Мемуары г-на Басманова. Письма без конвертов

Глава 4

Следующий день был еще более суетливым и бестолковым, чем все предыдущие. С раннего утра я, скрепя сердце, направился к коменданту. Он принял меня с холодным видом, равнодушно выслушал мои вопросы и сказал, что беспокоиться мне нечего, дело найдется и мне надобно только исправно являться в канцелярию и в монастырь к архимандриту да в конце месяца представлять отчет по форме. О графине и ее ходатайстве не было упомянуто ни слова.

В монастыре вместо отца Панагия меня принял его секретарь, инок Игнатий. Это был тихий и скромный юноша с бледным лицом и темными меланхоличными глазами. С любопытством поглядев на мои эполеты, он извинился за отсутствие диакона, который находился на строительстве, и объяснил, что по его поручению будет заниматься всеми моими делами.

– Я слышал, что назначенный в роту офицер первым делом устраивает ей смотр, чтобы познакомиться со своими подчиненными, – с улыбкой сказал Игнатий, и в его глазах блеснуло неожиданное лукавство. – Верно, и вам, назначенному к нам в монастырь, для начала следует осмотреть поле вашей будущей деятельности? Если это так и если вы в расположении для небольшой прогулки, я почту за удовольствие быть вашим проводником.

Я ответил, что видеть быт монахов мне будет любопытно, и мы пошли. N-ский монастырь занимал небольшую территорию, на которой находилось несколько невзрачных зданий: это были уже известное мне общежитие для братьев, отдельная трапезная, кухня, хлебопекарня, конюшня, два служебных флигеля и часовня, приспособленная под склад. Церковь в монастыре была только одна, да и ту переделали из католического костела, оставив от него одну базилику и пристроив к ней колокольню на византийский лад. Игнатий показал мне также новое строящееся здание в два этажа, стоявшее еще под лесами, и объяснил, что на первом этаже будет расположен госпиталь, а на втором богадельня. Я спросил, где у них библиотека; он указал мне на флигель, в котором жил архимандрит. В завершение прогулки мы заглянули к хлебопекам. Игнатий взял две горячих лепешки у послушника, стоявшего у печи с ухватом, полил их медом из кувшина и одну подал мне, а вторую оставил для себя.

Мы вышли на улицу и присели на скамеечке под двумя березами, на которых уже раскрылись свежие почки. Понемногу наш разговор стал более откровенным.

– Давно ли вы здесь? – спросил я, смотря на юное лицо инока, по которому ему можно было дать не более семнадцати лет.

– Уже пятый месяц.

– Вы сами выбрали этот монастырь?

– Нет, у нас так не делается: меня направили сюда из семинарии. Других вакансий вовсе не было, и если бы не открыли эту обитель, я бы оказался вовсе без места.

Я с сочувствием покачал головой.

– И что ж вам здесь, нравится?

– Нравится или не нравится – не мне судить. В других местах я не был, а для монаха всякий монастырь хорош, где ближе к Богу и братия благочестива.

– А здесь благочестива?

– Весьма.

– Я вчера разговаривал с вашим настоятелем, он мне показался человеком незаурядным. Что вы о нем думаете?

Инок улыбнулся и посмотрел на меня искоса.

– Что же вы спрашиваете? Я и об этом судить не смею. Про отца Афанасия, конечно, ничего нельзя сказать дурного – он человек возвышенный, и братия им гордится. Плохо только то, что ему приходится много заниматься административными делами, – зачем же служителя Божьего превращать в чиновника?

Я с ним согласился.

– Вот уж у кого нет недостатка в административных талантах, так это у отца Панагия, – прибавил я. – Скажите, как вы попали ему в секретари – ведь в ваши лета это должность немаленькая?

Игнатий вздохнул и скромно опустил ресницы.

– Святому отцу было благоугодно снисходительно отнестись к моим способностям и избрать меня в свои помощники – ибо я, по его словам, слог имею красный, разум быстрый, а познания обширные. Все эти определения, разумеется, надо понимать в поощрительном смысле.

– Наверно, вы и в богословии неплохо разбираетесь?

– Если угодно. В семинарии это был мой любимейший предмет.

– Не окажете ли мне посильную помощь в изучении сей науки? Ваш дьякон посоветовал мне почитать какую-то брошюрку, но мне сдается, что я гораздо больше мог бы почерпнуть из разговоров с вами, раз уж нам все равно должно быть вместе.

– С большим удовольствием, если найдется время. Но, по правде говоря, такового почти не бывает: весь день занят службами, послушанием и бумажной работой. Нынешний случай больше исключение.

– Так вы и в городе не бываете?

– Нет-с; нам запрещено выходить из монастыря.

Я поглядел на него с сочувствием.

– Скажите мне, любезный друг, как вы вообще могли попасть в монахи? Неужели по доброй воле? Я не могу поверить, что вам может нравиться такая жизнь.

– Это долгая история, – потупив глаза, отвечал Игнатий.

– Я тоже верю в Бога, – продолжал я, – но затвориться навек в монастыре – это кажется мне противным природе. Есть же разница между верою и изуверством!

Инок перестал есть лепешку и посмотрел на меня с неожиданным интересом.

– А вы верите в Бога? – спросил он почти недоверчиво, словно услышав о какой-то удивительной причуде.

– Разумеется, как и всякий христианин. Впрочем, я спрашиваю лишь из любопытства и, если чем-нибудь обидел вас, простите.

Игнатий доел остаток хлеба, отряхнул руки и подрясник и встал со скамейки.

– У нас еще будет возможность поговорить на эту тему. А вообще, я очень рад, что свел с вами знакомство. Пока прощайте; думаю, завтра мы увидимся.

Из монастыря я отправился к себе домой. На обратной дороге мне пришло в голову зайти в торговые ряды Путехина, чтобы купить табаку. Французского там не оказалось, был только польский, который приказчик расхваливал мне так настойчиво, что я задумался и решил совсем ничего не покупать.

На обратном пути, когда я подходил к площади, кто-то окликнул меня из проезжавшего мимо кабриолета. Обернувшись, я увидал графиню, которая взволнованно махала мне рукой.

Подойдя к экипажу, я приложился к кружевам ее перчатки. Графиня казалась чрезвычайно возбужденной и была как в лихорадке.

– Мсье офицер, у меня до вас большая просьба – только вы можете меня спасти!

– Что случилось, графиня?

– Я переезжаю!

– Поздравляю вас от всей души.

– Благодарю, но я в отчаянии. Если вы не поможете мне с переездом, я пропала: у меня мало людей, и я боюсь, что мы не успеем к ночи!

«Что за беда? переехали бы завтра», – подумал я про себя, а вслух ответил:

– Я у вас в полном распоряжении; но что я могу сделать?

– Как что? Вы офицер – прикажите своим солдатам, чтобы они перенесли мои пожитки, mes hardes.

– Помилуйте, графиня, где же я возьму солдат? Вы знаете, что я теперь в монастыре, а там одни монахи.

– Ах, я об этом позабыла! Ну так придумайте что-нибудь, господин поручик. Для вас это безделица, а меня вы очень обяжете. Не правда ли, вы мне обещаете?

– Сделаю, что смогу, сударыня.

– Дзенькуе – я не сомневалась в вас! Приходите ко мне по старому адресу, там вам скажут, что делать.

И графиня, толкнув кучера, поскакала дальше.

Я пошел дальше в задумчивости, не зная, что предпринять. В городе стояло два уланских эскадрона и пехотная рота, которой командовал штабс-ротмистр Гребнев; последнего я знал по летнему кампанементу, но не настолько коротко, чтобы обращаться к нему с личной просьбой. Оставалась надежда, что я встречу где-нибудь ремонтные работы, на которых обычно использовались новобранцы. Действительно, во дворе одного из домов я увидел отделение солдат, которые копали траншею под присмотром усатого фельдфебеля. Подойдя ближе, я суровым голосом спросил, что здесь происходит. Фельдфебель щелкнул каблуками и отрапортовал, что по указанию городского головы идет ремонт канализации, прорванной от талых вод. В самом деле, вонь была ужасная. Зажав нос, я сказал, что иду из комендатуры и имею полномочия забрать первых попавшихся солдат для выполнения важного задания; но что, впрочем, беспокоиться ему не о чем, так как я возьму только троих и верну их прежде, чем будет вечерняя поверка. Фельдфебель гаркнул: «Слушаюсь, ваше благородие!» – и взял под козырек.

Через несколько минут я подошел к знакомому флигелю во главе небольшого отряда. Оставив на дворе солдат, я приказал ждать и вбежал на крыльцо. К своему удивлению, в доме я нашел одну только Лили, которая сидела в кресле посреди маленькой гостиной. Вид у нее был растерянный и испуганный, как у ребенка, которого оставили одного дома; увидав меня, она вспыхнула от радости. Оказалось, что графиня только что ушла, но должна вернуться с минуты на минуту; в ожидании ее возвращения мы перешли в столовую, где Лили угостила меня чаем и вареньем с орехами. За разговором мы сели друг против друга. Чтобы занять даму, я принялся рассказывать о своей гарнизонной службе, припомнив бывшие у нас забавные истории и присовокупив к ним все известные мне анекдоты о военных, которые я выдавал за подлинные случаи из жизни: в таком изображении мое житье в местечке** походило на французский водевиль. Лили, как ребенок, вертелась на стуле, закидывала голову, встряхивала кудрями и заливалась серебристым смехом. Я был в восторге от своего остроумия; полтора часа пролетели как минута. Когда появилась ее матушка, пробило уже без четверти шесть.

Графинино лицо было вытянуто – она испугалась стоявших во дворе солдат.

– Вы очень любезны, пан офицер, – промолвила она, переведя дух, – но ваша помощь сегодня не потребуется. Все равно, я благодарна вам за услугу... Моя шалунья, наверно, вас совсем замучила?

Она посмотрела на Лили, щеки которой стали пунцовыми от смеха.

– Напротив, графиня: я никогда так хорошо не проводил время.

Графиня пожала плечами и возвела очи к небу, словно говоря: «Эти военные вечно с комплиментами!».

Я отпустил солдат и отправился домой. По дороге я перебирал в памяти свой разговор с Лили, вспоминая ее смех и придумывая все более удачные остроты. Занятый этими мыслями, я поднялся на свой чердак – и в изумлении остановился на пороге. Посредине комнаты на единственном стуле, стоявшем рядом с открытым сундуком, сидел незнакомый мужчина и с рассеянным видом перелистывал книгу. На нем был коричневый нанковый сюртук, сапоги для верховой езды и лайковые перчатки. Черная шляпа с железной пряжкой на высокой тулье лежала рядом на кровати. Услыхав мои шаги, он поднял голову, оглядел меня с ног до головы и преспокойно вернулся к своему занятию.

– Позвольте, сударь, что вы делаете в моей комнате? – спросил я, вне себя от удивления.

Незнакомец сложил книгу и обратил ко мне серьезный взгляд.

– В вашей комнате? – переспросил он невозмутимо. – Да, верно, теперь эта комната ваша, но еще совсем недавно она была моей. Вы видите, господин прапорщик, – я пришел за своими вещами.

– Но как вы посмели войти ко мне без разрешения?

– А как вы посмели, сударь, не возвратить мне мое имущество, когда вас об этом попросили?

Я смутился.

– Позвольте, я вовсе не отказывался его возвращать: девушка, которая за ним приходила, могла забрать его в любой момент!

– После того, как вы попытались воспользоваться ее беспомощностью и хотели обесчестить ее вот на этой самой кровати?

От таких слов кровь бросилась мне в лицо.

– Кто вы такой, сударь, чтобы меня судить? – вскричал я, сжав кулаки и подступив к нему в ярости.

Гость поднялся со стула и выпрямился во весь рост.

– Кто я такой? – переспросил он тихо. – Вы правы: я всего лишь честный человек, что в наше время уже немало. Но, может быть, я и нечто большее: об этом знает только Бог и те, кто слышат Его слово.

Услышав это, я вспомнил вчерашний разговор с Куницыным и его отзыв о неведомом поэте. Мой взгляд невольно обратился к книге, которую он продолжал держать в руках. Мне пришло в голову, что, возможно, я имею дело с незаурядным человеком, и мой гнев улегся.

– По крайней мере, сударь, вы должны принести мне извинения за свои слова, – пробормотал я.

– Разумеется; но не раньше, чем вы извинитесь перед девушкой, которую вы оскорбили.

– Я уже это сделал.

– В таком случае и я извиняюсь перед вами и искренне надеюсь, что мои слова не показались вам слишком резкими.

На это мне нечего было возразить. Немного помолчав, я сказал, указывая на сундук:

– Стало быть, вы хотите забрать вещи; возьмите их.

– Благодарю вас. Я собирался взять одну только эту книгу, поскольку все остальное, как и сам сундук, принадлежит хозяину квартиры. Но книга эта дорога мне так же, как моя жизнь: ее утрата была бы для меня большой потерей.

– Это вы ее написали, не правда ли?

Незнакомец молча склонил голову.

– Один мой приятель вчера прочел ее и пришел в восторг; он даже сравнивал вас с Данте и Вольтером.

Незнакомец слегка улыбнулся.

– Это доказывает, что у него хороший вкус.

– Он читал мне несколько страниц, но я ничего не запомнил. О чем эти стихи?

В глазах посетителя зажегся внезапный блеск; словно заметив это, он тут же прикрыл их веками. На его губах появилась слабая усмешка.

– Я не пишу стихов, – ответил он спокойно. – Миссия моя совсем другая: она в том, чтобы общаться с Господом и нести от Него весть тем страждущим, кто имеет в ней нужду, так же как житель пустыни – в воде, а потерпевший кораблекрушение – в суше.

– Вы священник?

– Я проповедую путь истины, которая сама найдет себе служителей, если вы это имеете в виду.

– Стало быть, вы ищете истину?

– Нет, я уже нашел ее – я даю ее другим.

– И какова же эта истина? – спросил я, стараясь не показать улыбки.

Незнакомец бросил на меня пронзительный взгляд.

– Вы действительно хотите это знать? – спросил он серьезно. – Я потому об этом спрашиваю, что поиски истины – занятие непростое и может завести вас очень далеко. Впрочем, это дело вашей доброй воли.

Он резко поднялся и взял с кровати шляпу.

– Если это вам и в самом деле интересно, приходите сегодня вечером в дом к меднику Горану, часов этак в десять, – прибавил он уже в дверях. – Там будет и Лия – та девушка, что была у вас; вы сможете воспользоваться случаем и загладить перед ней свою вину. Мне кажется, она на вас еще обижена... Да, я забыл представиться: меня зовут Иосиф Лембовиг, но здесь я больше известен под именем Йозефа Франца. Желаю вам провести приятный вечер.

После ухода гостя я некоторое время просидел в размышлениях. Мне хотелось увидеть Лию – если таково было ее имя, – может быть, из одного упрямства. Эзоп говорит, что всего сильней нас привлекает плод, до которого мы не можем дотянуться. Я не без волнения вспоминал движение ее сильного тела, когда она так живо вырвалась из моих рук… Не менее любопытно мне было попасть на загадочное «собрание», о котором упомянул мой гость. Впрочем, знакомство с молодым евреем, человеком странным и едва ли светским, несмотря на все его таланты, показалось мне весьма сомнительным. Мне вспомнились слова Куницина о секте; я не смог побороть своего предубеждения и решил, что весь вечер просижу дома, купив себе только табаку.

Обойдя несколько лавок, я не только нашел то, что искал, но и заплатил дешевле, чем это обошлось бы у Путехина. По пути я повстречал князя Стручинского, который шел мне навстречу по другой стороне улицы в щегольском костюме и с новой тростью. Я сухо ему поклонился; он сделал вид, что не заметил моего поклона, и это меня взбесило. Я пересек мостовую, тронул его за плечо и сказал очень громко:

– Сударь, вы не замечаете своих знакомых: это невежливо!

Князь притворился, что только теперь меня увидел, и рассыпался в извинениях и любезностях. Он объяснил, что страдает близорукостью и на улице никого не узнает; друзья, зная об этом, прощают ему невольную неучтивость, проистекающую из физического недостатка, а не из душевной грубости. Впрочем, продолжал он, это нисколько не оправдывает его в моих глазах, ибо он охотно признает свою вину и надеется ее загладить в будущем. Пока же он просит меня навестить вместе с ним его приятеля, к которому теперь идет: это позволит ему хотя бы отчасти исправить свой проступок, познакомив меня с приятным обществом. «Если вы откажетесь, – прибавил он с милой улыбкой, – то я тоже никуда не пойду, а отправлюсь домой и лягу спать».

После недолгих колебаний я согласился: заняться мне было совершенно нечем. Мы свернули в соседний переулок и зашли в дом, стоявший на углу улицы. Лакей, отворив дверь, с поклоном провел нас в просторный вестибюль. Обстановка дома была самой роскошной: везде горели позолоченные люстры и подсвечники, по углам стояли каменные статуи и консоли с фарфоровыми безделушками, на стенах висели огромные зеркала, на окнах – плюшевые шторы. Князь взял меня под руку, и мы прошли по анфиладе комнат, здороваясь с встречавшимися по пути гостями. В первой зале стояли зеленые столы для виста, за которыми никто не играл; во второй на штофных диванчиках, расставленных по стенам, сидело несколько пожилых мужчин, куривших трубки и о чем-то громко споривших по-польски. Наконец, в третьей и самой большой комнате во главе круглого стола, окруженного кучкой игроков, сидел сам хозяин дома – статный и седой мужчина с черными усами. Он метал банк.

Князь, извинившись, сразу куда-то исчез, а я остался смотреть игру. Талья была в самом разгаре, и на столе уже стояло больше дюжины карт. После каждой прокидки банкомет делал расчет и записывал его в столбик, громко объявляя итог. Я заметил, что ставки совсем не высоки: ни один куш не был выше десяти рублей. Я уже хотел поставить свою карту, как вдруг кто-то притронулся к моему плечу.

Я оглянулся: передо мной стоял немолодой офицер в форме улана, с пеньковой трубкой и огромными усами.

– Честь имею представиться, – сказал он вполголоса, – капитан Стекин. Не хотите ли отойти со мной для разговора?

– А что такое?

– У меня до вас дело.

Я кивнул; мы вышли в соседнюю комнату. По углам стояли две бронзовые пепельницы, а на стене висела какая-то темная картина. Капитан, не садясь, предложил мне свою табакерку; я поблагодарил и отказался.

– Позвольте узнать, как давно вы бываете в этом доме? – спросил улан, немного помолчав.

– Нынче в первый раз.

– Позвольте также спросить, собираетесь ли вы играть сегодня вечером?

– Может быть.

– В таком случае я не советую вам этого делать, – возразил капитан, сделав значительное лицо и пыхнув трубкой.

– Разъяснитесь.

– Все очень просто: хозяин этого дома, пан Поляницкий – известный шулер.

– Не может быть!

– Я даю вам в этом свое честное слово.

Я посмотрел на него внимательно: капитан говорил серьезно и, похоже, со знанием дела.

– Но если все об этом знают, то как же соглашаются играть?

– Знают, да не все: вы, например, не знаете.

– А вы сами не боитесь проиграться?

– Нет. Если я играю, то по маленькой и ничем не рискую; кроме того, в этом доме я ищу общества, а не игры. Но вы другое дело – вы здесь новичок и можете попасть впросак. На это весь расчет: вы не заметите, как втянетесь, игра тут же вырастет, и он вас не упустит.

– И князь Стручинский тоже об этом знает?

– Это он привел вас сюда?

Я кивнул утвердительно.

– Думаю, что не только знает, но и имеет свою долю.

– Что вы говорите! Верно, он очень беден, что зарабатывает себе таким способом?

– Может быть, он и не беден, но лишние деньги ему не помешают. Все эти польские аристократишки – настоящие прощелыги. Впрочем, я вас предупредил; поступайте, как знаете.

Мы вернулись в залу. Князь был уже там: увидев меня, он схватил меня за локоть.

– Я давно вас ищу; где вы были? Я думал, вы ушли.

Я пробормотал что-то в свое извинение.

– Так вы будете играть?

– Пожалуй.

Я решил для вида поставить несколько карт и как можно скорей уйти. Но такова природа истинной игры – выиграв одну карту, я захотел поставить другую, за ней третью и вскоре, не заметив как, оказался в большом проигрыше. Князь с дружеским видом советовал мне переменить тактику и перейти на мирандоли, уверяя, что так я скорее отыграюсь. Следующая талья выиграла мне соника. Оглядевшись по сторонам, я увидел английские часы, висевшие над мраморным камином: они показывали без трех минут десять. В задумчивости я загнул трефового валета, решив, что если сейчас проиграю, то немедленно уйду и отправлюсь на поиски Иосифа Лембовига. С первой же карты мой валет был убит; князь с досадой крякнул. В этот момент часы пробили десять; я вздрогнул, быстро заплатил за проигрыш и, не слушая удивленных восклицаний князя, покинул залу.

Глава 5

Дом медника я нашел легко: было видно, что в округе он человек известный. У подъезда горел керосиновый фонарь, над входом висела вывеска: «М. Горан. Работа по металлу». Постучав, я еще несколько минут рассматривал прибитую к двери медную дощечку с награвированным прейскурантом – одновременно реестр услуг и образец ремесла. Наконец дверь открыл заспанный мальчишка и хриплым голосом спросил, кого мне нужно.

Я сказал, что хочу обновить чеканку на своей сабле. Зевая во весь рот, подмастерье ответил, что нынче уже поздно и хозяин будет только завтра.

– В таком случае мне нужно видеть Йозефа Франца, – сказал я.

Это имя произвело сильное действие: малец сразу впустил меня в дом и, выглянув на улицу, закрыл за мной засов.

– Идемте в мастерскую, – сказал он бодрым голосом.

В доме было темно; мы вышли через черный ход на улицу, пересекли двор и подошли к длинному сараю, двери которого пропускали яркий свет. Должно быть, в обычное время здесь в самом деле была мастерская, поскольку по стенам висели инструменты медника, а в углу стоял огромный горн, но на этот вечер из нее сделали обеденную залу: пол был посыпан свежими опилками, вдоль стен расставлены скамьи, а на середине поставлен длинный стол, на котором громоздились закуски и напитки. В помещении находилось много людей: все это, сколько я мог заметить, были люди из простонародья. Само собрание еще не началось.

По указанию своего проводника я сел на одну из лавок и очутился рядом с каким-то рябым мужичком – тот сидел очень прямо, глядя перед собою в пол и задумчиво ковыряя в носу. Когда я поместился рядом, он взглянул на меня равнодушно и отвернулся. Оглядев зал, я заметил Лию, которая сидела неподалеку от меня на той же лавке и оживленно разговаривала со своей соседкой. На ней был праздничный наряд – темно-малиновая шаль, голубое платье и цветастая косынка, особым образом повязанная на лбу и придававшая ей вид восточной красавицы. Увидев, что место рядом свободно, я встал и сел с ней по соседству.

– Здравствуй, Лия, – проговорил я негромко. – Вот мы и снова свиделись!

Лия повернула ко мне голову, и улыбка померкла на ее устах. Несколько мгновений она смотрела на меня в недоумении, словно не решаясь поверить своим глазам.

– Зачем вы здесь? – спросила она наконец, слегка отодвигаясь. – Вас сюда не звали.

– Напрасно ты так думаешь, – возразил я, невольно усмехнувшись. – Я здесь по той же причине, что и ты, – меня пригласил Йозеф Франц.

Лия взглянула на меня недоверчиво, однако имя Франца, как видно, имело здесь непререкаемый авторитет.

– Если это так, оставайся и будь с нами, – ответила она кротким и серьезным тоном. – Теперь ты наш возлюбленный брат, как и всякий, кто слышит и знает Его слово.

Я хотел еще что-то прибавить, но в этот момент по залу пролетел легкий ропот; все разом смолкли, встали с мест и обратили взгляды к середине комнаты. Из дальнего угла – верно, там находилась другая дверь, скрытая кузнечным горном, – на свет выступил невысокий человек, в котором я не без труда узнал своего вчерашнего незнакомца. На сей раз он был в длинном сером плаще, отделанном серебром, красных сафьяновых сапогах и собольей шапке: это странное одеяние придавало ему сходство с боярином времен Иоанна Грозного.