- -
- 100%
- +
Лея увеличила фото, разглядывая морщинки у глаз. Раньше их не было.
Она листала ленту, и грудь ныла от каждой мелочи. Вино всё ещё шумело в голове, и даже самые обычные фотографии почему-то трогали сильнее, чем тронули бы её на трезвую голову.
Серый кот — толстый, важный, с мордой, выражающей вселенское презрение. Артур подписал: «Грей, 14 лет. Старше, чем некоторые мои ученики».
Вот он на даче у матери — деревянное крыльцо, покосившийся забор. Артур с вишнями, в рубашке с закатанными рукавами, с ведром, полным тёмных ягод. Он улыбался, и эта улыбка была той самой, которую Лея помнила.
Она перешла к его друзьям. На одной из фотографий был отмечен «Макс Веремеев». На снимке Артур держал на руках младенца, и лицо у него было почти испуганное. Подпись: «Я — крёстный. Я в ужасе».
Вот Артур в университете — смешной, в растянутом свитере. С друзьями тушит какое-то горящее покрывало. Все в панике, кто-то ржёт в углу кадра.
А вот они рисуют усы охраннику в общаге — поверх его настоящих усов, маркером.
Охранник спит, а Макс, видимо, вечный подстрекатель, стоит рядом с маркером в руке и ухмыляется. Артур рядом — смущённый, но явно довольный.
Лея улыбнулась. Почему-то она была рада, что у него был такой друг. Макс. Тот самый, что вытаскивал Артура из скорлупы, заставлял смеяться, дурачиться, жить. Прямо как Анька у неё.
В альбоме мелькала чужая юность, чужие друзья, чужие приколы. И от этого было обидно.
Лея долистала почти до первого курса, как вдруг заметила фото с комментариями и сердечками.
Она даже не сразу разглядела, кто на снимке: взгляд зацепился за огромный зал, толпу студентов, а уже потом — за Артура, в очках, обнимавшего девчонку. Рыжую, ему по плечо, с веснушками и смешливым взглядом.
Лея замерла.
Какая прелесть. У него была девушка.
Она нажала на её ник, не удержалась. Замужем. Двое детей. И лайки от Артура.
Похоже, расстались хорошо. Лея отложила телефон.
Внутри было странно — тепло и горько одновременно. Она не ревновала. Она просто… завидовала. Той рыжей, у которой был Артур. Пусть не навсегда. Но был.
Лея выключила лампу. В комнате стало темно, только уличный свет падал на пол жёлтыми полосами. Она подошла к пальто, брошенному на полу, и достала синюю коробочку.
Достала Анькин кулон и заплетающимися пальцами нацепила на себя.
— Говорят, ты желания исполняешь? — спросила она кулон, и сама себе рассмеялась.
Мысли путались, выпитое давало о себе знать, но желание, которое она собиралась загадать, было совершенно ясным.
Лея крепко зажмурилась:
— Я хочу вернуться туда, где всё было возможно. Где я ещё верила, что мечты сбываются.
Кулон на миг вспыхнул тёплым светом — и погас. Она не видела этого.
Глава 3. Лее снова 17.
Сон пришёл не сразу — сначала была только темнота. Глухая, абсолютная.
А потом пол под ней дрогнул, и Лея почувствовала, что падает. Вихрь подхватил её, закрутил, швырнул в бесконечный тоннель из света и теней. Стены его были сотканы из воспоминаний — они мелькали так быстро, что глаза не успевали сфокусироваться.
Её затошнило. Резко, до спазма в горле. Она попыталась за что-то ухватиться, но руки проходили сквозь всё, как сквозь воду.
Голоса. Сначала тихие, далёкие.
Холодный, раздражённый. Лея узнала его сразу — он врезался в память с детства острыми осколками:
— Ты просто не умеешь быть нормальной, Лея. Такие идиотки, как ты, ни черта не добиваются!
Вихрь дёрнул её в сторону, и голос сменился.
Детский, злой, с насмешливыми нотками — те самые голоса, от которых она пряталась в школьном туалете, зажимая уши руками:
— Ты стремная, и парня у тебя не будет! Запомни это навсегда!
Лея хотела зажмуриться, но веки не слушались.
Картинки вспыхивали перед глазами — школьный коридор, грязный кафель, разбитое зеркало в туалете. Чья-то рука толкает её в плечо.
А потом — голос Ани. Тёплый, родной, пробивающийся сквозь шум, как солнечный луч сквозь тучи.
— Не поздно, так выпьем же за это?
Лея потянулась к нему, но вихрь рванул сильнее, и голос потонул в нарастающем гуле.
А потом — тишина. Резкая, будто кто-то выключил звук.
И в этой тишине — один голос. Низкий, мягкий, пробирающий до души.
— В каждой великой литературе есть момент, когда герой должен сделать выбор. Остаться в знакомой боли или шагнуть в неизвестность.
Его голос она узнала бы из тысячи.
Вихрь дёрнул в последний раз — резко, до хруста в костях. Лея почувствовала, как её тело сжимается, складывается, будто кто-то сворачивает бумажную карту, и она провалилась в белую вспышку.
Последнее, что она услышала перед тем, как потерять сознание, — собственный голос, шепчущий в темноте:
— Я хочу вернуться.
И где-то далеко-далеко прозвенел школьный звонок.
Лея открыла глаза не сразу — веки будто залили бетоном. Голова гудела, в висках пульсировала боль, а во рту остался привкус дешёвого вина.
Она приподнялась на локте, щурясь от солнца, пробивающегося сквозь штору.
Спустила ноги на пол.
Шершавый ковёр, которого у неё не было. Она замерла, нахмурившись. Может, наступила на свой свитер?
Встала, сделала шаг — и врезалась мизинцем в стул.
— Да твою ж мать! — зашипела она, сгибаясь пополам.
А потом подняла голову.
И застыла.
«Гарри Поттер» — старый плакат на стене, по бокам криво приклеенный скотчем.
Обои в мелкий цветочек. Полка с книгами. Ковёр с вытертым узором.
Лея моргнула. Раз. Два. Воздух не шёл в грудь.
Она знала это место.
— Нет, — выдохнула она. — Нет-нет-нет…
Она огляделась.
На тумбочке — школьный дневник, на полу — потрёпанный портфель с покоцанными значками. Рядом — дешёвая заколка для волос с облупившейся краской.
— Этого не может быть, — прошептала она, и голос сорвался.
Она подбежала к шкафу. Старые джинсы, выцветшие футболки. Школьная форма на плечиках. Лея провела по ней рукой.
— Это сон, — сказала она вслух. — Это просто сон, и я сейчас проснусь.
Она ущипнула себя за руку. Больно. Очень. Но ничего не изменилось.
Лея заметалась по комнате, хватая вещи и бросая их обратно. Старые тетради, блокнот с цитатами, которые она писала в четырнадцать, засушенный цветок между страниц. Всё чужое. Всё её.
— Это не смешно! — испуганно крикнула она в пустоту. — Хватит! Выводите меня отсюда!
Никто не ответил. Только за окном чирикнула птица.
Она вылетела в коридор. Узкий, длинный, с облупившимся плинтусом и старой вешалкой, на которой висела мамина куртка — та самая болоньевая, тёмно-синяя, с потёртым воротником. Мама носила её лет пять, пока рукава не протёрлись до дыр.
Напротив — дверь в её комнату. Лея замерла на секунду, сжимая и разжимая дрожащие пальцы, а потом толкнула дверь.
Комната была пуста.
Но всё стояло на своих местах. Узнаваемо до холодного пота на спине.
На тумбочке стоял флакон её духов — старый, из тех, что не выпускали уже лет пятнадцать. Рядом — розовые бигуди на липучках, дешёвые, которые мама покупала в ларьке у дома.
На кровати лежало покрывало. Простенькое, синтетическое, с вылезшими нитками и парой дыр от сигарет, которые мама так и не зашила.
Лея помнила, как они выбросили его года три назад. Вместе. Она помогала маме собирать старые вещи на выброс, и это покрывало полетело в мусорный пакет одним из первых. А сейчас оно лежало здесь. Уже дырявое, но ещё живое.
Она сделала шаг вглубь комнаты и замерла. Воздух здесь пах мамой — её лаком для волос, её вещами, чем-то тёплым, родным.
Лея медленно опустилась на край кровати. Пружины жалобно скрипнули.
Страх накрыл её. Он поднимался откуда-то из живота, сдавливал грудь.
Она сидела в маминой комнате, в месте, где выросла, и чувствовала себя так, будто провалилась в чужую жизнь. В свою собственную.
Ноги слушались плохо — будто чужие. Она прошла к балконной двери.
Свежий утренний воздух ударил в лицо. Она оперлась на перила, вглядываясь вниз.
Дыхание перехватило.
Внизу, на углу, стоял продуктовый магазин. Не тот стеклянный павильон с пластиковыми вывесками, который построили после пожара, а старый, обшарпанный, с деревянными лотками, на которых горками лежали яблоки, картошка и лук.
Над входом висела выцветшая вывеска «Овощи-фрукты» — та самая, что сгорела вместе с магазином лет десять назад.
Сейчас он стоял целый. Живой. Работал.
Она перевела взгляд дальше.
Там, где в будущем была асфальтированная парковка, тянулась роща. Берёзы, тополя, старые клёны. Они стояли стеной — зелёные, шумящие на ветру.
Из стадиона напротив доносилась музыка — динамики хрипели, играя что-то школьное, про осень.
Лея развернулась и зашла обратно в комнату.
Взгляд упал на мамин письменный стол — старый, ещё советский, с выдвижными ящиками и потёртой столешницей.
Над столом висел отрывной календарь с яркими картинками.
Крупными цифрами было написано:
«2009».
«1 сентября, суббота».
Её замутило. Она отвернулась, стараясь не смотреть на эту стену, и побрела на кухню. Маленькую, квадратов семь, с обшарпанным гарнитуром и линолеумом в мелкую точку, который мама постелила ещё в девяностых.
На столе стояла открытая пачка хлопьев. Яркая, кислотно-розовая, со сладкими звёздочками. Она не видела эту пачку лет пятнадцать. Их сняли с производства, кажется, в две тысячи десятом году.
Лея протянула руку. Пачка была лёгкой, почти пустой. На боку — состав, напечатанный мелким шрифтом, и срок годности: «Годен до 11.2010».
Лея прислонилась спиной к холодильнику.
В спину впились старые магниты — те, что ещё можно было выиграть в йогуртах. В голове гудело.
Она опустила взгляд и увидела свои ноги — босые, с облупившимся лаком на ногтях.
Лея оторвалась от холодильника и впервые за всё это время посмотрела на себя внимательно. Не мельком, не в панике — а так, чтобы действительно увидеть.
Длинные, стройные, без единой вены, без растяжек. Она забыла, каково это — смотреть на свои ноги и не видеть следов времени. Провела ладонью по бедру — кожа упругая, гладкая, никакой целлюлитной корки, которая появилась после двадцати пяти.
Лея задрала майку, обнажая живот. И замерла.
Никаких шрамов. Тех самых, что остались после операции в двадцать шесть. Она провела пальцами по чистому, ровному животу — и не нащупала ничего.
Горло сжалось. Она рванула в ванную.
Крошечная, совмещённая, с облупившейся плиткой и старым зеркалом в пластиковой оправе. Лея встала перед ним, вцепившись руками в раковину.
Из зеркала на неё смотрела она. Но другая.
Тонкая талия, почти плоский живот, красивая линия ключиц — Лея засмотрелась на них, провела пальцем по выступающей косточке.
Волосы — длинные, до середины спины, густые. Таких у неё не было уже лет десять.
Она запустила в них пальцы, провела от корней до кончиков.
Натуральный каштановый оттенок. Но нет — она присмотрелась. Крашеные.
Слишком тёмные для натуральных, с лёгким рыжеватым отливом у корней. Это была дешёвая краска из ларька, которой она красилась в школе с подругой.
Длинная чёлка — в то время так носили все. Лея наклонилась ближе к зеркалу.
Нос был усыпан веснушками — мелкими, переходившими на щёки. В семнадцать она их ненавидела.
Она отступила на шаг, оглядывая себя целиком. Кожа чистая. Глаза ясные, без синяков под ними. Она выглядела так, как не выглядела даже в лучшие свои дни во взрослой жизни.
— Чёрт, — выдохнула она. — Я… Я что, умерла? Вчера от палёного Анькиного вина?
Но смерть не может выглядеть так. Не может пахнуть так.
Она медленно обвела взглядом ванную. На полочке над раковиной стояли бутыльки — знакомые до щемящей тоски. Мамин шампунь — тот самый, с зелёной жидкостью и травяным запахом, который мама покупала годами.
Лея взяла бутылку, поднесла к носу. Пахнет фруктами, травой, чем-то сладким и цветущим. Она помнила этот запах с детства.
Лея поставила бутылку на место.
— Нет… «Я не умерла», —сказала она вслух — Я, кажется, вернулась…?
Стук в дверь.
Сначала она подумала, что ей показалось. Но звук повторился — глухой, настойчивый.
Тук. Тук. Тук.
Она высунула голову в коридор и прислушалась. В квартире было тихо — только где-то на кухне капал кран и гудел холодильник.
Снова. Громче. Кто-то стоял за дверью квартиры и стучал костяшками по старому дереву.
Лея вышла из ванной, ступая босыми ногами по холодному полу.
В глазок — мутный, запылённый — ничего не было видно. Только размытый силуэт.
— Лея! — раздался голос из-за двери. Девичий, звонкий, нетерпеливый.
Она вздрогнула.
— Лейка, открывай, я знаю, что ты дома! Ты что, спишь ещё? Первое сентября, ёлки-палки!
Лея не могла поверить.
— Анька? — Она повернула ключ в замке, и дверь распахнулась с протяжным скрипом петель, который она помнила.
На пороге стояла Анька.
Лея отшатнулась. Буквально — сделала шаг назад, врезавшись спиной в трельяж. Зеркало звякнуло и качнулось.
Анька. Живая. Настоящая.
Она стояла на пороге квартиры Леи в белой блузке и чёрной юбке, сжимая в руках букет гладиолусов, завёрнутых в целлофан.
Высокая, ещё долговязая, улыбчивая, с буйными кудрявыми волосами.
На носу — красный, налившийся прыщик, яростно замазанный тоналкой на тон светлее. Брови — тонкие, выщипанные в ниточку, словно чужие. Совсем не такие, как у неё взрослой.
Лея смотрела на неё и не могла вымолвить ни слова. Рот открылся, но звук застрял где-то в горле.
Это была её подруга. Но не та, которую Лея видела вчера, — с тяжёлым взглядом уставшей женщины. А семнадцатилетняя. Юная. С этими смешными бровями.
— Ты чего? — Анька нахмурилась, склонив голову набок. — Привидение увидела?
Лея молчала.
— Ань, — выдохнула она наконец. — Ты… ты здесь.
— Ну да, — Анька шагнула через порог, закрывая за собой дверь. — А где мне ещё быть, дурында? Мы ж на линейку собирались. Я тебе в аську писала, ты не ответила.
Она прошла в коридор, положила цветы на тумбу и повернулась к Лее.
— Ты чего такая бледная? — Она прищурилась, всматриваясь в лицо подруги. — Опять ночью ревела из-за этого придурка?
— Какого… придурка? — не поняла Лея.
Анька фыркнула и закатила глаза.
— Надеюсь, ты правда его забыла, а то этот белобрысый мудак мне уже снится.
Лея смотрела на неё, и внутри что-то щёлкнуло. Воспоминания нахлынули — не спрашивая.
Семнадцать лет. Тот парень. Высокий, красивый, со светлыми волосами, обещал золотые горы. Она верила. Отдалась ему — по-настоящему, впервые, доверчиво и безоглядно.
А он исчез. Просто перестал отвечать на звонки.
Лея побледнела ещё сильнее. Как она могла забыть? Этот парень был её первой любовью, первой болью. Тогда она рыдала неделями, не выходила из комнаты.
Анька слушала это годами. А теперь… теперь Лея не могла вспомнить даже его голоса или лица в деталях.
Она сглотнула.
— А, да, я… я стараюсь начать новую жизнь, — сказала она и замолчала, глядя на Аньку.
Анька шагнула вперёд.
— Лей? Ты чего такая зашуганная?
Лея попятилась.
— Ты… ты стой там, — выдавила она, выставив вперёд ладонь. — Не подходи.
— Че-е-его? — Анька остановилась, но глаза её округлились. — Ты чокнулась? Лейка, ты меня пугаешь.
— Я сама себя пугаю, — честно призналась Лея.
Анька сделала ещё один шаг. Медленный, крадущийся, словно Лея была диким зверем, которого нельзя спугнуть.
— Та-а-ак, — протянула она, прищурившись. — Ты либо перепила вчера, либо у тебя температура. Дай-ка пощупаю лоб.
— Не трогай меня! — Лея вскинула руки, пятясь вдоль стены. — Ты пахнешь… две тысячи девятым годом!
— Чем?! — Анька замерла с вытянутой рукой. — Я пахну «Рексоной», дура.
Лея нервно хихикнула. Истерично. На грани.
— «Рексона», — повторила она. — Боже. Я и забыла, как это воняет.
— Ничего не воняет! — обиделась Анька, но руку убрала. — Слушай, ты меня реально пугаешь. Давай я маме твоей позвоню?
— Нет! — Лея встрепенулась. — Нет, маме не надо. Мама… она ещё на работе?
— Ну да, — Анька пожала плечами. — Первое сентября, у неё же планёрка.
Лея кивнула. Отлично. Хотя бы маму она увидит не прямо сейчас. Ей нужно время. Нужно понять, что происходит.
— Слушай, — она провела рукой по лицу, пытаясь собраться. — Я в порядке. Правда. Просто… сон странный приснился.
— Ага, — скептически протянула Анька. — Сон. Конечно. Ты прямо зелёная вся.
— Я просто… — Лея запнулась, и тут её осенило. — Я просто волнуюсь. Первое сентября. Новый учитель литературы, говорят, строгий.
Анька моргнула. Потом расплылась в понимающей улыбке.
— А-а-а, — протянула она. — Так ты из-за этого? Думаешь, он правда такой зверь, как говорят?
Лея нервно улыбнулась в ответ.
— Ну и? — Анька упёрла руки в бока, глядя на неё с вызовом. — Так и будешь стоять?
Лея моргнула, выныривая из оцепенения.
— А… чего?
— Как чего? — Анька всплеснула руками. — Собирайся, балда! Линейка скоро. Опоздаем — Артур Евгеньевич нам такое устроит.
Лея дёрнулась. Артур Евгеньевич. Классный руководитель. Она снова почувствовала, как стало тяжело дышать.
Она открыла шкаф и замерла.
Внутри висели вещи, которых она не помнила. Какие-то кофты с принтами, футболки с британскими флагами и котятами, джинсы с низкой посадкой. Но белой блузки не было.
— Ты чего ищешь? — Анька подошла сзади и, вздохнув, отодвинула её плечом. — Вон же она, висит.
Она ловко сняла с вешалки белую блузку и чёрную юбку.
— Мать твоя погладила, между прочим. Сказала, чтоб ты не вздумала мяться.
Лея тупо взяла вещи. Они пахли кондиционером для белья. Тем самым «Лазурным берегом», который мама покупала в девяностых.
— Спасибо, — прошептала она.
Анька уже копалась в её тумбочке.
— Дай-ка плойку найду, а то моя сдохла… А, вот она.
По-хозяйски, словно у себя дома, она вытащила из чужого стола старую плойку — серебристую, с толстым шнуром, с треснувшей ручкой, замотанной изолентой.
Лея отшатнулась так резко, что ударилась поясницей о край письменного стола.
В голове вспыхнуло: эта плойка. Она помнила её. Помнила, как в двадцать семь перебирала старые вещи и нашла её в коробке. Как включила в розетку — и та заискрила, выжгла клок волос у виска.
— Убери, — выдохнула Лея, глядя на плойку как на змею.
— Чего? — Анька замерла. — Ты чего? Это ж твоя плойка.
— Я знаю, — голос Леи дрогнул. — Я знаю, что это моя плойка. Убери её, пожалуйста!
Анька посмотрела на подругу с недоумением, потом перевела взгляд на плойку, потом снова на Лею.
— Лей, ты точно в порядке? — тихо спросила она. — Может, врача вызвать?
— Я в порядке, — выдохнула Лея, пытаясь унять дрожь в руках. — Просто… не спрашивай. Давай я лучше косы заплету.
— Косы? — Анька удивлённо подняла брови, но плойку всё же убрала обратно в ящик. — Ну, смотри. Тебе виднее.
Лея пятилась к окну, не сводя глаз с Аньки. Пальцы дрожали, путались в волосах. Она пыталась заплести косу, но пряди выскальзывали, не слушались. Лея дёргала их слишком сильно, причиняя себе боль, но хотя бы это чувство было реальным.
— Ты чего от меня шарахаешься? — Анька шагнула к ней. — Я тебя укушу, что ли?
— Не подходи! — Лея отступила, всё ещё сжимая в руке прядь волос. — Я сама. Сама заплету.
— Да у тебя руки трясутся! Слушай, может, правда в больницу? У нас там психушка знаешь какая хорошая? Говорят, электросном лечат.
— Не надо электросна, — буркнула Лея, дёргая прядь так, что глаза защипало.
Анька вздохнула и полезла в карман джинсов. Достала телефон — старую раскладушку «Сони Эриксон», всю обклеенную стразами. На антенне болтался брелок в виде розового зайца.
— Я звоню твоей маме, — твёрдо сказала Анька, раскрывая телефон. — Всё, решено. У тебя истерика.
— Не надо маме! — Лея рванула к ней, чуть не споткнувшись о рюкзак. — Аня, пожалуйста. Я просто… я просто переволновалась. Первое сентября. Новый классный. Я хочу выглядеть хорошо.
Анька замерла с телефоном в руке. Посмотрела на Лею с подозрением, прищурилась, но телефон убрала обратно в карман.
— Ладно, — недоверчиво протянула она. — Но если ты ещё раз дёрнешься от меня как от прокажённой, я тебе эту плойку засуну в…
— Хорошо, — ответила Лея так серьёзно, что подруга хмыкнула.
Лея натянула белую блузку — та сидела как влитая, будто сшитая по ней. Странное ощущение: вещь, которую она не помнила, но тело помнило.
Потом юбка, чёрная, прямая, на тонкой подкладке. Она застегнула молнию и поймала себя на том, что машинально дёргает подол вниз — жест, забытый лет двенадцать назад.
— Держи, — Анька сунула ей в руки браслет. — На счастье.
Лея посмотрела на него.
Шамбала. Чёрные бусины с серебристыми вставками, потёртый узелок, который уже начал распускаться. Она помнила, как такие носили все. Как они гремели на уроках, как их передавали друг другу, завязывая на запястьях «на удачу». В её времени такие уже никто не носил.
— Спасибо, — тихо сказала Лея и надела браслет.
Бусины легли на запястье знакомо, тяжело. Как кандалы. Но почему-то от этого стало спокойнее.
— Теперь лицо, — Анька уже стояла перед ней с косметичкой, видавшей виды. — Садись.
— Я не хочу краситься, — попыталась возразить Лея.
— Сядь, я сказала.
Лея покорно села на край кровати. Анька макнула плоскую пуховку и принялась вбивать крем в ее лицо. Тоналка ложилась плотно, бледно, почти кукольно, забивалась в поры у крыльев носа и оставляла заметную границу у шеи.
— Ты как статуя, — довольно кивнула Анька. — Теперь ресницы.
Она достала тушь — пузатую, в жёлтом тюбике, с пушистой щёточкой, которую уже размочалили до состояния ёршика. Анька макнула её снова и снова, набирая комки, и принялась красить Лее ресницы. Слой за слоем. Ресницы слиплись в твёрдые чёрные лучи, торчащие почти до бровей.
— Поморгай, — скомандовала Анька.
Лея послушно захлопала глазами.
— Теперь блеск. Держи.
Она протянула крошечный тюбик с розовой жидкостью.
В нос ударил запах. Ядерный виноград.
— Ну вот, — Анька отступила, довольно разглядывая результат. — Красавица. Теперь точно никто не догадается, что ты психованная.
Лея посмотрела в маленькое карманное зеркальце. Из отражения на неё смотрела она — семнадцатилетняя, с бледным лицом, ресницами-щётками и липкими виноградными губами. Граница тональника на шее бросалась в глаза, но в те годы это почему-то считалось модным.
— Я теперь готова. Кажется — выдохнула она.
Они вышли из квартиры, как вдруг Лея спохватилась.
— Слушай, а где мой телефон?
— Какой телефон? — Анька уставилась на неё как на дурочку. — Ты чё, забыла? Ты его позавчера на речке утопила.
Лея замерла. В голове — никаких воспоминаний. Пустота.
— А… точно. Я и забыла.
— Забыла она, — фыркнула Анька. — Теперь до декабря без связи. Мать сказала, только на день рождения новый купит.
— До декабря?! — Лея почувствовала, как внутри всё сжалось.
Три месяца без телефона. В её времени это звучало как приговор.
— А ты думала, телефоны просто так дарят? — Анька покачала головой. — Ты с луны свалилась, что ли?
Глава 4. Первое сентября
Они вышли на улицу, и Лея остановилась. Двор был прежним. Много деревьев — тополя, клёны, колючие кусты боярышника вдоль дорожек. Никто их ещё не спилил. Никто не заасфальтировал газоны.
Жёлтые листья лежали на земле мокрым ковром, прилипали к асфальту. Было зябко. Осенний ветер задувал под юбку, и Лея поёжилась. Ноги в блестящих чёрных капронках сразу замёрзли.
— Ты чего встала? — Анька обернулась. — Идём, опоздаем.
Лея двинулась за ней, не отрывая глаз от всего вокруг. Вместо модных кофеен — вывески «Продукты» синей краской по жести, «Ремонт обуви» с отвалившейся буквой, «Хлеб» с нарисованным караваем. Всё простое. Всё настоящее.
— Выглядишь как туристка в чужом городе. — Анька ткнула её локтем в бок, перехватывая букет гладиолусов поудобнее.
— Да так… задумалась.
— О том, как мы на линейку опоздаем? — Анька ускорила шаг.
Они свернули за угол, и Лея остановилась. Перед школой было не протолкнуться. Родители с фотоаппаратами, первоклашки с огромными белыми бантами. Все с цветами — гладиолусы, розы, астры, хризантемы.
— Линейка на заднем дворе, — Анька кивнула в сторону прохода между корпусами. — Пошли, а то места не будет.
Лея двинулась за ней, лавируя между людьми. Кто-то задел её букетом по плечу, оставив на блузке мокрый след.
Сцена была уже готова — микрофоны, колонки. Ученики строились по классам. Где-то играла музыка из динамиков, но её перекрывал гул голосов.