пропастью, что страх парализует волю и способность отличать истину от лжи. Если нечто так ужасно, то оно не может быть простой иллюзией: ужасное самоочевидно силой своего воздействия на нас. Смерть и небытие сверхубедительны, ибо вызывают наибольший ужас.

3 марта

Две девушки в новой фирме, обе по-своему привлекательные. Одна крепкого телосложения, в чем-то вроде стилизованной тельняшки, некрасивая, но с обаятельной манерой поведения – женственно-податливой, робкой, с готовностью рассмеяться на любую шутку, восхититься каждым замечанием, подарить тебе все свое внимание и время. Вторая маленькая, дохлая, с щуплым телом, короткой стрижкой и ямочкой на подбородке, похожая на разбитного и нахального подростка в кое-как сидящей майке, сразу видно, что недалекая по уму, но с неуловимой, может быть, мнимой порочностью в повадках. Первая оставила меня равнодушным, а вторая втайне взволновала: глядя, как она расхлябанно откидывалась в кресле, небрежно перекидывалась фразами с коллегами, слонялась по комнате в своем просторном балахоне, обвисающем на крепко стиснутой бюстгальтером груди, я чувствовал, какое недвусмысленное влечение вызывает весь ее облик, как легко и ясно воображение рисует ее в роли молоденькой, простецки-грубоватой, донельзя бесстыдной и распущенной любовницы.

4 марта

С утра представлял себе веревку, крепко обмотанную вокруг запястья. Она продолжалась куда-то дальше, вероятно, к столбу или опоре, на которой я держался, или к предмету, который мне следовало с большим усилием и напряжением мускулов подтащить к себе. Я держал ее в руке, чувствуя упругую силу натяжения, пропущенную сквозь пальцы. Возможно, это был хлыст, тяжелый конец которого лежал на земле, ожидая, когда я взмахну им в воздухе.

7 марта

Весна исподволь перестраивает состав моего существа. Смутно брезжит возможность писать: так, как хочу и как должно, без умственных схем, ничего не объясняя, а только заражая, и заряжая, слова ощутимой во всех подробностях жизнью.

Как хорошо оказаться ранним утром в Москве безо всяких дел. Идти, с жадностью глядя на магазинные витрины и прохожих, цепко схватывать архитектурные детали, узор рельефного карниза, цвет какой-нибудь оштукатуренной стены, проникая воображением в окно безымянного учреждения или чужой квартиры, во всем живо участвуя, с душой свежей и чистой, как неиспользованный носовой платок.

9 марта

В отношении к искусству, как и в отношении к Богу, существует дифференциация на избранных и непосвященных, тех, кто «слышит слово», и тех, кто к нему глух и слеп. Но если верующий твердо знает, что рано или поздно каждый человек увидит свет Божественной истины или, по крайней мере, будет по справедливости наказан за свое неверие, то у художника нет и такого утешения. Как бы ни был оценен его талант, всегда останется огромный пласт людей, которые не испытывают потребности в большом искусстве и поэтому заведомо безразличны к его произведениям и всему, на чем они основаны. Таких людей никакими средствами невозможно заставить раскрыть глаза, прозреть и увидеть свою неправоту; и поскольку очевидно, что в загробном мире поэтам и философам не будут раздавать лавровые венки, то справедливость и там никогда не восторжествует.

12 марта

Все утро сильный снегопад, метель. У обочины дороги на том месте, где обычно толпится дюжина торговок, маячила в снегу одинокая фигура. Другие продавщицы испугались плохой погоды, и на «точку» пришла только эта круглая, как куколь, баба, замотанная в тулупы и платки, – и вот теперь нелепо торчит у всех на виду, широко разлапив руки и жалобно моргая на прохожих. Когда я проходил мимо, она нагнулась и стала что-то перебирать, перекладывать в своем картонном коробе, все еще надеясь на какого-то невероятного покупателя, который среди этой снежной круговерти захочет посмотреть ее товар, – и сердце, как обычно, сжалось от бесплодной и никчемной жалости.

14 марта

Утром из своей комнаты прислушиваюсь к разговору отца и племянницы, с перебоями текущему на кухне. Прислушиваюсь мучительно, страдая за неловкость положения, когда собеседникам приходится подыскивать тему для разговора. Чтобы избежать таких ситуаций, сам я выхожу на кухню только тогда, когда там никого нет или есть больше одного человека. У меня трудности в общении с отцом, с племянницей, с братом, с сестрой, с двоюродными сестрами и братом, – короче говоря, со всеми, кроме матери и жены. С матерью неловкость иногда заменяет виноватость, особенно если она больна, и я, чувствуя ее одинокой и потерянной в болезни, поневоле изливаю на нее свое преувеличенное и как бы извиняющееся внимание. Часто, проснувшись утром, продолжаю лежать, притворяясь спящим, чтобы избежать жалоб и дурного настроения жены, а когда она уходит на работу, еще некоторое время выжидаю, пока позавтракает отец.

16 марта

Утром представлял, что меня бодает бык с рогами из сливочного масла.

19 марта

В метро проводят «изучение пассажирских потоков». При входе множество плохо одетых людей обоего пола выдают пассажирам учетные карточки из плотного картона, на которых написан номер станции. На выходе такие же люди стоят с раскрытыми черными мешками, призывая бросать в них карточки. Выходя, я внимательно смотрю, кому отдать свой билет: некоторые стоят на бойком месте, и карточки буквально сыплются к ним дождем, другие, оказавшись на отшибе, выглядят немного обделенными, третьи торчат где-то в стороне, и вид у них такой, словно никто никогда не бросит им ни одной карточки и потом их, вероятно, будут ругать за скудный урожай. Я выбираю последних, чтобы никто не стоял зря.

25 марта

Я бываю счастлив, читая в книгах о полузабытых царствах и о правлениях каких-нибудь затерянных в истории царей или тиранов, например, Авгара IX Эдесского, которого, как оказывается, ошибочно отождествляют с Авгаром V Укомой. Еще большее блаженство думать о приближенных этого правителя и родственниках этих приближенных, о друзьях этих родственников, о сыне одного из них, о его игрушках и рыжей кошке, жившей у них в доме, о крестьянах, которые привозили им масло и зерно на телегах, груженных огромными кувшинами. И совсем уж несбыточная мечта – оказаться хоть на минуту среди них, посидеть с прислугой за обеденным столом, отхлебывая из глины кислое винцо, заглянуть в амбар, в хлев, в спальню господина, а потом вернуться назад, прихватив с собой на память какую-нибудь мелочь, – пару новеньких монет, отчеканенных при императоре Тиберии.

26 марта

Удивительно, что на свете вообще что-то происходит. Какие-то средневековые князья собрались вместе, решив завоевать Иерусалим, и никто не рассмеялся, не принял это за шутку, но все всерьез взялись за дело, стали покупать корабли, собирать армию, сколачивать отряды и т.д., и вот тысячи людей потянулись в долгий и мучительный поход, и все это происходило на самом деле. Мне кажется, что любое намерение и действие должно повисать в воздухе и заканчиваться ничем. Когда я смотрю на играющего сына, мне делается страшно, что сейчас он остановится и опустит руки, осознав бессмысленность своих занятий. Сам я с трудом заставляю себя что-либо делать, всегда преодолевая внутреннее сопротивление и желая поскорей вернуться в первоначальное и естественное, на мой взгляд, состояние покоя.

27 марта, суббота

Проснулся в пять часов по будильнику, на улице было ясно, сумеречно, ранние прохожие уже выгуливали собак, хрустя каблуками по снежной корке. Сейчас, в восемь утра, по деревьям гуляет влажный блеск, солнце висит в окне на уровне моего лица и через миллионы километров греет мое тело так же естественно и легко, как комнатная батарея. Дело идет к весне, температура днем доходит до десяти градусов тепла, зима истекает соком, как подвешенная на крюке освежеванная туша. Накануне шел от автобусной остановки через рощу и вместо обычных пяти минут потратил на это целый час. Все вокруг блестело и текло, снег стал жидким и зыбким, как трясина, и я блуждал среди ручьев, не узнавая изменившейся дороги. Разбегавшиеся по сторонам аллеи обманывали поверхностной надежностью, и под конец я забрел в такие места, что, подняв одну ногу, уже не знал, куда ее поставить. Пришлось поворачивать назад и проделать весь обратный путь, с каждым шагом рискуя если не утонуть, то, по крайней мере, провалиться в воду. Все было похоже на долгую и сложную экспедицию, комически проводившуюся в двух шагах от жилых домов и городского шоссе: по дороге я знакомился со случайными попутчиками, расставался с ними и встречался снова, пока, наконец, не оказался вдвоем с какой-то женщиной у выхода из парка, безнадежно упершись в широкую канаву, полную воды и талого снега.

28 марта

Болезнь как невидимая тюрьма. Что бы ты ни делал, носишь ее с собой, вернее, находишься в ней, как улитка в раковине. Мир, открытый для других, тебе недоступен, но никто не видит и не понимает этого, кроме тебя. Больной меняет свои привычки, отказывается от обычного образа жизни и вырабатывает новый взгляд на вещи. Болезнь принимается как схима, но не добровольная, а навязанная тебе неизвестно кем и по непонятным причинам. Тебе уже не избавиться от нее, вместе с ней ты проживешь оставшиеся годы, вместе с ней сойдешь в могилу. Ты уже с трудом вспоминаешь человека, которым ты был когда-то, до болезни. Ты не ропщешь, а только удивляешься, почему другим не дано того же, что тебе, чем ты отличаешься от них: это своего рода избранничество, только смысл его неясен. Ты стал для них непонятен, как они непонятны для тебя. В тюрьме, где ты живешь, они случайные посетители, у которых нет с тобой общих интересов.