- -
- 100%
- +
— Наш класс вон там, — Анька показала рукой. — Возле дерева. Пошли.
Лея перевела взгляд туда, куда показывала Анька, и внутри сжалось. Возле старого клёна, переминаясь с ноги на ногу, стояла компания. Те самые лица, которые она надеялась забыть ещё в той жизни.
Серёга — высокий, ещё долговязый, прыщавый, с вечным наглым прищуром, ковырял землю ногой. Её школьный кошмар наяву. Рядом с ним перешёптывались Света и Настя, совсем молоденькие, смеялись над чем-то своим, самые модные в классе. Прямые чёлки, высокие каблуки.
Лея почувствовала, как ладони мгновенно вспотели. Она забыла. Забыла, что вместе с первой любовью и старым двором сюда вернулись и они.
— О, смотрите, кто пришёл, — протянул Серёга, заметив их. Голос у него был сладкий, но глаза холодные, как у щуки. — А мы уж думали, ты утонула вместе с телефоном. Жаль, не с головой.
Настя хихикнула, прикрывая рот букетом роз. Лея заставила себя выдохнуть. Она уже не та семнадцатилетняя девочка, что пряталась в туалете на переменах. Она взрослая.
Но тело предательски помнило — живот скрутило, плечи напряглись, а в груди застыл холодный ком.
— Пошли, — тихо сказала Анька, беря её под локоть. — Не обращай внимания. Они как собаки — чуют страх.
Серёга тем временем уже потерял к ней интерес — переключился на кого-то другого, засмеялся своим сорванным подростковым голосом. Свита захихикала следом.
Лея выдохнула. Подтягивались остальные. Одноклассники стекались к дереву, кто-то с родителями, кто-то уже сам по себе. Лея начала разглядывать их — с настороженным, почти болезненным интересом.
Вон Сашка. С большими ушами, тощий, в пиджаке, который был ему велик размера на два. Лея помнила, как видела его лет пять назад — он сидел за рулём чёрного внедорожника, солидный, с лёгкой сединой на висках.
А сейчас он стоял перед ней — неловкий подросток с прыщавым лбом и смотрел в землю. Рядом с ним тёрся рыжий Пашка. Точно, Пашка Ульянов.
В «ВКонтакте», уже в той жизни, она видела пост: «С третьей дочкой нас!» И фотографию — он с женой и тремя девчонками в одинаковых платьицах. А сейчас он просто стоял, ковырял носком кроссовка асфальт и сплёвывал шелуху от семечек.
Они все были здесь. Живые. Молодые. С цветами, с дурацкими причёсками, с неуверенными улыбками. И ни один из них ещё не знал, кем станет.
Лея почувствовала, как к горлу подкатил нервный смешок.
Она зажмурилась на секунду, открыла глаза — ничего не изменилось.
Школьный двор, запах астр, громкоговоритель, и она — семнадцатилетняя, в мокрых туфлях.
В желудке заурчало так громко, будто она не ела все тридцать лет своей прошлой жизни. Ноги стали ватными.
— Ты достала со своими диетами, — зашипела Анька, подхватывая её под локоть. — Опять ничего не жрёшь неделями?
Лея хотела ответить, но в этот момент микрофон на сцене взорвался пронзительным писком. Все вокруг вскрикнули. Звук прошил голову насквозь, и Лея вздрогнула, возвращаясь в реальность. Писк стих, сменился шипением, а потом из динамиков полился голос — строгий, уверенный.
— Здравствуйте, дорогие ученики, учителя и родители.
Директор — женщина лет пятидесяти, в тёмно-синем костюме с брошью на лацкане — стояла у микрофона, поправляя очки на шнурке.
Она говорила ровно, с расстановкой, о первом звонке, о новых знаниях, о том, что выпускники — уже на финишной прямой.
Лея слушала вполуха. Она смотрела на учителей, выстроившихся позади директора.
Костюмы с подплечниками, пиджаки с блёстками. Одна учительница нацепила бант на грудь размером с первоклашку.
«Господи, — подумала Лея. — Эта мода у учителей не менялась никогда».
Но смех застрял в горле, когда она поймала себя на мысли, что всё это реально. Она стоит здесь. Слушает директора. Смотрит на учителей в дурацких пиджаках. И её сейчас стошнит от осознания, что это не сон. Лея зажмурилась и сделала глубокий вдох.
Она считала про себя: раз, два, три, четыре, пять. Только не стошнить. Только не здесь.
— Ты как? — Анька дёрнула её за рукав.
— Нормально, — выдохнула Лея, не открывая глаз. — Я в порядке.
— Зелёная ты, как тот пиджак завуча.
Лея открыла один глаз и посмотрела на завуча. Пиджак действительно был ядовито-зелёного цвета. Она чуть не рассмеялась.
Директор закончила речь. Раздались жидкие аплодисменты, кто-то крикнул «ура», и толпа пришла в движение. Все хлынули к входу в школу, и Лею подхватило этим потоком, понесло вперёд, будто щепку.
Плечо задели чьим-то букетом, кто-то наступил на пятку. В нос ударил запах мокрой листвы и школьного линолеума.
Где-то слева, в толпе мальчишек, она услышала обрывок фразы: — …классный наш. Его не было на линейке, опять, наверное, свои бабские романы дочитывал.
Парни засмеялись, кто-то хлопнул говорившего по спине, и они свернули в боковой коридор, скрывшись за спинами.
Лея замерла на секунду, но Анька уже тащила её дальше, вверх по лестнице, к кабинету литературы.
И воспоминания хлынули. Лея увидела, как она сама — семнадцатилетняя, с тяжёлым рюкзаком — бежит по этому коридору, опаздывая на урок. Как прячется в туалете на втором этаже, когда Серёга с компанией поджидают её у выхода. Как сидит на подоконнике с Анькой, жуёт дешёвые сухарики и обсуждает мальчиков.
Она переступила порог класса и, не глядя по сторонам, нырнула на последнюю парту у окна и только тогда выдохнула. Анька уже суетилась у подоконника, пытаясь пристроить свои дурацкие гладиолусы в пластиковое ведёрко, которое кто-то предусмотрительно оставил.
Лея подняла голову и оглядела класс. Грудь сжало. Старые парты — тёмно-коричневые, с выцарапанными надписями и рисунками, которые не стёрлись за десятилетия.
Над доской висели портреты писателей. По бокам тянулись полки с книгами — потрёпанные корешки, запах старой бумаги.
Рабочий стол учителя стоял у окна — деревянный, массивный, ещё советский. На нём — стопка учебников, ручки в стаканчике, новенький журнал. Ещё ни компьютеров, ни ноутбуков.
Как же она ненавидела этот класс когда-то. Как мечтала сбежать отсюда, вырваться, забыть. Она провела пальцем по крышке парты и нащупала вырезанное чем-то острым сердечко.
Маленькое, кривое, вырезанное, видимо, циркулем или кончиком линейки.
А внутри — буква «А». Она водила пальцем по букве, чувствуя, как внутри холодеет. Кто вырезал? Когда? Она ни черта не помнила.
Анька заглянула через плечо.
— О, сердечко. Романтика, — хмыкнула Анька. — Это не ты вырезала?
Лея мотнула головой.
«А», — Артур. Аня. Алексей. Мало ли имён на «А» в этой школе.
Лея не поняла, что произошло.
Просто в какой-то момент класс зашумел, заскрипели стулья, и Анька дёрнула её за руку, заставляя встать. Лея поднялась на автомате, всё ещё не соображая, зачем.
А потом до неё дошло: учитель. Так приветствуют учителя в школе. Она забыла, как это бывает.
— Доброе утро. Простите за опоздание.
Бархатный, чуть хрипловатый. Такой знакомый, такой далёкий, что у Леи подкосились колени.
— Очень рад вас всех видеть. Таких повзрослевших и загорелых, — он устало улыбнулся.
Она подняла голову.
Артур стоял у порога, чуть запыхавшийся, с лёгкой извиняющейся улыбкой на губах.
Русые волосы аккуратно уложены на пробор, очки в тонкой оправе чуть съехали на переносицу. На нём была светлая рубашка и тёмные брюки. Прижимал к груди пару новых учебников, будто боялся уронить.
Лея стояла посреди прохода, и мир вокруг будто замер. Анька что-то говорила, одноклассники рассаживались по местам, кто-то смеялся — но всё это было где-то далеко, за стеной ваты.
Перед ней стоял Артур. Молодой. До боли молодой. Двадцать пять лет. Всего двадцать пять.
Она смотрела на него — и не узнавала. Не того, с сединой на висках, что она видела вчера.
Перед ней стоял мальчишка.
Шрамы от проблемной кожи юности, ещё не зажившие до конца. Он кусал губы, смотрел в пол, когда класс замолкал. Рубашка чуть мятая, воротник стоял неровно.
И вдруг Лею ударило — так резко, что она чуть не отшатнулась.
Она старше его. Сейчас. Буквально.
В этой реальности она — тридцатилетняя женщина в теле семнадцатилетней девочки.
Класс загудел, засмеялся, кто-то крикнул «Здрасте». Стулья заскрипели, парты застучали.
— Садись, — зашипела Анька, дёргая её за рукав. — Ты чего, Лей? Сядь!
Лея рухнула на стул, будто у неё выдернули опору.
Артур открыл журнал, пробежал взглядом по списку и поднял голову, оглядывая класс. Его взгляд скользнул по лицам, задержался на ком-то в первом ряду, переметнулся дальше. И на секунду — на одну короткую — встретился с её глазами. Лея застыла. Но он уже смотрел в другую сторону.
— Ну что ж, — сказал он, чуть улыбнувшись. — Давайте знакомиться заново. Я ваш новый классный руководитель. В прошлом году я вёл у вас литературу, в этом, к сожалению или к счастью, мы проведём с вами весь учебный год, вплоть до экзаменов.
Артур говорил спокойно, но то и дело поправлял очки. Он раздал листочки с расписанием, объяснял, какие темы их ждут в первой четверти, заглядывал в журнал, сверялся с записями.
Класс гудел. Кто-то перешёптывался, кто-то откровенно рисовал в блокноте. Девчонки с первой парты пялились на Артура не отрываясь. Они сидели, подперев щёки руками, и смотрели на него с таким откровением, что Лее стало не по себе.
Она помнила этот взгляд. Сама так смотрела. Только сейчас, со стороны, это выглядело почти неприлично. По-детски. Собственнически. Артур чувствовал это.
Он то и дело отводил глаза, теребил ручку, но продолжал говорить. Он был слишком вежлив, чтобы сделать замечание.
Лея сидела, не сводя глаз с Артура. Она смотрела, как он поправляет очки, как проводит рукой по волосам, как чуть хмурится, зачитывая расписание. В голове было пусто и звонко одновременно.
И вдруг она почувствовала чужой взгляд. Такой тяжёлый, прожигающий, что аж висок закололо. Лея медленно, очень медленно повернула голову влево.
Анька сидела в полуобороте, подперев щёку рукой, и смотрела на неё с такой хитрющей, всезнающей улыбкой, что у Леи внутри похолодело.
— Ай! — Лея дёрнулась, а стул жалобно скрипнул. — Анька! Ты чего?!
— Я? — Анька невинно похлопала ресницами. — Я ничего. Я просто смотрю, как ты смотришь.
Лея почувствовала, как щёки заливает жаром. Она открыла рот, но ни одного внятного звука не вышло.
— Я не смотрела, — выдавила она наконец шёпотом.
— Ага, — кивнула Анька, не переставая улыбаться. — А я — великий слепой.
Лея медленно сползла ниже на стуле, мечтая провалиться сквозь пол прямо в подвал. Анька довольно хмыкнула и откинулась назад.
Для Аньки всё было просто: Лея снова краснеет из-за учителя. Старая история, которую они обе знали наизусть. Анька даже не подозревала, насколько всё стало сложнее.
— Ну что ж, — голос Артура прозвучал громче. — Впереди воскресенье, у вас выходной. Отдыхайте, набирайтесь сил. А в понедельник я жду вас на первом уроке литературы в этом году.
— Все свободны.
Класс взорвался шумом. Заскрипели стулья, кто-то засмеялся, кто-то уже кричал в коридоре.
Лея не успела пикнуть, как подруга уже тащила её к выходу, лавируя между партами и одноклассниками. Лея споткнулась о чей-то рюкзак, чуть не врезалась плечом в косяк, но Анька держала мёртвой хваткой.
— Ань, подожди, я сама, — попыталась вырваться Лея.
— Не дождёшься. Ты сейчас снова в ступор впадёшь, и я тебя отсюда лопатой выгребать буду.
Она вытолкала Лею в коридор, где уже было полно народу, и только тогда отпустила. Лея прислонилась спиной к стене. Голова кружилась. Анька встала напротив, смерила её подозрительным взглядом.
— Ты бледная— сказала она. — Опять ничего не жрала?
Лея только кивнула. Анька тяжко вздохнула.
— Тебе срочно нужно поесть. Анорексичка ты недоделанная.
Они вышли из школы, и Лея на секунду зажмурилась от яркого солнца, которое вдруг прорезало серое небо. Улицы были полны народу — ученики разбредались кто куда, мамаши с колясками перекрикивались через дорогу.
Лея вдохнула глубже, воздух был живой: мокрая земля, прелая листва, дым из чьей-то трубы и запах свежего хлеба. Она чувствовала, как лёгкие раскрываются, будто впервые за годы.
Пекарня при хлебозаводе стояла наискосок от школы — старая, с облупившейся вывеской и деревянной дверью. Внутри пахло сдобой и ванилью.
Анька подошла к прилавку, бросила мелочь и через минуту протянула Лее булку с маком в шоколаде. Ещё тёплую.
Лея взяла её в руки и замерла.
Та самая. С хрустящей корочкой, с тёмной глазурью, которая чуть потрескалась сверху, и маком, проступающим сквозь тесто. Она не ела таких с самой школы. В будущем их не стало.
Пекарня закрылась, хлебозавод перепрофилировали, а эти булки исчезли навсегда.
Она откусила кусок, и вкус ударил в голову так сильно, что на глазах выступили слёзы. Тёплое, мягкое тесто, сладкая глазурь, мак, хрустящий на зубах. Она жевала и не могла остановиться. Ещё. Ещё. Ещё.
— Ты чего? — засмеялась Анька, наблюдая за ней. — Тебя что, дома не кормят?
Лея не ответила. Она доела булку за минуту, облизала пальцы и только тогда подняла глаза на подругу. На щеках у неё блестели крошки шоколада, а в глазах стояли слёзы.
— Вкусно, — выдохнула она. — Очень вкусно.
Анька покачала головой, но улыбнулась.
Они свернули с главной улицы, и Лея будто шагнула в другой мир. Узкие улочки, где дома стояли вплотную друг к другу, деревянные, с резными наличниками, с палисадниками, где ещё цвели запоздалые астры. Где-то лаяла собака, где-то играла музыка из открытого окна.
Ни одноного пункта выдачи, ни одного массмаркета. Только старые вывески, запах печного дыма и прелая листва.
Они вышли к мосту, и Лея остановилась.
Деревянный. Старый, скрипучий, с перилами, которые помнили руки сотен школьников. Под ним текла река — узкая, но быстрая, с тёмной водой, в которой отражалось утреннее солнце.
Лея смотрела на него и улыбалась. Он был здесь. Целый. Настоящий. Ещё не смытый наводнением. Она помнила, как через восемь лет придёт сюда и увидит только обломки, разбросанные по берегу.
— Красивый, правда? — тихо спросила она, не оборачиваясь к Ане.
— Ага, — Аня пожала плечами, жуя вторую булку. — Обычный мост. Но да, ничего так.
Лея рассмеялась. Легко, свободно, впервые за этот день.
— Пошли дальше, — она взяла Аню под руку. — Я хочу в парк.
Парк встретил их тишиной и золотом. Старые клёны, ещё не тронутые топором, шумели листвой на ветру. Лея прошла по главной аллее, провела рукой по скамейке, где они когда-то сидели с сигаретами, прячась от взрослых. Всё было на месте. Всё дышало.
— Я скучала, — прошептала она. — По всему этому.
— Мы были тут позавчера, — нудно ответила Аня.
Лея открыла глаза и уставилась на неё так, будто та заговорила на древнекитайском.
— Позавчера? — переспросила она.
— Ну да. Мы тут каждый день торчим, Лей. Это парк. Обычный. С деревьями. Ты чего, головой ударилась?
Она стояла, скрестив руки на груди, с выражением глубочайшей скуки, и бубнила про то, как ей надоела эта дыра, как она хочет свалить в Питер, как здесь всё уныло и серо.
— …серьёзно, я не понимаю, чему ты радуешься, — продолжала Аня, не замечая Лейкиного взгляда. — Те же деревья, те же скамейки, те же голуби. Скукота смертная.
Аня не знала. Понятия не имела, что через пять лет этот парк вырубят под точечную застройку, что клёнов не станет, что скамейки сожгут, а голуби разлетятся, когда придут экскаваторы.
И Лея вдруг остро, до боли, позавидовала этой её скуке. Этому «позавчера». Этому «надоело».
— Ничего ты не понимаешь, — выдохнула Лея, всё ещё улыбаясь.
— Ты странная, я не могу. Пошли отсюда, это место на тебя дурно влияет.
Лея рассмеялась и пошла за ней. Может, и не нужно было объяснять, что этот «обычный парк» — чудо.
И тут в тишине утра раздалась трель. Тонкая, электронная, с лёгким дребезжанием — старая мелодия, которую Лея не слышала больше десяти лет.
Аня порылась в кармане и достала свой телефон-раскладушку. Экран светился тускло, на нём высвечивалось: «Мама Лейки».
— Это твоя, — Аня протянула ей трубку, даже не спрашивая. — Держи.
Лея замерла. Она смотрела на крошечную раскладушку на ладони подруги. Экран размером со спичечный коробок.
Лея протянула руку и взяла телефон.
— Алло? — выдохнула она.
В динамике — треск, помехи, а потом голос.
Мамин голос.
Но не тот, который Лея помнила — уставший, с вечной ноткой недовольства. Этот был моложе. Звонче. Резче. Не было той тяжести, которая появилась потом, когда мама начала болеть, когда работа высасывала её досуха, когда Лея выросла и перестала звонить.
— Доча, ты где вообще? — голос трещал, пробиваясь сквозь помехи. — Я звоню, звоню, а вы трубку не берёте! Марш домой, быстро! И ужин чтоб был готов к шести, ты меня слышишь?
Лея молчала. Она стояла посреди аллеи, прижимая холодный пластик к уху, и слушала.
Сейчас маме было чуть за сорок. Полная сил, энергии, вечно чем-то недовольная, вечно куда-то спешащая. Ещё не говорила тем раздражённым голосом: «Лейка, ну, когда внуки?»
— Ты меня слушаешь или нет? — голос стал громче. — Я кому говорю? Чтобы в шесть всё было готово!
Лея открыла рот, но горло сдавило спазмом. Она хотела сказать: «Мам, я скучала. Мам, я так давно тебя не слышала такой». Но из груди вырвался только тихий, сдавленный выдох.
— Да, мам, — прошептала она. — Я поняла.
В трубке пошли гудки. Она прижала телефон к груди и закрыла глаза.
— Лей? — Аня подхватила её под локоть. — Мать ругалась, что ли?
Лея мотнула головой, не в силах выговорить ни слова. Аня забрала из её рук свой телефон, спрятала в карман.
— Ань, я домой, — голос прозвучал глухо, чужим. — Мне надо…
— Завтра-то погуляем? — Аня склонила голову набок, поправляя лямку рюкзака. — Воскресенье впереди, целый день свободный.
Она не знала, проснётся ли завтра в этой реальности. Не знала, существует ли завтра вообще.
— Я… не знаю. Я позвоню.
— У тебя телефона нет, — резонно заметила Аня.
— Напишу в инсте.
Аня уставилась на неё.
— В чём?
Лея остановилась. В две тысячи девятом у них ещё нет профилей. Чёрт.
— В… — она запнулась, чувствуя, как щёки краснеют. — Напишу, Аня. Не тупи.
Она раздражённо махнула рукой и быстро зашагала прочь по аллее. Шаг, ещё шаг — ноги несли её вперёд по-старому маршруту, который она не ходила больше десяти лет.
Дома — прихожая. Те же старые обои. Старая вешалка, с которой вечно падали куртки. Тот самый половик у двери — вытертый, с неразборчивым узором.
Всё так, как было. Всё — не так.
Лея медленно прошла в свою комнату. Скрипнул пол под ногами. Дёрнулась занавеска от сквозняка. На столе — открытый учебник, ручка, забытая тетрадь.
Она села на кровать. Матрас просел вбок — туда, где годами продавливалась пружина.
И уставилась на стену.
Плакат с Гарри Поттером. Тот самый, из киоска. Потёртые края, пожелтевший скотч по углам. Гарри в очках, с палочкой наготове. А внизу, гелевой ручкой, синими чернилами, корявым почерком: «Ты — волшебник, Лея».
Она сама это написала. В четырнадцать.
Лея сидела, не в силах отвести взгляд. Где-то на кухне тикали часы.
Всё было на своих местах. Но она сама — нет.
Взгляд метнулся к плакату, и горькая усмешка тронула губы. Нет. Она не волшебник. Просто девочка, которая слишком хотела сбежать от своей взрослой жизни.
А вселенная, видимо, решила пошутить.
Она встала, подошла к столу. Там стоял компьютер — старый, пыльный, с огромным монитором. Она провела пальцем по корпусу — слой пыли остался на подушечке.
Нажала кнопку.
Компьютер загудел. Вентилятор застрекотал. Монитор моргнул, засветился синим.
И тут раздался тот самый звук.
Она стояла на коленях перед старым компьютером, слушая эту мелодию.
— Господи, — прошептала она. — Я дома. Я правда дома.
Она вытерла слёзы рукавом, шмыгнула носом и уставилась на экран. Те же иконки. Тот же фон — картинка с закатом, скачанная с какого-то сайта. Ярлык «ICQ».
Взгляд машинально скользнул в правый нижний угол, туда, где всегда висит значок вайфая.
Пусто.
Она моргнула. Посмотрела ещё раз. Ну как пусто? Там должна быть лесенка сигнала. Или хотя бы крестик.
До неё дошло медленно. Какой, к чёрту, вайфай? В их глуши? В две тысячи девятом?
Лея откинулась на спинку стула и расхохоталась.
Взгляд упал на стол. Там, рядом с клавиатурой, лежала белая длинная штука с кнопочками.
— Модем, — выдохнула она. — Модем, мать твою. На сим-карте.
Она вышла на кухню. Те же жёлтые обои, стол с выцветшей клеёнкой в клетку, старый чайник на микроволновке. Лея щелкнула его.
Она заварила пакетик в старой кружке с потрескавшейся эмалью, из которой пила всё детство.
Взгляд упал на вазочку — стеклянную, с крышкой. Мама всегда держала в ней конфеты. Лея открыла: внутри лежали жёлтые и оранжевые мармеладные дольки, обваленные в сахаре. Те самые, которые она терпеть не могла в детстве. Слишком приторные, слишком липкие.
Она усмехнулась и зачерпнула горсть.
— Ну, здравствуй, детство, — прошептала и отправила одну в рот.
Вкус ударил сахарной бомбой. Приторно, липко, до скрежета на зубах. Но почему-то стало тепло.
С кружкой в одной руке и горстью мармеладок в другой она прошла в мамину комнату. Села на край кровати, поставила кружку на тумбочку, включила телевизор — тот самый, пузатый, с выпуклым экраном. Пульт, замотанный скотчем, привычно скрипнул в руке.
Экран засветился, пошёл помехами, потом появилось изображение — какой-то старый фильм. Она щёлкала каналы. Мелькали дикторы, кадры из сериалов, реклама сока, та самая, глупая и которую никогда не забудешь.
А потом — мультик. Старый, рисованный, с чуть выцветшими цветами. Мальчик и дельфин. Они плавали в океане, ныряли, смеялись — беззаботно, чисто, так, как умеют только дети.
Лея замерла. Она помнила этот мультик. Каждое утро перед школой, пока мама грела завтрак, она сидела на диване, поджав ноги, и смотрела, как мальчик учит дельфина трюкам.
Чашка в руке дрогнула. Она поставила её на тумбочку — не попала, кружка глухо стукнулась о дерево, чай плеснулся через край. Она не заметила.
Мальчик обнимал дельфина за плавник, а по её щекам уже текли слёзы. Она закусила губу, пытаясь сдержаться, но тело не слушалось. Она уткнулась лицом в мамину подушку — в наволочку с вышитыми цветами, пахнущую порошком и маминым шампунем — и разрыдалась.
Она рыдала в голос, как ребёнок, которого никто не видит. Сжимала подушку руками, комкала, прижимала к лицу. А по ту сторону экрана дельфин всё так же беззаботно выпрыгивал из воды.
— Мама, — выдохнула она в подушку, и слово утонуло в ткани. — Мамочка…
Она не знала, сколько прошло времени. Просто лежала, уткнувшись в мамину подушку, и плакала. От счастья, от боли, от того, что всё это настоящее. Сама не заметила, как провалилась в сон — слёзы ещё не высохли на щеках, тело, вымотанное до предела, сдалось.
Через пару часов. Резкий, металлический звук.
Лея подскочила на кровати. Спросонья не понимала, где находится. Взгляд заметался — телевизор, тумбочка, жёлтые обои. Дома. Она дома.
Замок щёлкнул. Дверь начала открываться.
— Лейка! Ты дома? — раздался звонкий голос из прихожей. — Я тут пирожных купила, муравейники. Ты же любишь?
Голос мамы.
Она поднялась, чувствуя, как затекла шея. Шлёпая босыми пятками по линолеуму, вышла в коридор и замерла на пороге кухни.
Мама стояла у стола.
Лея забыла, как дышать.
Мама была моложе. Лет сорок, не больше — подтянутая, килограмм на пятнадцать легче, чем Лея помнила. Яркая блондинка с обесцвеченными волосами, уложенными в лёгкую волну. На губах — коричневая помада, модная в те годы. Узкие джинсы, туфли на остром каблуке — даже дома не сняла. Светлые, почти прозрачные глаза смотрели цепко и быстро.
Она была красивой. Яркой. Совсем не похожей на Лею — тихую, зажатую, вечно сомневающуюся.
— Ты чего встала как вкопанная? — мама обернулась и улыбнулась той самой быстрой улыбкой, от которой на щеке появлялась ямочка. — Иди сюда, помогай. А то я тут коробку разорву, она запечатана намертво.
Она уже возилась с картонной коробкой от пирожных, пытаясь поддеть крышку ногтем.
— Ну чего застыла? — она подняла взгляд, чуть прищурилась. — Выглядишь уставшей.
Опять до утра за компом сидела? Я тебе говорила — глаза посадишь. Как линейка прошла?
Голос звенел привычно, мама гремела коробкой, ставила пакеты, поправляла блузку, говорила, не замолкая ни на секунду.
Лея медленно подошла. Шаг, ещё один. Она была выше матери сантиметров на десять — нависла, глядя сверху вниз. Глаза, опухшие от слёз, смотрели на каждую морщинку у глаз, на родинку над губой, на выгоревшие пряди.