От Гомера до Толстого

Казалось бы, тема произведения, написанного в 411 г. до н. э., куда как серьезна: долголетняя Пелопоннесская война, которая в конце концов обескровила и Афины, и Спарту. Такие события требовали создания соответствующей антивоенной трагедии с монологами могучих и речистых героев, облаченных в боевые доспехи, взывающих к патриотическим чувствам. Однако Аристофан идет совсем другим путем и в противовес прежним традициям предлагает зрителям острую комедию, герои которой — обыкновенные женщины, представительницы обеих враждующих сторон, далеко не похожие на ставших высокими образцами гомеровскую Андромаху или софоклову Антигону. Это жены обычных горожан, поневоле ущемленные в своих естественных правах в этой надоевшей всему народу бессмысленной войне, то затихающей от усталости участников, то вспыхивающей с новой силой, будто раздуваемой капризным ветром, конца которой не видно. Таковы например афинянки Клеоника с Мирриной и спартанка Лампито. Как и все остальные женщины, представленные Хором, они вынуждены, поскольку оставлены своими мужьями, сражающимися непонятно за что, месяцами сидеть по домам, «накрасившись, в пурпуре и упражненьях разных, в сандалиях и в кимврских одеяньях,» и ждать, когда их суженые, возможно, явятся на побывку во время недолгого перемирия. И хорошо, если они явятся живыми и невредимыми.

Конечно, они не занимались черной домашней работой, на это тогда были рабы, о которых речь вообще не идет. Однако им, вроде, свободным женщинам от этого не легче: молодость-то проходит, а потом кому они даже разряженные будут нужны, да плюс к этому и прямо сейчас свои естественные желания без мужей не удовлетворить. Но что же делать — деваться некуда, и потому, хотя они и ропщут, все одно — приходится терпеть поневоле, не видя выхода. Так повелось искони, однако бывает так, что иногда находится заводила, которая не станет терпеть, а отважится на бунт, будет биться хоть головой о стену, пытаясь добиться своего любыми путями. Ведь женщина — это сама природа, а ее никаким асфальтом не закатаешь: забушуют весенные соки — пробьет любой камень, не то что какую-то искусственную препону. Такой Аристофан выводит в своей комедии Лисистрату, главную героиню, которая не сидит сиднем у окошка, ожидая «у моря погоды», а решает собрать всех женщин с одной единственной целью: предпринять нечто такое, чтобы можно было «спасти Элладу сообща».

И вот из различных греческих областей, втянутых в бесполезный междоусобный конфликт, приходят представители несчастных женщин, чтобы найти какой-нибудь выход из этой напасти или хотя бы поплакаться о своей горькой доле. Всем им «тоскливо с детьми без их отцов, ушедших на войну» у кого-то на пять, а у иной и на все семь месяцев. Да что мужья, когда, если сказать по секрету, «любовника — и то уж след простыл». Тогда-то Лисистрата и выкладывает свой план, как вернуть мужей надолго. Она специально держала его в тайне от подруг, лишь возбуждая их любопытство туманными полунамеками, да и теперь не спешит раскрыть все карты сразу:

Скажу теперь, довольно мне таиться: Нам надо, жены, если мы хотим Мужей заставить вечный мир хранить, Сдержаться…

И тут героиня делает нарочитую паузу. Заинтригованные женщины так и застыли в ожидании, и только, может быть, самая бойкая Клеоника нетерпеливо вопрошает:

От чего? Все сделаем, хоть умереть сейчас!

Казалось, масса готова идти на та-ко-е, что сметет все на своем пути, но стоило Лисистрате только заикнуться, что всего-то «воздержаться надо лишь от ложа», как весь боевой пыл мгновенно угас. Она пытается напомнить им, с какой целью они здесь и сейчас собрались:

Что ж отвернулись вы? Куда бежите? Что молча головой трясете так? Все бледные, зачем вы льете слезы? Согласны вы? Я спрашиваю вас!

В ответ на это та же разудалая Клеоника, самая, вроде, схожая по темпераменту с Лисистратой, ни капли не задумавшись, выкрикивает то, что на уме у всех:

Нет, никогда! Пускай себе воюют! Все, все, что хочешь! Если надо, в пламя Готова я, но лишь не ложе, нет! Нет лучшего, о Лисистрата, в жизни!

Подвластной той же естественной природе, но при этом не потерявшей здравого смысла, героине-афинянке остается только с грустью констатировать извечное:

Как сладострастен весь наш женский род! Трагедии от нас пошли недаром!

И хотя ей с той же горечью вторит лаконянка Лампито, восклицая в тон, «как трудно, видит Зевс, спать женщине без мужа одиноко», однако именно она же первая предлагает в силу необходимости согласиться на неестественное, тогда еще не знакомое монашеское воздержание, коль «надо так: ведь мир необходим». Ситуация становится уже не столько комической, сколько патовой: вроде, и хочется, да колется. Но когда ту же Лампито Лисистрата объявляет по-настоящему «достойной женщиною быть», тогда уже все собравшиеся жены поневоле начинают постепенно склоняться к этому плану, особенно после того, как Лисистрата с неистощимым лукавством подзуживает их, рисуя предстоящую сцену битвы с воителями-супругами, когда те явятся на краткую побывку:

Скорее, видят боги! Когда, подкрасясь, будем мы сидеть Иль, облачась в прозрачные хитоны, Пройдем нагие, с дельтою подбритой — Пускай горят желанием мужья, А мы им скажем: руки прочь! Ни шагу! Пожалуй, мир немедля заключат.

И все собрание принимает присягу, согласно которой, пока мужья не закончат войны, каждая обязуется «дома чистой жизнью жить», при этом оставаясь, подчеркивает автор, «в пурпурном платье, нарумянив щеки… чтоб загорелся страстью муж ко мне… но я ему не дамся добровольно… а если силой вынудит меня… дам нехотя, без всякого движенья». А дальше и без того бесстыдно фривольный Аристофан устами своих героинь бросает в амфитеатр, еще недавно вдохновленный высокой трагедией, совсем уж кажется не приличествующее здесь, на открытой всем взорам и слуху арене, детали глубоко интимного процесса: «не подниму я ног до потолка»… «не встану львицею на четвереньки»… и т. п. Можно представить реакцию на эти притягательные подробности, какие при этом посыпались дополнения, особенно от далеко не аристократической части публики! А на подмостках в заключение этой веселой сцены та же недавно колеблющаяся Клеоника уже без раздумья провозглашает, осушая круговую клятвенную чашу:

Клянусь Кипридой, никогда! Иначе трусихами нас злыми назовут!

Однако шутки шутками, но нельзя забывать, что женщины в те времена не имели никаких общественных прав, все решения в государстве и семье принимали только мужчины, а им следовало безропотно подчиняться, ублажать их и попутно заботиться о продолжении рода, таким образом поставляя обществу новых солдат для бесконечных войн. Аристофан впервые показывает, что женщины самодостаточны и могли бы служить не только любимой, разряженной игрушкой, но и управлять городом, если это было бы позволено, как во времена мифических амазонок. И здесь в подтверждение этого его героиня, прекрасно понимая, что одним лишь «воздержанием» поставленной цели не добиться, предлагает женщинам в каждом из наполовины опустевших воюющих городов захватить акрополь с казной, обеспечивающей продолжение войны, и не выходить оттуда, пока мужья не закончат нелепые междоусобицы и не заживут мирной жизнью, оставив привычку «таскаться с оружьем по рынку». Именно это в Афинах они и осуществляют под руководством воинственной Лисистраты. Своевольная и в то же время не безрассудная, она резонно заявляет отстаивающему традиционный уклад давно бессильному, но еще тем более упрямому главе Совета старейшин Пробулу, разгневанному таким невиданным и немыслимым поступком, что у них кончилось терпение поступаться теми естественными радостями, которые несет дарованная им и так скоротечная жизнь, и что бессмысленные войны не приносят им да и их мужьям ничего, кроме страданий. И это выпадает на долю не только взрослых жен и матерей, посылающих «сражаться гоплитов-детей», но и вообще всех представительниц, вроде бы, прекрасного пола:

Из-за войн мы всегда одинокими спим. Но о наших страданьях довольно, Я за девушек больше болею душой, Что в покоях стареют тоскливо… Ведь мужчина вернется седым стариком, А невесту берет молодую, А у женщины краток отрадный расцвет, И когда ты его не захватишь, Не захочет никто и посватать ее, И сидит она, тщетно надеясь.

Лисистрата заявляет, что такой порядок не годится, и разгоряченные принятой клятвой женщины полны решимости довести свой план до конца. Все теперь будет по-иному: акрополь, где они засели, в их руках, и следовательно осталось только подождать, когда вернувшиеся мужья, сначала ожесточившись таким своеволием своих законных подруг, в конце концов вынуждены будут смириться и согласиться на их условия. Тогда они вернуться к ним, надо только иметь терпение, поскольку это не произойдет в одночасье. Однако это так нелегко: находясь, словно в осаде, хотя не без еды и питья, противостоять не столько взбешенным от такого приема супругам, сколько собственной природе. Увы, здесь и боги не в помощь, как жалуется сама предводительница Лисистрата:

Что Зевса звать! Ведь вот какое дело: Я их совсем не в силах удержать. Скрываются, бегут они толпою. И вот одну, болтавшую у стен, Застала я, где Пана грот священный. Другая вниз спускалась по веревке, Та прочь бежит, а та, как воробей, Уже лететь стремглав собралась книзу В дом Орсилоха; за косы едва Ее схватила. Ищут все предлога Бежать домой.

И наиболее слабые, которых отнюдь не меньшинство, уже готовы вырваться из вынужденного заключения даже под явно надуманными предлогами. У одной дома «шерсть лежит милетская, ее съесть может моль», у другой «нечищенным прозрачное осталось дома платье», а третья собралась вдруг ни с того ни с сего рожать, причем, как говорит Лисистрата, ее еще вчера «беременной не знала». Кто-то не может спать в Акрополе, боясь увидеть ручную змею, а кому-то спать не дают совиные крики.

Аристофан — тонкий психолог, он не может не понимать, что и его главной героине тоже должно быть нелегко, но она все-таки пытается ободрить колеблющихся:

Несчастные, оставьте ваши шутки! Вы по мужьям скучаете. А нам Без них не тошно? Знаю я, что тяжки Вам ночи, но воздержимся, друзья, Потерпим же еще совсем немного.

И бедные женщины терпят, а вот мужчинам, изголодавшимся не меньше, терпеть невмоготу. Одному из них, мужу Миррины афинянину Кинесию, даже кажется при свидании наедине, что его жена «помолодела, милее взор ее прелестный стал». Распаленный, снедаемый страстью, он однако не в силах сладить в игре в кошки-мышки с убежавшей из его объятий в последний момент подругой и, униженный, не знает, что ему теперь делать. В это же время появившийся спартанский посол сообщает, что и у них «беда такая», и у них «все женщины, как будто взбеленясь, своих мужей погнали прочь из спальни», и потому, не выдержав больше такой муки, вчерашние враги отправили его в Афины, чтобы любым путем «мир обоюдный заключить».

Кого же избрать посредником в таких непростых переговорах в нынешнем столь затяжном конфликте, первоначальный повод к которому уже, видимо, давно утрачен? Может быть, доверить это военачальникам или старейшинам? Но это уже было не раз, однако ни к чему не привело. И Аристофан отказывается от официальной традиции и устами Корифея хора, представляющего народ обеих стран, выводит в этой роли свою главную героиню, к которой непосредственно обращаются представители всех враждующих сторон:

О, здравствуй, храбрейшая женщина, Ты теперь же должна постараться Стать грозной, и доброй, и смелой, И злой, и спокойной, и кроткой, и хитрой. Из эллинов первые здесь собрались, Твоему колдовству уступая, Все явились, желая тебе поручить Наболевшее общее дело.

Именно такой автор показал Лисистрату, «колдовство» которой никак не сопоставимо с волшебством еврипидовой Медеи. Хотя она, как и та, тоже вступается за личное счастье и гармонию в собственной семье, однако не бунтует в одиночку. Объединив всех женщин, она приводит не к вражде, а к миру не только родные Афины, но и соседние области Греции, прекратив бессмысленную междоусобицу, чтобы «на глазах у варваров враждебных» не терзать «Эллады города».

И вот наконец развязка действия: после выяснения взаимных претензий, особенно по поводу традиционно спорных земель, мир заключен, и Лисистрата объявляет тоже стремящимся к покою бывшим воинам-мужам, что женская «забастовка» подошла к концу:

Вы клятвы верности друг другу дайте, А после каждый забирай жену, И с ней — домой!

В финале общего праздничного пира посол афинян Притан, обращаясь к дружественным ныне спартанцам, подводит желанный итог:

Теперь, когда все хорошо сложилось, Возьмите жен себе лаконцы, Муж оставайся при жене, жена — При муже, и, на радостях сегодня Сплясавши в честь богов, остерегись И в будущем не заблуждайся больше!

Эти мудрые слова, приправленные мудрым же весельем, венчают комедию, хотя тогдашние, и особенно сегодняшние зрители, казалось, умиротворенные, расходятся по домам, однако всем им понятно, что этот мир вряд ли продержится долго. И здесь виной не столько природа человека, сколько несовершенство межгосударственных отношений, когда взаимные споры решают не рядовые граждане, а далеко не бескорыстная так называемая властная элита. Именно в противовес ей в период начинающегося кризиса афинской демократии Аристофан создает первую антивоенную пьесу, причем не возвышенную трагедию, а комедию, доступную всем слоям общества, написанную понятным народу языком площадей и рынка, острую, где-то не без скабрезностей, но яркую и потребную во все, но особенно смутные времена. А образ его Лисистраты найдет свое продолжение в свободолюбивых героинях позднейших драматических произведений Лопе де Вега, Гольдони, Мольера и др.

В заключение нашего краткого разговора о таком уникальном явлении культуры, как античная литература (при том, что архитектуры и скульптуры мы не касались, а живопись и музыка до нас, к сожалению, не дошли, и об их уровне мы можем лишь догадываться), хочется все-таки задать гипотетическому читателю вопрос, вынесенный в подзаголовок данного раздела: разве эти книги полезны сегодня только филологам и студентам-гуманитариям? В наш век бешеных скоростей и неуемного потока всеядной информации остальным мыслящим людям они уже почти ничего не дают, не призывают притормозить хоть на мгновение с тем, чтоб задуматься — а туда ли мы идем?

3-е авторское отступление

Ах, эта ностальгия по во многом надуманному прошлому… Но отошло и в Греции и у нас языческое лето, одухотворенное щедрым солнцем и теплом, напитавшее ими, казалось, неувядаемую мифологию. Вот уже день пошел на ущерб, серый полог облаков затянул прозрачную синь, зарядили нудные дожди, пронизывающие ветра сорвали усталую бронзу последней листвы. И Музам, спутницам Аполлона, уже не водить своих хороводов на пышнотравой поляне, и Нарциссу не любоваться собой, когда водное зеркало зарябило от дыхания угрюмого Борея, пришедшего на смену легкому, светозарному Эолу, и хитрая мордочка лукавого Пана не мелькнет в паутине ветвей — голо в притихшем, ушедшем в себя лесу. Да и Олимп словно вымер, ушли куда-то давно уже не грозные, а, скорее, сказочные боги Гомера и Гесиода. Однако вдруг снова потянуло благовониями с Востока, откуда явился когда-то с виноградной лозой самый поздний, примкнувший к этой до того трезвой компании Дионис в сопровождении еле стоящих на ногах вакханок и менад, напоминая людям о неизбежной смерти… Но, возможно, и о воскресении.

И мне подумалось, а не настало ли время отвлечься от скучных потусторонних литературоведческих рассуждений и поговорить о любви — теме, растворенной в искусстве, поскольку на ней держится вся жизнь человеческая во все времена. Тем более, что говорить о ней, вроде, просто — вали не скупясь междометия: ахи, вздохи, обязательный тройной восклицательный знак или многозначительное многоточие. Но стоит только попробовать, и окажется, что этого недостаточно, что даже на определение, что такое любовь, ушли и продолжают уходить века, а внятного так и не появилось, все как-то примитивно или туманно. Откуда она берется? Неужели одна игра желез внутренней секреции, пусть даже под руководством мозга и сенсорных сигналов, вызывающих тягу полов друг к другу ради репродуцирования задуманного свыше рода человеческого? Или что-то большее, сродни творческому вдохновению, идущему из той же недоступной приземленному сознанию глубины и уносящему в такие высоты, но тоже согласно логике происходящие из того же всесозидающего начала. В мифологии любовь объясняется просто, а именно с первых дней творения ее определяет одна из космогонических сил — Эрос, а далее уже идут все ее составляющие: влечение, притяжение, желание и т. д. При этом никакого объяснения причин выбора объекта, просто Амур выстрелил из своего детского лука, попал — и точка, хоть в лягушку! Но с развитием искусства и особенно литературы тема любви приобретает все более реальные очертания, диалектика в данном случае не обошла и ее.

Античность в этом плане не исключение, хотя следует заметить, что в эпосе и драматургии тема любви носит побочный характер, скорее, сопутствующий более важным даже в классический период гражданским проблемам. Так, у Гомера в «Илиаде» если и показаны любовные страсти богов, то они носят довольно карикатурный характер (пример Зевса и Геры, о которых был разговор выше) и лишь разбавляют суровый фон трагических последствий кровавой бойни. А ведь таких примеров, взятых из мифологии, можно было привести сколько угодно. Это не только Афродита, застигнутая мужем Гефестом в постели с Аресом, или гоняющийся за молоденькими нимфами любвеобильный Аполлон. Да и у смертных в той же великой поэме, признаться, любовь не очень прижилась. Мы не видим конкретных проявлений ее в отношениях не только Ахилла и Брисеиды, но и главных виновников многолетней бойни — Париса и Елены спартанской, похищенной, казалось бы, из-за неописуемой страсти. На любовь также нет намека и в «Одиссее», хотя ее герой не один год провел у чаровницы Калипсо, забыв оставленную на два десятилетия верную ему Пенелопу. А если любовь и присутствует в отношениях Гектора и Андромахи, то она показана скорее как долг, нежели живое, трепетное чувство; там больше заботы о будущем маленьком сыне, чем спонтанные, порой взрывные страсти.

В дошедших до нас произведениях античной драматургии любовь как необъяснимое, сжигающее человека изнутри наваждение тоже дана разве у мастера психологического рисунка и знатока женской природы Еврипида в трагедии «Ипполит», сюжет которой переработал и углубил уже для своего времени Расин в знаменитой «Федре». К нему же обращалась и Цветаева. Можно ли сказать, что у Аристофана в «Лисистрате» показана борьба женщин за настоящую любовь? Думается, вряд ли. Там это что-то будничное, примитивное, хотя и естественное, но по ощущениям близкое к утолению голода, где телесные желания превалируют над чувствами. Эту разницу очень точно сформулировала Цветаева в своей «Поэме конца», где ее героиня проводит грань между ними, объясняя своему в чем-то ущербному спутнику, что в любви далеко не одни только плотские позывы:

Хотеть — это дело тел, А мы друг для друга — души Отныне…

Истинная, то есть полноценная любовь — это неразделимое слияние духовного и телесного, проявляемое в единстве чувства и страсти, в стремлении к естественной полноте, когда одно без другого поневоле ущербно. Еще в античности это нашло отражение в повести Лонга «Дафнис и Хлоя». Конечно, не без романтизма, как и не без присущей ему мягкой иронии, там показаны два юных и чистых любящих и стремящихся друг к другу существа, кровь которых кипит, их переполняет неизвестное обоим, необъяснимое желание. Природа не подсказывает им, как можно его удовлетворить, и они начинают чувствовать какое-то разочарование, пока наконец именно Дафнис, наученный этому телесному искусству встречной опытной женщиной, приносит им обоим вожделенное счастье. Развитие этого тезиса мы можем найти в «Ромео и Джульетте» Шекспира. Там старая мудрая кормилица Джульетты, лишенная сентиментальности, не скрывает от своей подопечной, что той тоже придется в свое время, как говаривал ее муж, «норовить упасть на спину». Безусловно, так и должно случиться, однако это никак не умаляет возвышенного и одновременно земного чувства четырнадцатилетней девушки, ожидающей с естественным трепетом первой брачной ночи. Вот этот удивительный фрагмент ее монолога:

О, ночь любви, раскинь свой темный полог, Чтоб укрывающиеся могли Тайком переглянуться, и Ромео Вошел ко мне неслышим и незрим. Ведь любящие видят все при свете Волненьем загорающихся лиц. Любовь и ночь живут чутьем слепого. Прабабка в черном, чопорная ночь, Приди и научи меня забаве, В которой проигравший в барыше, А ставка — непорочность двух созданий. Скрой, как горит стыдом и страхом кровь, Покамест вдруг она не осмелеет И не поймет, как чисто все в любви.

Однако мы забежали несколько вперед — это уже эпоха Возрождения, в какой-то мере оглядка на античность, где тема любви превалировала в лесбийской поэзии Сапфо, преклоняющейся перед мужской и одновременно женской красотой, в воспоминаниях о былых подвигах на любовном фронте постаревшего Анакреонта, неуемных животных страстях буйного Архилоха. А как пронзительна лирика их наследника, первого богемного римского поэта Валерия Катулла, которую вдохновила пылкая любовь, хотя и привела к ранней гибели! Да и более поздний Овидий, автор чудесных, восходящих к мифологии «Метаморфоз», поплатился за свои «Любовные элегии», где посмел тонко, но откровенно показать и телесную сторону этого удивительного чувства. Если же вернуться к рассматриваемому периоду поздней античности до падения Рима, то возникает естественный вопрос: куда же эта замечательная культура делась и почему от нее дошли только какие-то крупицы? Долгое время считалось, что ее убило Средневековье, когда под влиянием новой, суровой аскетической религии не допускалось даже упоминания о грешных человеческих страстях, любовь должна быть только к богу. Так ли это на самом деле и не стоит ли рассматривать многие века между античностью и Возрождением как единый, неизменный процесс, где ей вообще не было места?

Попытаемся проследить это в следующем разделе о литературе Средневековья.

Литература Средневековья

(только ли шаг назад?)

Глава 1-я. Предыстория

Западноевропейская литература Средних веков прежде всего интересна тем, что она начинает развиваться в какой-то мере заново, поскольку предшествующая ей античная культура, во многом уничтоженная нашествием диких кочевых орд с востока, почти исчезает и будет постепенно открываться изумленным ее прелестью подвижникам только во время Возрождения. Конечно, какие-то отголоски ее еще оставались, но их вытесняла уже новая мифология — христианская, появившаяся хотя и ранее, но только теперь оформляющаяся в государственную религию, апологеты которой из гонимых зачастую становятся гонителями. Так место поэтических мифов о богах, живущих в открытых, светлых и просторных беломраморных храмах, разрушаемых не столько временем, сколько человеческими руками, поскольку это для пришлых чужеземцев чуждая идеология, занимают сказания о страстях богочеловека, идущие от влиятельной Византии и Малой Азии. Чтобы утверждать и распространять новый культ, сначала возводятся прямоугольные типа римских храмов лишенные изящества и гармонии базилики, а затем устремленные ввысь темные, суровые готические соборы, которые вместе с их аскетической идеологией скорее придавливают верующих, чем возносят к чистым, незамутненным сомнениями небесам. Свободная воля человека, еще недавно определяющая его жизнь, которая зависела не столько от религиозных обрядов, сколько от его нравственного выбора, определяя, как существовать в ней, заменяется отныне навязываемым ему утверждением, что он изначально грешен перед богом и может быть спасен от послежизненных мук только смирением, покаянием и молитвой. В соответствии с этим утверждается и так называемая новая нравственность, но не на эволюционной основе, а по установлениям власти светской и религиозной. Гуманистический характер, духовные ценности, открывающие перед человеком более глубокие возможности познания своего места в мире — все это придет позднее, а пока вбивается насильно одна только, причем трактуемая примитивно-поверхностно, христианская догма.