От Гомера до Толстого

Глава 1. Начало начал — мифология и эпос

Хорошо известно, что античная культура и литература в частности — один из уникальнейших результатов развития духовного склада народов, населявших древние Балканы. Сама ли природа способствовала этому, были какие-либо иные причины такого феномена — определить не представляется возможным. Так, отмечая уникальное обаяние искусства этого периода во всеобщей истории, незаслуженно сегодня не признаваемый за авторитет Маркс в риторической форме вопрошал: «И почему детство человеческого общества там, где оно развивалось всего прекраснее, не должно обладать для нас вечной прелестью, как никогда не повторяющаяся ступень?» Ответить на этот вопрос он, естественно, был не в силах, однако мог констатировать непреходящее влияние этого искусства на последующие исторические периоды. Более того, он подчеркивал, что произведения древних греков и сейчас еще «продолжают доставлять нам художественное наслаждение и в известном смысле сохраняют значение нормы и недосягаемого образца.» (Я представляю, мой по-хорошему проницательный читатель, к которому я буду обращаться постоянно, как ты в недоумении вскидываешь брови, мол, опять этот Маркс, еще недавно вдалбливаемый к месту и не к месту по партийной разнарядке. Однако я надеюсь, что ты согласишься с тем, что он и, кстати, Энгельс тоже были прежде всего крупными мыслителями XIX века, и многие их мысли об истории и культуре оказались долговечнее той эпохи, которая сделала их имена обязательными для цитирования.)

Основа этого искусства, конечно же, устное народное творчество, которое складывается параллельно с развитием техники орудий труда и организацией производственных отношений, определяющих весь жизненный уклад. А именно: дошедшие до нас трудовые, а затем и бытовые песни, из которых постепенно выделяется пословица, загадка и, наконец, сказка, рассказ и даже басня (Эзоп). Наряду с этим создаются легенды и сказания, как правило, о далеком прошлом, идущие зачастую от легенд еще более ранних, во многом частично утративших реальные представления и факты, питаемые тем самым ностальгическим воображением, которое свойственно людям во все времена. Так возникают мифы, дающие представление о том, как под влиянием будничной деятельности пробуждается религиозно-философское сознание народа, являющиеся отражением самой его души, причем, не застывшей в праздном созерцании, а стремящейся к познанию причин явлений и событий, непосредственно его касающихся, втягивающих в свой, порой космический, водоворот. Именно такую одновременно бытовую и поэтическую культуру, неповторимую ни у каких других народов, включая богатую древнеиндийскую, создали тогдашние племена, населяющие Балканы и Анатолию. «Гомеровский эпос и вся мифология — вот главное наследство, которое греки перенесли из варварства в цивилизацию», — писал Энгельс.

При внимательном рассмотрении нельзя не заметить диалектики представлений живущего в движущемся потоке времени народа о тех преданиях, которые дошли к ним из глубины предшествующих столетий, поскольку миф — это не что-то сказочное, явившееся неизвестно откуда. Он, по мнению А. Ф. Лосева («Диалектика мифа»), «всегда и обязательно есть реальность, конкретная жизненность и для мысли — полная абсолютная необходимость, нефантастичность, нефиктивность… Он — не выдумка, а содержит в себе строжайшую и определеннейшую структуру и есть логически, т. е. прежде всего диалектически, необходимая категория сознания и бытия вообще». Более того, в удивительной по глубине книге «Платон. Аристотель» (ЖЗЛ, М. Молодая гвардия, 1993 г.) Алексей Федорович, задавая вопрос о том, «какое отношение строго научная философия имеет к мифологии», отвечает на него так: «Философия, как и всякое знание, возникает по Аристотелю из изумления перед загадками жизни, так что и в этом отношении мифы тоже являются результатом изумления перед жизнью и бытием и представляют собой акты некой мудрости.»

Интересно в этом плане проследить, как по мере смены нравственных приоритетов и накопления зачастую трагического опыта, сопутствующего человеку во все времена, изменяется у людей тех времен облик и внутренняя сущность создаваемых в том числе и религиозным воображением богов, этих призрачных существ, сначала приходящих ниоткуда и уходящих в никуда, а затем живущих рядом. Вообще, религия древних греков ничего сугубо мистического в себе не несет, она, скорее, исторична и выходит из той же мифологии, через языческое обожествление природных явлений приобретая ритуальный характер.

В самый древний, архаический период боги — это темные, недоступные пониманию стихии, часть холодного недружественного космоса, называемого Хаос, который порождает небесный свод — Уран и часть его Рею, вроде, находящуюся вот тут, под ногами, но одновременно среди видимых только ночью звезд. Поначалу Рея — лишенная одухотворяющей почвы земля, движущаяся в пространстве, где Хронос еще далеко не просто сын отца-каннибала Крон, такой же в общем-то боящийся потерять власть диктатор, а движущееся в бесконечности время. Никаких еще антропоморфных черт, никакой связи между этими богами и человеком нет, есть жестокие стихии, которым совсем, кажется, не до людей, брошенных ими на произвол такой же холодной и руководимой абсурдом Судьбы или Рока. Эти мифы, естественно, сходны с такими же представлениями об изначальных силах природы и у других народов, где в конце концов человек появляется от заскучавших от одиночества, уставших от бесчисленных разборок между собой воинственных и совсем еще примитивных богов. При размышлении об этом у современного человека не может не возникнуть мысли: а кто кого вообще-то создал?

Это как вечный спор о том, что появилось раньше: курица или яйцо. По аналогии не может не возникнуть подобного же вопроса о прародителях человечества: кто от кого произошел — женщина от мужчины или наоборот? Ведь если рассуждать не мистически, а в соответствии с элементарной логикой, то яйцо не может родиться без курицы, как и мужчина без женщины. Современная наука доказала, что женская хромосома появилась раньше мужской, и следовательно библейская концепция ошибочна, и «ребро» тут вовсе не при чем, тем более, что это просто, как говорят иудаисты, не совсем верный перевод с древнееврейского. Но, видимо, еще патриархат, как всегда в спорных случаях при помощи грубой силы над объективным убеждением, настоял на своем приоритете, а затем уже пристрастные сказители-богословы закрепили его пресловутым адамовым ребром. В дальнейшем же (после античности, где об этом вообще не задумывались, следуя элементарной природе), чтобы окончательно уйти от щепетильного вопроса о механизме самого процесса размножения, в Новом Завете появляется Святой Дух. Он, хотя и не совсем мужчина, имеет при этом явно мужские черты и выполняет соответствующие обязанности. Недаром с тех пор и до настоящего времени бытует народное присловие, что в некоторых обстоятельствах случается так, что беременность у незамужней женщины просто надуло, и в этом тоже есть своя логика, справедливо называемая «женской».

Однако не будем особо развивать эту тему, а не то по аналогии с предыдущим еще занесет усомниться в том, что это боги создали человека, а не наоборот. Вот тогда нас с полным правом начетчики объявят еретиками. Потому умолчим о том, что когда боги уже наделяются человеческими чертами, тоже не обходится без двусмысленности в плане того, кто у кого заимствует. Но пока они еще обитают где-то на небесах, они невидимы и бессмертны, хотя постепенно, еще находясь в параллельных мирах, приближаются к людям, затем живут уже, вроде, рядом, но все-таки на мало доступных вершинах гор: у греков они населяют сначала Иду, а затем Олимп, у индусов — Меру, у иудеев — Синай и т. д. Одновременно создаются и божественные, подобные человеческим семьи. Правда, там должны, конечно, быть свои отличия при рождении не обычных, а бессмертных потомков. Так, например, у греков Афине, грозной богине войны, как-то не пристало появиться на свет низменным и примитивным человеческим образом — она родится из головы Зевса. Торгаш и прохвост Гермес тоже появляется не как положено, а из бедра папаши, а Афродита так вообще из пены морской, хотя на самом деле из плоти оскопленного Кроном Урана, тоже вроде бы деда. Но главное, что мостик между богами и простыми смертными уже переброшен, хотя в своих первоначальных взаимоотношениях они еще далеко не равны. Первые, конечно, уже могут себе позволить обратить свое царственное внимание на некоторых представителей рода человеческого, как правило, больше на прекрасный пол, и даже сойтись с ними. Особенно этим отличается главный из хозяев жизни — Зевс. Так в мифологии в результате этих сочетаний появляются сначала полубоги, которые в состоянии бросить вызов высшим существам, а затем герои из простых смертных, которые в нравственном, да порой и в физическом отношении, могут быть не только равны, но и превосходить своих не таких теперь уже для них безгрешных оппонентов.

Рассмотрим в этом ключе пару мифов, сложившихся, вероятно, в тот период, когда люди, еще испытывая привычный божественный трепет от необъяснимых для них природных явлений или разбушевавшейся вдруг военной стихии, издавна приписываемых воле богов, уже пытались хоть как-то анализировать их последствия. Я имею ввиду сюжет о состязании Афины с Арахной и Аполлона с Марсием. В этих мифах представители бессмертных, как и должно быть, побеждают решившихся бросить им вызов зарвавшихся в своей гордыне соперников. Казалось бы, что особенного: как всегда в спорте или споре побеждает тот, кто убедительней. Однако финал каждого из сюжетов заставляет задуматься: ведь если боги одолели и, естественно, торжествуют по этому поводу, то зачем же тогда им необходимо так жестоко поступать с не менее великими мастерами, а именно ткачиху Арахну превратить в паука, а с флейтиста Марсия так и вовсе заживо содрать кожу? Не было ли хотя бы в сказке все наоборот, и проиграли не смертные, а боги? И пусть картина дошла до нас все-таки такой, мы можем почувствовать, что в ней готов появиться иной подтекст, где не столько боги уже не те, сколько люди становятся любопытней, умнее и даже талантливей. И через какой-то исторический период Аполлон будет выступать не столько «стреловержцем,» сколько предводителем Муз и покровителем искусства, а Афина, первоначально богиня войны, станет символом мудрости, совсем не как в рассмотренных мифах, где они оба не справедливые судьи, а жестокие, мстительные палачи. Во всяком случае уже здесь заметно, что былой пиетет перед бессмертными постепенно тускнеет, планка явно снижается, и это особенно заметно при анализе вышедшей из той же мифологии сохранившейся великой «Илиады», приписываемой не менее легендарному Гомеру.

Более подробно я рассматриваю это в эссе «Уроки Гомера», здесь же позволю себе коснуться одной из составляющих основу взаимоотношений, имеющих место в семейных парах, а именно интима. И хотя говорить о некоторых деталях этого впрямую было, видимо, не принято, однако кое-что до нас все-таки дошло и не только через похабные ямбы безобразника Архилоха, «Любовные элегии» изящнейшего Овидия или не стесняющегося в выражении своих бурных чувств Катулла, первого поэта, решившего вести богемный образ жизни. При этом не забудем, что рассматриваемый эпос создавался намного раньше и потому носил в основном военный, а не светский характер. Но мы не станем углубляться в описание жестоких сцен мировой по тогдашним меркам битвы, где боги и герои проявляют себя совершенно по-разному и автор при этом явно не на стороне бессмертных, которые не должны бы мелочно вмешиваться в дела людские, поскольку их задача иная — утверждать объективную высшую справедливость. Посмотрим лучше, как показаны взаимоотношения тех и других в далеко не мирное время, когда все обнажено и уж совсем не до спасительной фальши. Сравним в качестве примера две семейные пары из разных лагерей: божественного и человеческого — и посмотрим, какая представляется более гармоничной и благородной.

Из первой — Зевс и Гера, основатели олимпийского клана, главные правители если не вселенной, то хотя бы части мира, религия которого основана на культах этих олимпийских небожителей. Вот как они описаны в «Илиаде» в один из переломных моментов войны, когда троянцы оттеснили приплывших разрушить их город ахейцев от кораблей и уже были готовы поджечь их. Зевс, как и положено, сидя на своем горном троне, не вмешиваясь наблюдает за происходящим, но подруга, вроде, обязанная быть соратницей Гера, явно покровительствующая ахейцам, спокойной оставаться не может. Она, вопреки воле супруга, запретившего всем своим кровным вмешиваться в ход кампании, решается на отчаянный шаг: попытаться как-то вывести его хотя бы на время из строя, чтобы подсуетиться в пользу своих любимцев. Размышляя о том, «как обольстить ей божественный разум царя Эгиоха», она приходит к такому решению:

Во исполнение задуманного она прибегает к давно испытанным женским приемам, а именно: вступив «в почивальню», сначала умылась «амброзической влагой», а затем

⠀

и т. д. То есть, говоря сегодняшним языком, она, «приведя себя в порядок», во всеоружии отправляется «на Гаргар высокий, Иды горы на вершину», где

(не удивительная подробность для современного читателя)

То есть, опять же, говоря по-простому, он, естественно, удивлен, что она, царица небесная, отправляется куда-то пешком — нет взять хотя бы такси на этот случай. Но тут, видя, что «рыбка клюнула», «Зевсу, «коварствуя сердцем,» «державная Гера», выражаясь нынешним слогом, «вешает лапшу на уши» — потупясь говорит, что, мол, идет посетить «бессмертных отца Океана и матерь Тифису.»

Поверивший на слово профессиональной обольстительнице, наш простофиля-властитель, видимо, испытывая приятное, хорошо знакомое возбуждение, «быстро ответствует ей»:

И он, наивный, дабы подчеркнуть силу разбуженного естественного желания, говорит, что такой страсти, какую он испытывает к ней прямо сейчас, не ощущал ни с одной из своих мимолетных возлюбленных, и при этом сдуру перечисляет большинство из них. Ох уж этот сластолюбивый искуситель и такой же глупый, простодушный в данной ситуации Дон Жуан! Вроде бы, всеведущий, он однако не подозревает, какие сети расставлены на него прямо сейчас. На ее хитроумные отговорки, дескать, не то место для подобного на «Идейской вершине, где все открывается взорам», где «случиться то может, если какой из бессмертных» их здесь заметит «и всем населяющим небо злобный расскажет» и т. д., он беспечно ее успокаивает, являя не столько заботу о ее чести богини, сколько свои никем не оспариваемые возможности:

Коварная Гера, как всякая настоящая женщина, уверенная в непобедимости своих чар, особенно для таких «лопухов», как этот в данном случае ребенок, соглашается, мастерски разыгрывая роль супруги, послушной мужу, хвастающему (перед кем — перед ней, матерью богов!) своим «всемогуществом».

И тут автору следовало бы или дать подробное описание заявленной недвусмысленной ситуации, или скромно обойтись хотя бы и устным многоточием. В искусстве последующих веков такого строгого выбора не требовалось, художник вправе поступать по собственному разумению. И если после аскетического средневековья в произведениях искусства «запретный плод» мог быть представлен эстетически выдержанными полунамеками, то современный примитивно натуралистический стиль позволяет не гнушаться ничем ради так называемой документальности в изображении действительности, в результате чего в литературе укоренилось сквернословие, а в кинематографе — обилие неприкрытых сексуальных сцен. В античном искусстве, так же как и после в Высоком Возрождении, классицизме и романтизме такое было недопустимо, и планку в этом отношении поставил в своих поэмах именно Гомер, который, согласно Лессингу («Лаокоон»), в силу врожденного такта и эстетического вкуса не позволял себе даже в малейшей степени раскрывать «высшую степень аффекта». Так, он заключает эту довольно фривольную сцену, скупо переданную мифологией, удивительной живописной картиной, передающей воистину божественный пейзаж:

Восхитившись в очередной раз мастерством художника, вернемся однако на исходные позиции. Итак, план Геры удался: когда Зевс после праведных мужских трудов погрузился в глубокий сон, она поспособствовала покровительствуемым ею ахейцам не только отогнать врагов от своих кораблей, но и, теперь уже преследуя их, приблизиться к стенам вожделенного города. Так проявляется ее «забота» о главном предназначении супруга, который, как мы уже ранее говорили, обязан быть не на чьей-либо стороне в очередной, устроенной отнюдь не по его воле заварушке, а утверждать высшую, не зависящую даже от них, бессмертных, справедливость, т. е. предопределение Судьбы. Однако ей на его долг наплевать, у нее свой взгляд на это относительное понятие. А что касается любви, то тут этим вообще не пахнет, причем, с обеих сторон. И наш великий автор заканчивает этот сюжет в огромном героическом эпосе отнюдь не символически. Видимо, не зря отдельные чрезмерно религиозные критики-потомки упрекали эпического поэта в неуважении к основам — богам, в лишении их сакральности, должной вызывать у людей лишь страх и трепет. Однако эти знатоки сами жили уже в то время, когда с развитием общества боги постепенно теряли беспрекословный авторитет и когда строгие религиозные рамки определялись уже не властью, как это, к сожалению, еще будет иметь место в более поздних культах, а поддерживались скорее традицией. Это полностью согласуется с диалектикой мифологии и ее интерпретацией в данном случае Гомером, а затем последующими великими драматургами. Так в разбираемой нами сцене далекий от романтического флера автор показывает, как пробудившийся Кронион, увидев, что сотворила в его отсутствие на поле боя притворившаяся во всем покорной ему подруга, обрушивается на нее с далеко не обычной, казалось бы, для небожителя бранью:

Козни твои, о злотворная, вечно коварная Гера,

Гектора мощного с боя свели и троян устрашили!

Но я не знаю, первая ль козней преступных

Вкусишь ты плод, как ударами молний тебя избичую!

Такие вот взаимоотношения мы можем найти в божественной паре, и когда бы только в греческой мифологии и эпосе. Отнюдь не идеальны они в преданиях и других древних народов, где, если параллельно присутствует любовь людская, то она показана хоть и много трагичнее, зато и много прекрасней. Достаточно привести в качестве примера библейскую «Песнь песней».

Вернемся, однако, к «Илиаде», где отношения между людьми строятся совсем иначе, скорее даже противоположно тому, как они сложились между, казалось бы, высшими, хотя и антропоморфными существами. Тот иронический тон, взятый мною при описании сцены обольщения Зевса Герою, здесь, естественно, совершенно неуместен: война для богов — скорее игра, а для людей же — подлинная трагедия. Уже в самом начале эпоса мы видим рыдающего Ахиллеса, по произволу Агамемнона лишенного своей возлюбленной Брисеиды, и его скорбящую мать, казалось бы богиню, которая, однако, не в состоянии уберечь сына-героя от предначертанной ему ранней гибели. Не менее трагична судьба семьи Приама и Гекубы, правителей Трои, теряющих всех своих сыновей, да и той же прекрасной Елены, вынужденной по произволу бесчувственных богов оказаться не только женой нелюбимого Париса, но, главное, внешней причиной кровавой бойни, не приносящей людям ничего, кроме неисчислимых страданий. В этом смысле интересно противопоставить описанную выше божественную чету земной супружеской паре, где взаимоотношения совсем иные, иная и судьба. Это главный защитник страны, организатор обороны Гектор и его жена Андромаха. Скрепленные любовью и долгом, заранее предчувствуя, что их ждет в жестокой войне, они даже в страданиях не теряют себя и мужественно идут навстречу своей судьбе. А вот ведают ли Гера и Зевс, что когда-то они потеряют свою божественную власть, будут сметены приходящими на смену очередными требующими поклонения богами и забыты, как и любые сегодняшние временщики, возомнившие себя всемогущими? Готовы ли они принять, что если и останутся, то разве только в истории или в лучшем случае в мифологии? Но это риторический вопрос, а теперь нам предстоит посмотреть, какое место занимает и как изменяется характер самой великой мифологии в греческой драматургии.