От Гомера до Толстого

…я один — безумец! —

то хор, т. е. народ, подтверждает это:

Увы, ты правду видишь слишком поздно.

Устами того же народа уже автор, подводя итог случившейся трагедии, как бы вещает:

Гордецов горделивая речь Отомщает им грозным ударом, Их самих поразив, И под старость их мудрости учит.

И это оказывается верным в любые времена, разве что «под старость» мудрости учит не всех, а у тех, кто находится у власти или стремится к ней, зачастую забирает даже ее последние крохи.

9

Теперь разберем, что же движет Антигоной, бросающей вызов непомерному честолюбию и упрямству потерявшего разум царя своим открытым неподчинением приказам последнего, противоречащим человеческой природе. На первый взгляд может показаться, что и она не менее упряма, что это вообще присуще их роду. Ее упрямство, а вернее сказать упорство проявляется уже в первой сцене трагедии, где она рассказывает ничего еще не знающей сестре Исмене о жестоком, касающемся похорон их трагически ушедших из жизни братьев приказе нового владыки и просит помочь ей, несмотря на угрозы Креонта, тайно ночью предать осужденного на позор Полиника земле. Но Исмена не способна на такой отчаянный поступок, она по натуре совсем иная, и ее представления о том, как им вообще следует себя вести даже при подобных трагических обстоятельствах отнюдь не бунтарские:

Мы женщинами рождены, и нам С мужчинами не спорить, — помни это. Над нами сильный властвует всегда, Во всем — и в худшем — мы ему покорны. И потому подземных умоляю Я, подневольная, о снисхожденье. Я буду подчиняться тем, кто властен.

Исмена пытается остановить сестру, готовую ради благородного, но в данной ситуации сомнительного предприятия расстаться с жизнью, резонно замечая, что «нет смысла совершать, что выше сил», что «за безнадежное не стоит браться». Но Антигона, дочь хотя и несчастного, но все-таки царя, никогда в «подневольных» не ходила, не гнула шеи даже перед роком. Она решает совершить задуманное, поскольку если бы оставила «непогребенным сына матери своей, то это было бы прискорбней смерти». Кстати, именно после этих слов хор словно предсказывает ее судьбу:

Суровый нрав сурового отца Я вижу в дочери: ей зло не страшно.

Народ здесь и вообще всегда, как носитель выработанных годами понятий о справедливости, внутренне не принимает тех решений властителей, которые несут кому-либо зло, чем бы они не были оправданы. Однако мало кто из народа способен, как Антиногона, выступить против этого зла в открытую.

Может быть, она действительно фанатичка, потерявшая чувство реальности, несмотря ни на что упрямо движущаяся к своей цели, заставляющей ее лишить себя будущего, присущего женской природе? Даже если это в какой-то мере и присутствует, рассматривать ее столь односторонне — значит не понять замысла автора, который очень тонко рисует мотивы ее поступка, можно сказать, подвига самопожертвования на протяжении всего сценического действия. Попытаемся проследить, как он дает психологическое состояние героини по ходу сюжета.

Когда Антигона узнала о гибели братьев, в поединке поразивших друг друга, и решении царя о том, что ждет их тела, к ней сразу без каких-либо раздумий об ответственности приходит мысль, что ее долг не только отдать почести признанному героем, но несмотря на запрет, похоронить и отверженного. Это понятно из ее первых реплик в разговоре с сестрой. Уже с этим принятым, безусловно, не со спокойной головой решением она к той приходит, вызвав «из врат дворцовых», чтобы «поговорить наедине». Мы не знаем, в каких отношениях сестры между собой, но можно догадаться, что не в очень близких, если только теперь, в такую решающую их судьбу минуту старшая хочет узнать «благородна или низка душой» младшая, готова ли вместе с ней совершить, пусть и поневоле то, что выпало им на долю. Они, последние оставшиеся в семье, обязаны похоронить своего обесславленного брата, потому что больше некому.

Уже тогда, находясь в огромном внутреннем напряжении, тем более выслушав справедливые, но где-то отдающие трусостью резоны Исмены, Антигона расстается с ней совсем не на спокойной ноте. Можно представить, каково было ей, когда она вообще решилась на такое, а тут еще самый, казалось бы, близкий человек не только отказывается от выполнения их общего долга, но еще при прощании дает ей, вроде, здравый, но унизительный совет, как бы напрашиваясь пусть на пассивное, но соучастие — сделать все тайно:

Но только никому не говори, Держи все в тайне, — промолчу и я.

Выдержать это, заставить себя остаться спокойной Антигона не в состоянии. Она отвергает все, что препятствует ей в достижении своей цели, и сестра, слабая, но, безусловно, любящая и переживающая за нее, становится настолько чужим человеком, что, уходя, Антигона в запальчивости бросает ей:

Нет, доноси! Мне станешь ненавистней, Коль умолчишь, чем если скажешь всем.

Более того — в ней, выбитой из привычной колеи, просыпается даже враждебность ко всякому, кто становится на ее пути:

Ты ненавистна мне с такою речью, И мертвому ты станешь ненавистной. Оставь меня одну с моим безумством Снести тот ужас: он не так ужасен, Как смертью недостойной умереть.

И Антигона уходит от сестры, ей предстоит совершить задуманное и пережить «тот ужас» в одиночку.

В пьесу, естественно, не вошли непосредственные детали совершенного Антигоной, но можно реально представить, как она, дочь одного, а затем племянница другого царя, живущая во дворце, окруженная готовыми подчиниться каждой ее прихоти рабами, ночью, без сопровождения крадется таинственными улицами и выходит за стены города к еще хранящему после битвы следы крови полю, куда было выброшено тело уже бездыханного брата на «растерзание хищным птицам». И вот отнюдь не сильный, зрелый мужчина-воин, видевший смерть не единожды, а хрупкая девушка сначала затаилась в ожидании, когда уснет приставленный к мертвому страж, а затем в слезах склоняется над обезображенным трупом и, преодолевая естественное отвращение, торопясь, нежными, не привыкшими к такой работе руками, обдирая их о камни, хоронит брата, «сухой присыпав пылью по обряду». Не забудем, что это нужно было сделать, не оставив «ни следов от топора, ни куч земли», чтобы себя не выдать: все должно выглядеть загадочным, необъяснимым. Сколько же ужаса и страха она тогда пережила! И это только первая попытка, затем будет другая, когда ее все-таки «схватили за погребеньем»… Как тут остаться рассудочным и спокойным!

Бедная Антигона! Сколько выпало на ее долю! Она хоронила несчастную мать, сопровождала слепого безутешного отца в изгнание и там тоже провожала его в последний путь, а теперь вот родные братья, особенно тот, который, опозоренный и брошенный всеми, лежит без естественного права быть преданным земле… Тут можно было бы помешаться умом, а она, собрав всю свою волю в кулак, вторично преодолев страх, идет на выполнение своего долга, несмотря на обещанный за это смертный приговор, утвержденный недалеким властителем, которому предстоит за свое тупое упрямство выпить не меньшую чашу страданий. И Антигона, даже после того как была схвачена и приведена к царю на расправу, не изменяет себе ни разу, оставаясь независимой и гордой. Уже здесь, в первом диалоге с разгневанным ее непослушанием дядей-царем, она могла бы броситься на колени и умолять его пощадить ее, тем более, что она невеста его сына. Могла хотя бы попытаться объяснить ему, насколько он неправ, добивая и так уже пораженный проклятием высшей силы род, в конце концов просто прикинулась бы, что не слышала его указа. Но Антигона и не пытается оправдываться. Напротив, когда он спрашивает, знала ли она о его решении, героиня не прикрывается незнанием, не разражается слезами, а сразу признается в том, что выполнила свой долг, и бросает Креонту с вызовом:

Казни меня, — иль большего ты хочешь?.. Чего ж ты медлишь? Мне твои слова Не по душе и по душе не будут. Тебе ж противны действия мои, Но есть ли для меня превыше слава, Чем погребенье брата своего?

Она уверена в своей правоте, поскольку совершила то, что должна была совершить, и в доказательство этого обращается к хору, т. е. к людям, стоящим вокруг нее на сцене, а также сидящим в амфитеатре зрителям. Она видит, что все они сочувствуют ей, но в то же время остаются как всегда только немыми свидетелями привычного им произвола власти ли, судьбы… Причина этого ей хорошо известна:

И все они одобрили б меня, Когда б им страх не сковывал уста.

Более того, она убеждена, что с ней «и старцы, да сказать не смеют». Как же ей должно быть горько от этого — ведь она-то страх пересилила, и по меньшей мере трижды!

Надо сказать, что это высшая точка трагедии, приближающая к определению ее главной идее — как должны строиться взаимоотношения личности и власти, чтобы это было не в ущерб стране. И тут при том, что позиция героини в конфликте представляются совершенно справедливой, взгляд на проблему автора все же неоднозначен. Обращаясь к зрителю в роли судьи непосредственно в 4-м эписодии устами хора, он, с одной стороны, оправдывает право Антигоны похоронить брата, а, с другой, не поддерживает ее протеста против высших инстанций и осуждает за неподчинение их воле:

Чтить мертвых — дело благочестья, Но власть стоящего у власти Переступать нельзя: сгубил Тебя порыв твой своевольный.

Безусловно, Софокл показывает свою героиню отнюдь не «своевольной», она у него такая же женщина, как и все, и тоже хотела бы обыкновенного «бабьего счастья»: «Я рождена любить, не ненавидеть», — отвечает Антигона Креонту, который утверждает, что она «безумна от рожденья», решив ценою жизни пойти на такой шаг. Но у нее действительно не было другого выбора, когда так сложились обстоятельства, от нее не зависящие, выдаваемые за действия неумолимого рока. В заключительной сцене она обращается не столько к царю, не способному понять ее, сколько к хору, имеющему большее право судить, и без какого-либо вызова, совершенно по-житейски объясняет, почему она так поступила:

…в глазах разумного поступок Мой праведен. Когда была б я мать Или жена и видела истлевший Прах мужа своего, я против граждан Не шла бы. Почему так рассуждаю? Нашла бы я себе другого мужа, Он мне принес бы новое дитя; Но если мать с отцом в Аид сокрылись, Уж никогда не народится брат. Я соблюла закон, тебя почтила, Меня ж назвал преступницей Креонт И нечестивой, о мой брат родимый! И вот меня схватили и ведут Безбрачную, без свадебных напевов, Младенцев не кормившую. Одна, Несчастная, лишенная друзей, Живая ухожу в обитель мертвых.

Но смиряется ли Антигона у Софокла окончательно перед неправедным судом земным, требующим от нее отдать тело за тело — свою молодую, еще не прожитую жизнь в ее начале за жизнь, уже пришедшую к концу? Конечно, нет, иначе она не была бы героиней. Более того, уходя из бытия в небытие, не принимая суда земного, она обращается к суду небесному, перед которым склонялась прежде при всех, казалось, незаслуженных и трагических перипетиях судьбы, обрушившихся на ее род:

Какой закон богов я преступила?

Она требует справедливого приговора и от тех, высших, кому поклонялась вместе со всеми, а если не получит его, то готова теперь отвергнуть даже их:

Зачем — несчастной — обращать мне взоры К богам, их звать на помощь, если я Безбожной названа за благочестье? Я, пострадав, могу, богам в угоду, Признать вину, но коль ошиблись боги, Не меньше пусть они потерпят зла, Чем я сейчас терплю от них неправды.

Что же — Софокл выставляет Антигону как богоборца Прометея? Отнюдь нет, это было бы слишком. Потому его устами говорящий хор, сочувствуя ей, все же не готов принять целиком, казалось бы, законного и естественного поступка, совершенного не без влияния эмоций:

Не стихает жестокая буря в душе Этой девы — бушуют порывы.

Автор и здесь, в заключительной части трилогии, оставляя в трагической пустоте безумца Креонта, как мы отмечали выше, отвергает любые крайности. Он не бросает вызов небесам, его позиция хотя и носит расплывчатый характер, однако она, наверное, ближе всего к истине. И это не осторожность, а что-то иное. Да, Софокл прославляет человека за его мужество в тех суровых обстоятельствах жизни, в которые тот поставлен, но бунта против неизбежности он не может признать, поскольку человек ограничен в своих возможностях. Он не может, как Эдип, повлиять хоть в какой-то мере на уже определившее его жизнь прошлое. Даже если он в силах принимать глобальные для себя решения, то только в краткие моменты текучего, изменчивого настоящего, как Антигона, не зная, что готовит ему даже ближайшее будущее, как остающейся одной из всего рода Исмене. Человеку, писал Тютчев, «не дано предугадать» свою судьбу, ему разве «сочувствие дается», поскольку есть, вероятно, какие-то высшие цели, которые нам недоступны. Софокл много раньше, высказывая такое же сочувствие, призывает устами хора не столько к уничижительному смирению, сколько к мудрому терпению:

Мудрость — высшее благо для нас, И гневить божество не дозволено.

Он вообще впрямую не касается дел небесных, как Эсхил в «Прометее» или позже Байрон в «Каине», а предпочитает говорить о делах земных, и вот тут он вполне конкретен. В тот период, когда демократически устроенные Афины, казалось бы, достигли расцвета, Софокл уже замечает первые трещины, начинающие изнутри подтачивать его. Он замечает, что государственные интересы, требуя установления определенного порядка ради укрепления этого государства, в то же время поневоле вынуждены ограничивать бесконтрольную свободу граждан. В противостоянии этих двух составляющих необходим определенный баланс, без которого дальнейшее развитие страны невозможно. Если власть мудрая, избранная самым же демосом (народом), то она делает это в сотрудничестве с ним и не в противовес традициям, продиктованным здравым смыслом и проверенным времнем. Если же власть диктаторская, она забывает, что должна служить обществу, и считает себя в праве диктовать ему свои представления якобы о его же благе, этим порядком устанавливаемом. Так возникает вечная дилемма — что должно быть в приоритете: государство или человек.

Софокл, не отрицая необходимости исполнения гражданского общественного долга, призывает не противопоставлять его и долгу личному, индивидуальному. Более того, он наводит зрителя на размышление, актуальное на все времена: прочен ли выстроенный властью даже разумно с точки зрения логики порядок, если он разрушает саму основу государства — семью с ее традиционным укладом? Ответ на этот вопрос автор утверждает закономерностью исхода всей трилогии, где каждый из героев делает свой выбор, а следы слепого рока остаются разве в качестве декораций.

10

По идейной мощи своих созданий и глобальности в них конфликтов между противоборствующими сторонами Эсхил и Софокл предстают перед нами как мудрые, в чем-то суровые учителя, что и было на самом деле. Их уроки принимались современниками со склоненными головами, мэтров почитали, объявляли победителями в состязаниях с другими драматическими поэтами, а их бюсты у амфитеатров дошли до нашего времени. Да что говорить — не случайно Софокл был признан своими соотечественниками полубогом еще при жизни. Совсем иначе судьба сложилась у младшего их современника Еврипида. На его долю тоже выпадал успех, однако, как часто это бывает у новаторов, далеко не всегда. Более того, он знавал и незаслуженные провалы, как, например, при постановке его, пожалуй, самой пронзительной трагедии «Медея». Но почему же это произошло?

Дело в том, что публика привыкает к высоким требованиям своих учителей только тогда, когда они касаются внешних проявлений жизни, она принимает их приговор в разрешении конфликтов, не задевающих ее индивидуальных проявлений, самого ее нутра, таимого и не выставляемого напоказ. Еврипид же переступает эту грань и в этом плане идет дальше своих великих предшественников. Его в большей мере волнуют не столько космологические идеи, как у Эсхила, и даже не проблемы взаимоотношения государства и личности, как у Софокла, сколько борения внутри человека, происходящие под влиянием страстей, движущих не только его помыслами, но и поступками, подвластными неконтролируемым стихиям. Неслучайно в его пьесах на первый план выступают не герои, а героини, поскольку в них, женщинах, именно страсти превалируют над разумом гораздо сильнее. Соответственно такие живые картины намного нам ближе, поскольку тема их — любовь, ревность, сложность семейных отношений, т. е. то, что актуально для человека во все времена.

«Проницательный читатель» скажет, что это, мол, отдельные частные случаи, которые не отражают общей закономерности бытия народа в данный временной период, поскольку никакой социальной нагрузки в такой драматургии нет. Но он, как всегда, весьма ограничен и недальновиден: ведь каждый отдельный человек представляет гражданское сообщество в миниатюре, а семья вообще отдельная ячейка государства. И когда обстоятельства ее жизни складываются неблагополучно, то это не может не влиять и на устойчивость всей страны, во внутреннем устройстве которой, значит, далеко не случайно появляются уже явно заметные трещины.

Давайте рассмотрим трагедию Еврипида «Медея» и попытаемся определить, почему она не была принята его современниками да и сегодня своей неоднозначностью вызывает, правда, не столь бурные, как тогда, но неутихающие споры. В основном это связано с образом главной героини, фигуры тоже мифологической, пришедшей из более древнего, чем троянский, цикла легенд об аргонавтах. Там она предстает перед нами как величайшая волшебница античных сказаний, гордая внучка самого Гелиоса, которая не остановится ни перед кем из тех, кто стоит на ее, как она считает, праведном пути, и в конце концов не пощадит из-за измены мужа даже собственных сыновей, после чего улетит из Коринфа на колеснице, запряженной крылатыми драконами. Подходя творчески к внешнему сюжету, Еврипид преобразует этот достаточно зловещий миф, рисует совсем иную картину, насыщая его реальной психологической подоплекой и тем самым делая животрепещущим для своего времени. Однако пойдем по тексту трагедии, чтобы в итоге выйти, как положено, на ее основную идею.

Действие происходит в Коринфе через несколько лет после того, как герои похода аргонавтов вернулись домой из похода, полного необычайных приключений и, казалось, должны были зажить спокойной будничной жизнью. В самом начале автор устами кормилицы детей Медеи, выполняющей роль не только Пролога, принятую от ранних трагедий, но и как бы связного между ней и народом в оценке происходящего на сцене, вводит нас в события, предшествующие тем, что последуют в действии. Уже здесь, перечисляя жестокие деяния героини, хорошо знакомые зрителям по мифу, он подчеркивает, что она совершала их не просто так, по прихоти или из присущей ей жестокости, а «Ясона полюбив безумно». Более того, от той тогдашней мифологической, для коринфян слишком экзотической чужестранки Медеи не осталось и следа. Непосредственно теперь, в новой стране, куда Ясон привез ее, сделавшую его же героем, с ее помощью добывшем вожделенное золотое руно, она обычная женщина-мать, которая, как объясняет та же Кормилица, «гражданам успела угодить» и «мужу оставалась покорною женой». А дальше, вслед за этими ее словами, в печатном виде почему-то в скобках, не положенных в ткани пьесы, разве что в ремарках, идут слова, которые звучат скорее как закадровый голос автора, указывающего на ее основную тему:

(… а разве есть На свете что милей семьи, где с мужем Живет жена согласно?)

Итак, перед нами семейная драма, мифологические следы которой будут явлены только во внешнем сюжете, который автор, естественно, изменить не может, где Медее согласно ему предстоит убить собственных сыновей. Но почему она приходит к этому решению и как совершает его — это и есть тот внутренний сюжет, движущая пружина действия, которую нам предстоит рассмотреть подробно, чтобы иметь возможность судить героиню со всей объективностью.

Сразу следует заметить, что она здесь не зловещая колдунья, а просто женщина не первой молодости, мать двоих детей, которая ради создания семьи была вынуждена бежать из родительского дома и строить новый дом в чужой стране. Да, Медея не была смиренной, послушной дочерью, судьбу которой определяют царственные родители в соответствии со своими династическими интересами или в лучшем случае со своими понятиями о счастье. Она горда и своевольна, но до какой степени это оправдано — вот что предстоит показать автору и оценить тогдашнему и нынешнему зрителю, тем более, что семейный конфликт затевает не кто-нибудь, а один из почитаемых мифологических героев древнейших времен Ясон, предводитель похода аргонавтов, в какой-то мере по тогдашним понятиям равный героям Троянской войны. Каким он предстает в трагедии тоже небезынтересно. В общем перед нами на первый взгляд обычная история семьи, разбитой одним из супругов, где страдают все и особенно, как водится, дети. Никаких «роковых» событий, в отличие от Эдиповой трагедии, здесь не происходит, все довольно банально. Однако не будем спешить с выводами, делать их надлежит с учетом финала, к каковому приходит всякая история.

Я бы назвал эту трагедию «женской» не только потому, что главный ее персонаж — женщина. На это «проницательный читатель» скажет, что и у Софокла в «Антигоне» основное действующее лицо — героиня. Бесспорно, это так, однако если Антигона обращается за поддержкой к народу в лице хора, не разделяя его по гендерному принципу, то у Еврипида хор несколько иной, что мы видим из первого же выхода к нему Медеи:

О дочери Коринфа, если к вам И вышла я, так потому, что ваших Упреков не хочу.

То есть, она обращается к женщинам города, поскольку считает, что именно они в большей мере способны не судить о поступках человека в знакомой им семейной ситуации, «не распознав души», что мужчинам доступно значительно реже, поскольку они уверены в своем преимуществе. Получается довольно интересная картина: народ в амфитеатре в гендерном плане смешанный, даже скорее с преимуществом мужчин, а хор на сцене, его представляющий в качестве судьи, сугубо женский. Посмотрим позже, чем это обернется при подведении идейного итога трагедии, а пока последуем за Медеей, которая вводит женщин, возможно, также переживших подобное, в перипетии событий, происходящих в собственном доме и теперь вынужденных стать известными:

…на меня, подруги… Нежданное обрушилось несчастье. Раздавлена я им, и умереть Хотела бы — дыханье только мука: Все, что имела я, слилось в одном, И это был мой муж, — и я узнала, Что этот муж — последний из людей.

Далее Медея откровенно делится со ставшими поневоле ей подругами по несчастью тем, что им всем и так хорошо известно о существующем неравноправии в семье даже в так называемом демократическом обществе. Скорее, представляется, ее устами обращается к публике сам автор: