Мемуары г-на Басманова. Письма без конвертов
- -
- 100%
- +
– На старой квартире у меня остались вещи, завтра привезешь их сюда, – распорядился я, раздосадованный его равнодушным видом. – И у Балагина заберешь десять рублей долгу, а коли не отдаст, возьми с него расписку.
– Раз вы сами не взяли раньше, что ж мне теперь брать? – возразил денщик.
– Ты слушай да помалкивай! Вечером найди где-нибудь прачку и отдай стирать мою рубашку, а то мне завтра и надеть будет нечего. А когда вернешься, надо будет приискать квартиру поприличней: твой приятель поселил нас под самой крышей, точно студентов.
– Все лучше, чем на улице ночевать, – пробурчал себе под нос Василий.
– Поговори у меня! О харчах ты хоть с ним договорился?
– Само собой. Просят пожаловать отобедать в зал, а коли захотите, и сюда принесут.
– Вот это славно. Как его звать?
– Хозяина? Соломоном Казимировичем.
– Так он еврей?
– Так точно.
– Ну, брат, не знал, что ты водишься с жидами.
– А и что ж, что с жидами? – обиделся Василий. – Мне с ними в церковь не ходить. Разве ваш Балагин лучше?
Это сравнение поразило меня своей неожиданностью, и, рассмеявшись, я пошел обедать.
«Залой» называлось не совсем чистое, но довольно большое помещение, заставленное вдоль стен длинными столами. Когда я вошел, в нем сидело человек двадцать посетителей, которым прислуживал сам хозяин. Место показалось мне не совсем приличным, а публика – не самой почтенной, но обед был лучше, чем я ожидал, и даже лучше, чем я привык едать в гарнизоне: это обстоятельство, немаловажное для любого квартиранта, примирило меня с Соломоном Казимировичем. После недурной отбивной, запитой сносным рейнвейном, я решил пройтись по городу. Он не поразил меня ни размерами, ни архитектурой. Домой я вернулся только через два часа, вдоволь насмотревшись на тесные улочки, низкие дома, вывески модных лавок и местных дам, разъезжавших в открытых колясках под зонтиками от солнца.
Вечер мне предстояло провести в своей каморке. Я не знал, чем себя занять. В гарнизоне меня развлекали карточная игра и семиструнная гитара, которую я одалживал у сослуживца, здесь же не было и таких занятий. От скуки я решил заглянуть в железный сундук, стоявший возле печки, и нашел в нем несколько старых книжек. Рассудив, что они принадлежат хозяину трактира и можно воспользоваться ими как дополнением к его услугам, я лег на постель и стал разглядывать свои находки. Рассудив, что они принадлежат хозяину трактира и, стало быть, можно воспользоваться ими как дополнением к его услугам, я прилег на постель и стал разглядывать свои находки. Первая книжка была на неведомом мне языке; вторая оказалась польской; зато в третьей я нашел следующее любопытное повествование:
«И еще рассказывает равви Эбенер (так начиналась первая глава), что когда Лазарь был при смерти, то подозвал он к себе жену и сказал ей: «Я знаю, что мудрецы на меня разгневаны и захотят оставить меня без погребения; поэтому положи меня на чердаке и ничего не бойся». Жена так и поступила; и после этого лежал он на чердаке осьмнадцать лет и еще два года, и каждый день, поднимаясь туда, жена проверяла его, дергая за волосы, а когда волос выдергивался, то появлялась капелька крови.
И вот однажды она увидела червячка, выползавшего из его уха, и сильно опечалилась, но в ту же ночь он привиделся ей во сне и объяснил причину этого явления: «Не обращай внимания – просто один раз было, что я слышал, как поносят мудреца, и не дал этому должного отпора». Молва об этом чуде разнеслась по всей округе, и скоро к нему в дом стали приходить люди, чтобы выслушать его суждение о своих делах. Они останавливались у дверей, и каждый говорил свои слова; потом слышался голос с чердака: «Такой-то, ты виновен; такой-то, ты прав».
Случилось как-то, что жена Лазаря поругалась со своей соседкой, и, рассердившись, та сказала ей в сердцах: «Чтобы и тебе стать такой же, как твой муж, лишенный погребения!» После этого мудрецы решили его похоронить, рассудив, что такое положение противоречит всем приличиям, однако жители Абхры им воспротивились, потому что все те годы, пока Лазарь лежал на своем чердаке, городу не вредили дикие звери. Но мудрецы выбрали время, когда жители Абхры были заняты перед днем Всепрощения, тайком сняли с чердака Лазаря и отнесли его к пещере, где был похоронен его отец. Перед входом в пещеру они увидели змея, который преградил им путь, и сказали ему: «Змей, змей! Сомкни уста свои; и пусть войдет сын к своему отцу». И тогда змей пропустил их».
Понемногу в комнате темнело, но я не зажигал свечу, довольствуясь тусклым светом, проникавшим через слуховое окошко. Вдруг кто-то тихо вошел в комнату. Думая, что это Василий, я сказал, не подымая глаз: «Где ты шлялся, старый дурак?» Удивленный последовавшим в ответ молчанием, я поднял голову и от неожиданности едва не вскрикнул – посреди каморки стояла высокая женщина в темном платье и молча глядела на меня.
– Что вам угодно? – спросил я, поспешно стараясь нашарить на стуле огниво.
– Я пришла взять вещи, – отвечал из темноты спокойный голос.
– Какие вещи?
– Да те, что в сундуке.
Наконец мне удалось зажечь свечу. При свете ее я увидал девушку лет двадцати, довольно миловидной наружности, в овчинном тулупе и пестрой косынке, повязанной сверху белого платка. По особому выговору, смуглому лицу, черным косам и особенно сумрачным как ночь глазам я без труда узнал в своей гостье жидовку.
– Тебя послал ко мне хозяин?
– Он.
– Что же, ты у него в услуженье?
– Я его дочь.
Она говорила все это безжизненным голосом, а последние слова произнесла и вовсе вяло; вместе с тем в ней не чувствовалось никакого испуга или робости.
Все это показалось мне довольно странным. «Стал бы старый хрыч посылать свою дочку к молодому офицеру, – подумал я. – Да и книги эти не простого трактирщика! Здесь должна быть какая-то тайна». Воображение мое, уснувшее было при гарнизонной жизни, живо встрепенулось.
– Ты думаешь одна тащить этот сундук? – спросил я.
– Нет; я возьму то, что в нем лежит.
– Это вещи твоего отца?
– Нет.
– А чьи же?
– Постояльца, который жил здесь раньше.
– Почему же он сам за ними не пришел?
Девушка промолчала. Мне показалось, что она робеет; моя смелость, напротив, возрастала.
– Ну, хорошо, бери, что тебе нужно, – сказал я.
Еврейка молча подошла к сундуку и стала вынимать лежавшую в нем одежду.
– Должны быть еще книги, – сказала она, не глядя в мою сторону.
– Вот они, возьми.
Опустив голову, девица подошла к моей кровати и протянула руку к стопке. Желая усадить ее на постель, я схватил еврейку за рукав и потянул к себе, но она сильным движением вырвалась из моих объятий и, схватив книги, кинулась вон из комнаты. Не ожидав от нее такой прыти, я не успел ей помешать; ее башмаки простучали дробью по лестнице и стихли внизу.
Через минуту в комнату с озадаченным видом вошел денщик.
– Никак хозяйская дочка тут была? – спросил он, глядя на меня с раскрытым ртом.
– А, так ты и ее знаешь! Расскажи мне о ней.
Но денщик и не думал ничего рассказывать.
– И-их, барин, не трогали бы вы девку, – проговорил он, с укоризной качая головой. – Грех обижать того, кого Бог умом обидел!
– А что, разве она блаженная?
– Блаженная? – переспросил Василий, усмехаясь. – Эк вы, барин, скажете! Никакая не блаженная, а только баба с придурью. То молчит целый день, то засмеется, а то, слышь ты, заплачет или скажет, сама не зная что. Уж знахарь ее лечил, лечил, да не вылечил. А жаль ее, девка-то пригожая.
– И муж у нее есть?
– Нету. Кто ее такую замуж-то возьмет?
Странное дело, девушка совсем не показалась мне безумной.
– Скажи, братец, а как ты познакомился с хозяином? – продолжал я, желая разговорить Василия, но денщику мой вопрос не понравился. Он успел уже изрядно выпить и в подпитии становился настолько же скрытным, насколько другие бывают разговорчивы. Вместо ответа он стал нести всякую околесицу, вздыхать и пустился в такие отнекиванья и экивоки: «А что ж тут такого? Познакомился, как обыкновенно знакомятся» и т. д., – что мне стало тошно. Я велел ему замолчать и принести ужин.
После ужина Василий завалился спать, а я стал смотреть книгу, которую девушка обронила впопыхах и оставила мне в качестве военного трофея. Она была на польском языке, но на ее полях я нашел несколько заметок, написанных по-русски. Некоторые из них показались мне довольно забавными, например: «Сын Давидов придет, когда кончатся все мелкие монеты в кошельке», или «Если произносят слова умершего мудреца, то уста его шевелятся в могиле». В конце несколько страниц было исписано от руки по-русски, но, вникнув в них, я нашел только какие-то еврейские мудрености, которые навели на меня неодолимый сон. Зевнув, я толкнул ногой денщика, храпевшего рядом за занавеской, поворотился на бок и задул свечу.
Глава 3
Когда наутро я проснулся, оказалось, что Василий уже уехал в гарнизон. На стуле висела моя рубашка, выстиранная и выглаженная: как ему удалось сотворить это чудо, осталось для меня загадкой. Сверившись с часами, я увидел, что пора идти в канцелярию.
Канцелярия – или, как она официально называлась, секретариат Его Превосходительства коменданта города – находилась там же, где комендантский дом, только вход был с противоположной стороны. Приемная оказалась пуста, но чиновник, желая придать себе большую значительность, заставил прождать меня с полчаса. Сей канцелярский червь был упитан, розовощек и величественно возвышался за необъятным столом, заваленным всевозможными бумагами. Задав обычные вопросы про мой послужной список, взысканья и награды, он как бы между прочим вставил, что не позднее понедельника я должен привезти ему казенный формуляр за личной подписью полковника, а до тех пор делу не будет дан ход.
Необходимость ехать обратно в гарнизон, объясняться там с полковником и подвергаться расспросам и насмешкам сослуживцев привела меня в ужас.
Я нахмурился и спросил, вышло ли уже распоряжение коменданта о моем назначении.
– Да, вышло, – отвечал чиновник, погрузившись опять в свои бумаги.
– Дело в том, – продолжал я, – что господин комендант лично просил меня приступить к своим обязанностям сразу по выходе приказа. Он придает большое значение срочности этого дела, а вы понимаете, что я не хочу обмануть его ожиданий. Что до моих бумаг, то я полагаю, их легко будет получить с курьерской почтой.
Чиновник возразил, что ему о просьбе коменданта ничего не было известно, но что это совершенно меняет дело. Поэтому он рекомендует мне немедля отправиться в N-ский монастырь и снестись там с архимандритом отцом Афанасием по поводу моих новых обязанностей.
– Каковы же будут эти обязанности?
– Об этом вы узнаете у отца Афанасия.
Я поклонился и отправился по указанному адресу.
N-ский монастырь находился за чертой города в небольшом предместье, где по воскресеньям устраивался базар. Подойдя к площади, я увидел высокую глинобитную стену, над которой торчала колокольня с зеленой луковицей. Большие тесовые ворота под круглой аркой были широко открыты, и я зашел в них вместе с телегой, груженой бревнами. Двор монастыря, довольно грязный и тесный, показался мне похожим на строительную площадку: везде были шум и пыль, рабочие в фартуках возили тачки с грудами камней, кровельщики на крыше стучали молотками, каменщики в фартуке и рукавицах разводили в лохани известь. Я спросил у одного монаха, одетого в рясу, где мне найти настоятеля, и тот кивнул в сторону двухэтажного домика, стоявшего немного в стороне.
Входя в двери, я споткнулся о высокую ступеньку и загремел саблей. Немедля выскочил испуганный служка и спросил, что мне нужно.
– Доложи настоятелю, что прибыл офицер с поручением от господина коменданта.
Чрез несколько минут меня провели в кабинет к отцу Афанасию. Архимандрит, облаченный в простую рясу и черную бархатную скуфью, сидел за столом в высоком кресле и читал какие-то бумаги. Я ждал увидеть седого и благообразного старца, но вместо этого предо мною оказался человек средних лет с русой бородой и усами, приятным простым лицом и серыми умными глазами, внушавшими одновременно доверие и приязнь. Увидев меня, он положил бумаги в сторону, приветливо кивнул и спросил, с каким поручением я прибыл от коменданта.
Я доложил, что командирован к N-скому мужскому монастырю для несения службы и готов приступить к своим обязанностям.
– Буду рад оказать всевозможное и посильное сотрудничество городским властям, – отвечал отец Афанасий, глядя на меня с улыбкой и видом человека, который в беседе с гостем получает удовольствие отдыха, отложив на время более важные дела. – Укажите только, в чем я должен оказать содействие и какой помощи могу ожидать от вас?
Я возразил, что в канцелярии мне об этом не сказали, но я надеюсь, что сам архимандрит даст мне подробное разъяснение всех моих прав и полномочий.
Настоятель развел руками.
– Никаких распоряжений я на ваш счет не получал. Должно быть, бумаги еще не дошли, что у нас нередко случается; впрочем, вы можете быть вполне уверены, что деятельность ваша, в чем бы она ни состояла, не встретит с нашей стороны никаких препон. А пока, пожалуй, обратитесь к моему помощнику, дьякону Панагию: он человек разумный и чем-нибудь вам поможет.
Получив благословение настоятеля, я отправился искать отца Панагия в сопровождении служки по имени Варсунфий. Скоро во дворе нам попался богатырского сложения монах с рыжей бородою и усами, который, приподняв полы своей запыленной рясы, с энергичным видом расхаживал среди рабочих, всюду делая распоряжения и выслушивая отчеты. Варсунфий подвел меня к нему – это и был отец Панагий. Он поздоровался, оборотясь ко мне вполуха, и продолжал распекать стоявшего перед ним рабочего:
– Что же ты, этакая шельма, кладешь мне обводную кладку? – спрашивал он, указывая пальцем на незаконченную стену. – Разве у тебя, разбойника, кирпича не хватает или извести? Бессовестный ты человек!
– А чего же мне класть? – отвечал с равнодушным видом каменщик.
– Ты клади прямую, а на углах выводи крестовину, да еще и с наворотом! А коли будешь мошенничать, я пожалуюсь на тебя артели. Видите, с какими канальями приходится иметь дело, – пожаловался монах, оборачиваясь ко мне и кивком предлагая следовать за собою. – Им что Божий храм строить, что скотный двор. А вы, чай, прибыли из комендатуры? Пойдемте ко мне в келью, там мы сможем говорить спокойно.
Мы подошли к длинному желтому зданию, похожему на армейские казармы. Пройдя по узкому коридору, отец Панагий отпер ключом последнюю дверь и любезно пригласил меня в комнату. Я очутился в тесной клетушке с голыми стенами, которая казалась еще светлее от свежей побелки. Дьякон усадил меня на стул возле печи, а сам сел на узкой лавке, служившей ему постелью.
– Да, я о вас слыхал, – сказал он, уперев ладони в колена и с откровенной прямотой глядя мне в глаза, – но должен сказать, что никаких бумаг на ваш счет не получал. По этому поводу вам следует обратиться за разъяснениями к своему начальству. Впрочем, несомненно, присутствие военного в монастыре может быть очень полезно: мы находимся почти в чужой стране, и положение наше настолько трудно, что я не исключаю применения солдат.
– И для какой же цели? – удивился я.
– Для охраны и ограждения православного храма от посягательств безбожников и еретиков, – твердо отчеканил отец Панагий.
Видя мое недоумение, он счел нужным разъясниться:
– Вы, верно, не знаете, что монастырь этот первый, который устроен в городе, и притом на месте католической общины. Не проходит и дня, чтобы нам не подкинули письма с угрозами или возмутительной листовки. Я не говорю уже о том, что снабжение налажено хуже некуда, везде нам ставят палки в колеса, рабочие пьянствуют, а подрядчики воруют, – это и в России дела обыкновенные. Однако с помощью вашего посредничества, – бодро продолжал дьякон, – я надеюсь получить поддержку здешней администрации, которая, по прискорбной традиции, недоброжелательно относится к монашествующим. Ибо власти предержащие нередко видят в монахах только лоботрясов и нахлебников, уклоняющихся от гражданской службы под предлогом спасения своей души. Если они с нами и мирятся, то как с неизбежным злом, стараясь извлечь из этого хоть малую пользу, – к примеру, устроив при монастыре богадельни и лазареты. У нас также будет открыт военный гошпиталь: вот, кстати, еще одно поле деятельности для вас.
Я содрогнулся, представив себя в роли больничной сиделки.
– Скажите, отче, – спросил я, – а какая была надобность изгонять отсюда католиков? Разве нельзя было построить монастырь в другом месте? Мне кажется, теперь они должны относиться к нам враждебно: верно, они убеждены в истинности своей религии и испытывают в отношении ее врагов то же чувство, которое и мы испытывали бы на их месте.
– Увы, это глубокое заблуждение, – сурово возразил мне дьякон. – Не забывайте, что существует Церковь истинная и церковь ложная, и разрушить одну или другую – не одно и то же. Между тем католики, которых вы хотите защищать, никогда не церемонились с нашими церквами и извечно видели в православии своего исконного врага. Впрочем, для полного освещения этого вопроса рекомендую вам замечательную брошюрку протоиерея Хвалынского, прочтите ее непременно: она есть в монастырской библиотеке.
Я ответил, что непременно воспользуюсь его советом, и поспешил закончить разговор.
– Итак, чем мы решим дело? – сказал я, поднимаясь.
– Я уже сказал: поговорите со своим начальством и завтра приходите опять. Не сомневаюсь, что мы с вами поладим. Увидите – дел у вас будет много.
Выходя из монастыря, я не решился ехать к коменданту на пустой желудок. Вместо этого я отправился к графине, где ожидал, что меня встретят с распростертыми объятиями. Вместо этого я застал ее уже на пороге, одетую и в большой спешке.
– Pardonnez moi, поручик, я тороплюсь к стряпчему, – проворковала графиня на ходу, вылетая в дверь и обдав меня жасминовыми духами. – Мое дело должно вот-вот решиться; Лили и мадам де Лунь вас примут.
Пожав плечами, я отдал шинель Лизе и прошел в столовую.
Обе дамы уже сидели за обеденным столом; они были одеты не по-домашнему, а в праздничных открытых платьях и с прическами a la madame Sevigne. Причиной тому являлся новый посетитель, которого мне представили как князя Стручинского: это был человек приятной, но чересчур слащавой внешности, одетый с претензией на парижский шик. Присутствие незнакомца меня смутило; в довершение несчастья мне подали только чай и дутую булку: мои надежды на обед рухнули.
Князь непринужденно вел застольную беседу, перепрыгивая с французского на польский и время от времени вставляя русские словечки; при этом он искоса посматривал на меня, делая ироническую гримасу. Речь пошла об изящных искусствах: князь высказал мысль, что польское искусство несравненно превосходит русское, так как последнее лишь недавно приобщилось к просвещенной Европе и еще не вышло из периода младенческого варварства. Я сделал на это несколько возражений, князь ответил на них колкостью, и наш спор начал походить на ссору.
– Вы должны признать, князь, что есть, по крайней мере, одна область, в которой русские превосходят поляков, – заметил я, исчерпав все известные мне аргументы.
– Какая же?
– Область военного искусства.
Князь вспыхнул и пробормотал сквозь зубы, что, возможно, превосходство это только временное. Лили, почувствовав, что разговор стал неприятен, простодушно спросила, верно ли, что когда стреляют из пушек, то солдаты залепляют уши воском, чтобы не оглохнуть. Этот вопрос насмешил всех, и даже князя, который, смягчившись, заметил, что, во всяком случае, военное искусство нельзя отнести к области изящных, ибо «когда говорят пушки, музы молчат».
Про себя я решил, что ни за что не уйду из дома раньше князя, и, дождавшись, когда тот откланяется, последовал за ним. Мы расстались холодно: князь небрежно кивнул в ответ на мой поклон, а я направился в другую сторону, насвистывая военный марш. Домой я возвратился сильно не в духе.
В трактире я первым делом заказал себе двойную порцию страсбургских котлет. Вместо хозяина мне прислуживала вчерашняя еврейка. Подождав, пока она расставит блюда на столе, я взял ее за руку и сказал:
– Послушай, мне жаль, что вчера так вышло: сам не знаю, что на меня нашло. Я признаюсь, что поступил худо, и прошу у тебя прощения. Вечером можешь зайти за книгой: клянусь, что ничего дурного я тебе не сделаю.
Еврейка положила в передник деньги и молча отошла. Вино на этот раз показалось мне не таким вкусным.
В комнате меня ожидал сюрприз: денщик, вернувшийся из ** с мешком вещей, привез с собой одного из гарнизонных офицеров, подпоручика Куницына. Куницын служил у барона ординарцем и славился в полку как первый гуляка и буян, способный перепить любого кучера. Я знал его мало, но мы встретились по-дружески. Оказалось, что в город он приехал по делам и зашел ко мне из любопытства.
– Ну и нору же ты себе выбрал, братец, – заметил Куницын, критически оглядев чердак. – А я-то ждал, что найду тебя в хоромах! Твой перевод наделал в полку шуму, только и речи, что о нем.
– Что же говорят?
– Да такое, что и язык не повернется вымолвить. Но я думаю, что все врут и никто ничего не знает. Вот пришел к тебе разведать, что да как: пусть хоть один человек услышит правду.
Я откровенно рассказал ему, как было дело. Куницын выслушал меня с большим вниманием, потом хлопнул по плечу и сказал:
– Ну что ж, брат, твое счастье! Женись на графининой дочке и стань графом; а коли нарожаешь графинят, позовешь меня в крестные.
Я предложил отметить встречу шампанским. Подпоручик, отличавшийся отменным ростом, раскинулся на стуле и вытянул ноги через всю комнату, упершись головой в балку.
– Забавную книжку я нашел у тебя на кровати, – промолвил он, откупоривая бутылку, которую я велел принести из трактира. – Сказать правду, ты меня удивил – я не ожидал от тебя такого вкуса. Откуда она у тебя?
Я рассказал про еврейку и таинственные книги. Куницын живо этим заинтересовался.
– Вот оно в чем дело! – воскликнул он, подмигнув и многозначительно присвистнув. – Я видал хозяйскую дочку, да не разглядел ее хорошенько. А она, должно быть, особа интересная?
– Да. Говорят только, что она с придурью.
– Ну, это не беда – у женщины всякий ум есть придурь. И потом, девица, которая читает такие книги, должна находиться выше своей среды и для окружающих казаться странной. Только, знаешь ли, с кем бы я хотел познакомиться? С тем постояльцем, что оставил у тебя книгу. Я думаю, уж не сам ли он ее написал? Признаюсь, я ее пролистал немного, пока тебя не было, и пришел в восхищение. Поверь мне, это истинная поэзия: ни Вольтер, ни Дант не отказались бы от этих строк.
Я пожал плечами и признался, что книжку не читал, потому что не знаю польского.
– Право? Ну попробуй хоть на слух – вот истинная музыка.
Вскочив со стула, он взял с кровати еврейскую книгу и принялся декламировать из нее наугад, как если бы читал на сцене. Я слушал его, кивая головой и не понимая ни строчки. Закончив декламацию, Куницын начал с ходу переводить вирши на русский, но не слишком гладко; заметив это, он перешел на французские и русские стихи; потом мы вместе спели нашу полковую песню; потом принесли еще рейнвейна. Я пил вдвое меньше Куницина, но хмелел быстрее; подпоручик же казался лишь немного возбужденным, и глаза у него блестели веселей обыкновенного.
Как водится у русских людей, вечеринка наша закончилась философическим спором.
– Что за жизнь ведем мы с вами, прапорщик? – спрашивал меня Куницын, подперев рукой голову и неожиданно перейдя на «вы». – Разве так должны жить порядочные люди? Прозябать весь век в глуши, с утра до ночи заниматься маневристикой и почитать за счастье съездить в этот убогий городишко – в наши-то годы! Юлий Цезарь, когда ему было двадцать лет, плакал, что еще ничего не успел сделать для истории: как я его понимаю! В гарнизоне я каждый день просыпаюсь с раздражением, а засыпаю в бешенстве; только и утешения, что карты да вино. А что дальше? Или сопьешься, или пустишь себе пулю в лоб, если какой-нибудь фанфарон не застрелит тебя раньше на дуэли. Друг мой, где же наши подвиги, где геройство, где слава? Где безумная любовь и потрясающие душу страсти? Где поэзия жизни? Для того ли мы родились на свет, чтобы не видеть ничего, кроме казарм и манежей, грязных русских дорог и польских местечек?