Анонимные грешники

Somme Sketcher

SINNERS ANONYMOUS (Sinners Anonymous #1)

Copyright © 2021. SINNERS ANONYMOUS by Somme Sketcher the moral rights of the author have been asserted

COVER DESIGN © Kirsty Still – The Pretty Little Design Co. www.theprettylittledesignco.co.uk

Перевод с английского Марины Кокты

Художественное оформление суперобложки Веры Уваровой

© Кокта М., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

От автора

Дорогие читатели,

спасибо, что выбрали книгу «Анонимные грешники». Надеюсь, вам понравится читать ее так же, как мне нравилось ее писать.

Прежде чем вы углубитесь в чтение, вам следует знать, что эта книга – темная романтика. В ней есть несколько триггерных тем, в том числе разговоры о самоубийстве и сексуальном насилии. Пожалуйста, читайте на свой страх и риск.

Девятью годами ранее. Анджело

Женщины семьи Висконти обожают соревноваться друг с другом на похоронах. И не важно, кто скончался: их мама или двенадцатиюродная прабабка, они всегда устраивают гребаное состязание – кто из них умеет горевать сильнее.

Стоны, всхлипы, вздохи. Я еще могу выносить те слезы, что смахнут носовым платком или промокнут смятой бумажной салфеткой. Но вот от плача другого рода мне хочется броситься в могилу к покойному. От воплей, стенаний и пронзительных вскриков.

Оторвав глаза от епископа Фрэнсиса, я пронзаю разъяренным взглядом свою двоюродную бабушку Эсме.

Чертово бульканье.

– Gesù Cristo[1], – бурчит себе под нос мой кузен Тор на скамье позади меня. – На прошлой неделе я перерезал глотку одному ублюдку. Так вот звук был один в один.

По нашему ряду пробегает шепоток, и я бросаю взгляд влево, на своего брата Рэйфа. Он сидит, прикусив нижнюю губу, чтобы не рассмеяться. Поймав мой взгляд, он вздергивает бровь, словно говоря: «Ну а что? Смешно же». Рядом с ним еще один мой брат, Гейб, смотрит прямо перед собой, стиснув челюсти.

Епископ Фрэнсис продолжает бубнить, проводя панихиду. Когда бульканье бабушки Эсме становится громче, троюродная сестра, приехавшая с Сицилии специально по такому случаю, решает, что не даст себя переплюнуть. Истошно вскрикнув, она протискивается вдоль сидящих на скамье, цокает в сторону алтаря и опускается на колени перед гробами с пронзительным плачем, похожим на звук, с которым сдувается воздушный шарик.

Я даже не помню, как ее зовут.

Кто-то отрывисто бормочет извинения на итальянском. На меня бросают беспокойные взгляды. Один из кузенов идет за ней и оттаскивает обратно на скамью, приподняв край ее кружевной вуали, чтобы и поругать, и успокоить.

Но епископ Фрэнсис потерял ход своих мыслей. Что-то невнятно бормоча, он шуршит листками бумаги, а я чувствую, как на рядах сзади меняется настроение.

И это понятно. Католические похороны тянутся бесконечно долго. Еще дольше, когда хоронят двоих, один из которых – священник. С каждой секундой деревянные скамьи становятся жестче, а мысли переключаются со случившегося горя на гранд-отель «Висконти» в Девилз-Коув, где состоятся поминки.

Никто не закатывает таких вечеринок, как недавно почившие Висконти. Что уж говорить, если их двое.

Епископ смотрит на скамью в первом ряду и встречается взглядом со мной. Я коротко киваю ему в знак того, что мессу можно заканчивать. Никто в этой церкви не хочет выбраться отсюда сильнее, чем я. Он прочищает горло и окидывает взглядом присутствующих.

– Возлюбленные сестры и братья, семья погибших просит вас собраться в церковном дворе, чтобы предать тела земле.

На меня устремляются глаза, полные жалости и невыплаканных слез. Мы с братьями встаем, и, задержав последний взгляд на гробах, я сглатываю ком в горле, расправляю плечи и иду на задний двор церкви.

Широким шагом я прохожу сквозь море шепотков, не сводя глаз с кованых железных дверей впереди.

Почти дошел. Почти дошел.

В моем нагрудном кармане жужжит телефон. Я надеюсь, это звонит мой помощник, чтобы сообщить, что самолет заправлен и готов вылетать обратно в Лондон.

Министрант с усилием открывает двери, на мгновение я останавливаюсь на ступенях и закрываю глаза, чувствуя, как ледяной ветер бьет по лицу и морозный воздух щиплет за нос. Здесь, на утесе, погода всегда была суровее, чем внизу, в городе: порывы ветра резче и дожди сильнее. Мама, вечная оптимистка, напомнила бы нам, что, хотя зимой здесь холоднее, чем внизу, летом же всегда жарче.

В жизни все всегда в равновесии, Анджело. Хорошее всегда уравновешивает плохое.

Когда я открываю глаза, Рэйф стоит по одну сторону от меня, Гейб – по другую. Они оба вслед за мной смотрят на низко нависшие тучи, раздутые животы которых предвещают бурю.

Рэйф фыркает.

– Какой прекрасный день, чтобы похоронить наших родителей.

Гейб молчит.

Мы идем по усыпанной гравием дорожке, петляющей между надгробиями, пока не оказываемся всего в нескольких ярдах от края обрыва. Два грязных прямоугольника зияют среди травы.

Я сжимаю кулаки.

Бок о бок. Вместе на веки вечные. На совместном надгробии родителей будет выгравирована благопристойная версия их истории любви. Я думаю о случайно забредших сюда туристах и всех, кто решит совершить утреннюю пробежку мимо кладбища, – они увидят эту надпись и поверят, что любовь существует.

Между тем ужасная правда будет похоронена на глубине шести футов под ними.

Какими бы романтичными ни были слова на мраморном надгробии, настоящей любви не существует. Это не что иное, как видоизмененная надежда на лучшее. Идея, за которую могут ухватиться бедные и бессильные, когда ничего другого не остается.

Я смотрю на поток костюмов и кружев, который движется в нашу сторону через кладбище. Парням из мафии хорошо известно, что любви не существует. Дяди и кузены держат своих жен и подружек не за руку, а за запястье. Они могут предложить им лишь минимум утешений в надежде, что те заткнутся, а сами то и дело поглядывают на часы, прикидывая, когда же можно будет улизнуть к своим подстилкам, ослабить галстуки и забыть о своих обязательствах перед «Коза Ностра».

Мужчины Висконти тем более не влюбляются. Влюбленность подразумевает некоторую случайность, а в этом семействе все основано на холодном расчете.

Кто-то трясущейся рукой сжимает мое плечо.

– Алонсо бы понравилось его последнее пристанище, – говорит дядя Альфредо сдавленным от эмоций голосом. – Теперь он сможет любоваться своей церковью над ним и своим городом внизу. Он создал их из ничего, ты ведь знаешь?

Я коротко киваю ему, глядя на кучу грязи, которая вот-вот придавит мою мать. Он похлопывает меня по спине и отходит на шаг назад. Надо отдать дяде Альфредо должное, намеки он понимает.

Маму опускают первой, и я неожиданно для себя оседаю вместе с ней – с единственной женщиной в моей жизни, перед которой я встаю на колени. Мои кулаки упираются в грязь. Еще чья-то рука опускается мне на плечо, и по блеску перстня с цитрином я понимаю, что это Рэйф.

– Отец наш Небесный, поскольку ты призвал сестру Марию Висконти к себе, мы предаем ее тело земле, где оно обретет свое последнее пристанище, – громко говорит епископ Фрэнсис, и ветер тут же подхватывает его слова.

Бешеная ярость проникает мне в кровь, и снова появляется эта горечь, обжигающая горло. У нее вкус тайн и грехов, и сколько бы виски я ни влил в себя в самолете по дороге домой или после того, я знаю, что мне никогда не избавиться от нее.

– …пепел к пеплу, прах к праху, – монотонно продолжает епископ.

Горит ладан, струйки дыма сливаются с утренним туманом. Затем наступает черед роз. Кроваво-красные, покрытые шипами, с глухим звуком они падают на крышку из красного дерева. Рэйф рядом со мной припадает к земле, подносит кулак ко рту и дует на него. Легким движением руки он резко бросает пару игральных костей, они соскальзывают с покатой крышки и приземляются в щель между гробом и грунтом.

– Для моей Госпожи Фортуны, – хрипло произносит он, проводя рукой по волосам. – Удачи тебе там, мама.

Гейб тоже опускается на колени. Вместо того чтобы бросить розу, которую держит в руке, он наклоняется, припадает губами к дереву и что-то долго бормочет в сердечном порыве.

За последние годы я не видел, чтобы он столько говорил.

Дождь из цветов и открыток прекращается, и выжидающие взгляды устремляются в мою сторону.

Я медленно достаю кое-что из кармана. Обертка шуршит у меня в руке, а я аккуратно, чтобы не поломать, кладу вещицу на гроб.

Около меня раздается смешок.

– Печенье с предсказанием, – чуть слышно говорит Рэйф, и грустная улыбка трогает его губы. – И почему я не сообразил?

Мама верила в судьбу так же сильно, как в Бога. Ее ничуть не смущало, что она ни разу не видела и не слышала этого небесного авторитета, но доказательства существования судьбы она искала неустанно. Она выслеживала их повсюду. Будь то пятидолларовый расклад карт Таро на ярмарке или магический шар с предсказаниями на брелоке для ключей от дома.

Или чертовы печенья с предсказаниями. Мама жила по их подсказкам. Каждый день после ужина она разламывала одно печенье и доставала из него тоненькую полоску бумаги так аккуратно, словно это была какая-то драгоценность. Она находила смысл в любом самом туманном пророчестве, написанном на бумажке, и принималась менять и выстраивать свою жизнь в соответствии с ним.

Я принес именно то печенье, которое привело ее из Нью-Йорка в Девилз-Дип в штате Вашингтон.

Ищи надежду там, где воздух соленый, а обрывы крутые.

Она любила этот чертов городишко, потому что считала, что ей предначертано начать новую жизнь здесь. Интересно, видела ли она хоть раз, склонившись над столиком в фургоне гадалки или глядя на послание магического шара, что этот город принесет ей и смерть.

Теперь опускают отца. На его гроб накинута фиолетовая вуаль, а сверху сложены золотисто-зеленые одежды. Снова раздаются рыдания, громче, чем когда опускали маму. Я поднимаюсь на ноги и поворачиваюсь к морю, чувствуя каждую пару глаз семьи Висконти, прожигающую мне спину.

Я знаю, о чем они все думают. Смерть моего отца знаменует новую эру в «Коза Ностра», и она начинается с меня.

С нового капо[2] в Девилз-Дип.

Глядя на рыбацкие лодки и грузовые судна, покачивающиеся внизу на волнах, я вдруг ощущаю еще чей-то взгляд. Я поворачиваю голову направо, мой взор устремляется через кладбище на другую сторону неширокой проезжей дороги, где на автобусной остановке столпились люди.

Я сжимаю челюсти.

Чертовы местные жители. Одни уселись на скамейке, другие стоят, прислонившись к телефонной будке и скрестив руки на груди. И все они наблюдают за тем, как моих родителей опускают в землю, и, судя по их недобрым взглядам и ярким нарядам, ни один из них не пришел сюда, чтобы почтить их память.

Я встречаюсь взглядом со стариком. Кожа на его лице огрубела и обветрилась, как и у любого рабочего, который всю жизнь провел, сражаясь со стихией, в порту, расположенном внизу. На нем кирпично-красный плащ и желтый шарф, и спустя пару мгновений его губы растягиваются в самодовольной ухмылке.

Отец всегда говорил, что темпераментом я отличаюсь от братьев. Их гнев разгорается медленно, как свеча, и его легко потушить. Мой же похож на фейерверк: подожги фитиль, и я взорвусь спустя пару секунд, не задумываясь о непоправимом ущербе, который могу причинить. Ты бешеный, сынок.

Отличная черта для капо.

Нет.

– Анджело, убери чертов пистолет, – шипит мне на ухо дядя Альберто, внезапно появившийся рядом.

Я даже не помню, как достал пистолет из-за пояса, не говоря уже о том, что нацелил его на самодовольного ублюдка через дорогу. Но теперь толпа разбегается, как испуганная стая голубей, в панике выкрикивая какие-то слова, которые заглушает шум ветра и разбивающихся о скалы волн.

Я оглядываюсь назад. Епископ Фрэнсис прервал речь, женщины семейства Висконти прекратили рыдать, и все уставились на меня с сочувствием, гневом или замешательством во взглядах. Все, кроме Рэйфа и Гейба, которые держат руки на пистолетах за поясами. Рэйф ловит мой взгляд и едва заметно покачивает головой.

Это плохая идея, брат.

Несмотря на то что я стою в нескольких футах от своих погибших родителей с гребаным пистолетом в руке, у меня из груди вырывается смешок.

Если Анджело прыгнет с обрыва, ты тоже прыгнешь?

Так всегда спрашивала мама у моих братьев, когда мы еще были пацанами и я втягивал их в какое-нибудь дерьмо. Поджечь старый сарай или обрезать тормозной трос на велосипеде, чтобы проверить, кто быстрее доедет от нашего дома на холме до озера внизу.

Их ответ всегда был неизменным. Да.

– Они пришли, чтобы убедиться, что отец действительно мертв, – рычу я.

– Нет, они пришли, чтобы взглянуть на человека, который заменит его. – Дядя Альберто встает передо мной, загораживая мне вид местных жителей, спешно забирающихся в грузовики и машины, и хватает меня за подбородок. В его взгляде смешались гордость и скорбь. – Жду не дождусь твоих дел, Бешеный. Отец будет гордиться тобой.

Мой подбородок напрягается под его пальцем, и он меня отпускает. Положив свою сильную руку мне на плечо, он ведет меня обратно к могилам, и епископ Фрэнсис воспринимает это как знак, что можно продолжить.

В могиле еще больше цветов. Дядя Альфредо опускает бутылку виски «Смаглерз клаб» специальной серии, а дядя Альберто снимает со своего запястья «Ролекс» и бросает в могилу.

– Много лет назад я выиграл их у старого подлеца. Твой старик никогда не умел играть в покер. – Он вытягивает шею, чтобы взглянуть на Рэйфа. – Не знаю, откуда взялся твой талант, сынок.

Моя очередь. Я не опускаюсь на колени, как перед могилой мамы, а наклоняюсь над гробом с черными четками отца в руке. Цепочка бусин в два оборота обмотана вокруг моего запястья, крестик качается на ветру, словно маятник.

Он никогда не снимал его.

Пока я не сделал это.

Я замираю, зажимаю крестик в кулаке и кладу обратно в карман своих брюк. Подняв голову, я вижу, как мой двоюродный брат Данте свирепо смотрит на меня с другой стороны могилы.

Когда гроб мамы опускают, земля с глухим звуком падает на крышку, каждый удар разносится все сокрушительнее. Я снова разворачиваюсь к морю, как раз в тот момент, когда вниз летят первые капли дождя.

Я опять достаю из кармана четки и подношу их к губам.

– Прости меня, Отец, – бормочу я, касаясь холодного металла, и капля дождя падает мне на щеку, – ибо я согрешил.

Рядом со мной появляется Рэйф. Спустя пару мгновений широким шагом к нам подходит Гейб. Позади нас все спешат к припаркованным машинам, прикрываясь от дождя зонтиками и сборниками церковных гимнов.

На горизонте вспышкой проносится молния.

Бог пытается добить меня.

– Будто сцена из «Короля Льва», – бормочет Рэйф в воротник рубашки, пряча руки в карманы. – «Все, чего касается свет, – твое королевство», или как там было. Это все твое, брат.

Я смотрю вниз, на мое так называемое королевство. Слева – видавший виды старый порт, справа – маленький городок, приютившийся у подножия скалы. Я поворачиваюсь, чтобы окинуть взглядом побережье до самой темноты Девилз-Холлоу, а потом до бухты Девилз-Коув, которая даже в тумане и под дождем сверкает огнями, как гребаная рождественская ель.

– Мне оно не нужно.

Слова срываются у меня с языка, как я и предполагал.

Рэйф хлопает меня по спине, с такой силой, будто мы не стоим на краю обрыва очень ветреным утром.

– Высокая планка, брат. Но если кому и под силу до нее дотянуться, то это Бешеному Висконти.

– Я вылетаю обратно в Лондон через двадцать минут и больше не вернусь сюда.

Тишина пронзает ветер. Оглушительная. В конце концов я встречаюсь с жестким взглядом брата и сжимаю челюсти, пока он пристально смотрит на меня. Он выгибает бровь, выискивая признаки веселья на моем лице, но, в отличие от него, я не шучу.

Гейб, как обычно, молчит.

– Ты не вернешься в Девилз-Дип?

Я не вернусь к этой жизни.

Я не объясняю. Лишь киваю в сторону одиноко стоящей машины на обочине дороги. Водитель Рэйфа опускает стекло и нетерпеливо смотрит на нас. Рядом под деревом припаркован «Харлей» Гейба.

– Вам пора на поминки. Поговорим как-нибудь в другой раз.

Вена на виске Рэйфа пульсирует, в его взгляде вспыхивают вопросы, которые он не задаст. Повернувшись лицом к морю, я кладу четки в карман и провожу костяшками пальцев по своей мокрой бороде. Немного погодя раздается хруст мокрого гравия, и я понимаю, что братья уходят. Только когда рев мотоцикла Гейба затихает, я поворачиваюсь к могилам родителей.

Один из могильщиков, закапывающий гроб моей матери, останавливается и всем весом наваливается на черенок лопаты, опасливо глядя на меня.

Проходя мимо, я резким движением прикладываю пачку купюр к его грязной груди.

– Выкопай ее, – рычу я. – Моей маме здесь не место.

Глава первая. Рори

– Меня зовут Рори Картер, и я совершаю плохие поступки. – Ветер подхватывает слова, слетевшие с моих губ, и уносит их прочь с края обрыва над неспокойным морем.

Иногда мне нравится так делать. Произносить это вслух, когда вокруг никого нет, просто чтобы почувствовать вкус правды на языке.

Я не преступница. Я просто совершаю плохие поступки. Сомнительные с моральной точки зрения. Злые поступки, во имя мести. Я не всегда была такой, но теперь на моей душе появилось пятно, такое темное и стойкое, что я не в силах избавиться от него. Поэтому я перестала пытаться. Теперь я исповедуюсь.

Я подхожу на шаг ближе к краю обрыва, затаив дыхание, когда мелкие камешки из-под моих кроссовок скатываются вниз и исчезают в бушующем Тихом океане внизу. Ветер воет волком, словно предупреждая меня о надвигающейся буре. Отсюда, сверху, я вижу, как она маячит на горизонте, размытыми черными и серыми пятнами нависает над водой.

У меня вырывается горький смешок. К этому и должно было все прийти. Я стою на самом высоком утесе в Девилз-Дип, и дурные мысли лезут в голову. Что иронично, потому что впервые за последние три года я собираюсь совершить благое дело. Совершенно бескорыстный, самоотверженный поступок, на который никто в своем уме не решился бы, не будь он в отчаянии.

Я кручу кольцо на пальце и сглатываю ком, подкативший к горлу.

Если бы я… прыгнула? Что бы я почувствовала? Было бы больно? Все вокруг потемнело бы? Я не верю ни в Бога, ни в рай, ни в ад, но мне интересно, стала бы я кричать о своем раскаянии, пока не ударилась о поверхность воды, в последней попытке спасти свою душу?

Сжав руки в кулаки и засунув их в карманы толстовки, я приподнимаю ногу и переставляю ее на дюйм ближе к краю, так что под моими пальцами нет ничего, кроме воздуха.

По телу пробегает волна адреналина, и на мгновение я закрываю глаза и высовываю язык, пробуя на вкус соленую влагу и опасность. Я отдаю ветру контроль над моим телом.

Это самая большая свобода, которую мне дано испытать?

Затем я чувствую что-то еще. Что-то тягучее и горькое.

– Ты надеешься упасть или взлететь?

Ой, воробей.

Я резко распахиваю глаза и отпрыгиваю от края, чувствуя себя непослушной школьницей, которую застукали за тем, чего ей делать не следует.

Сердце колотится, я поворачиваю голову в сторону голоса и упираюсь взглядом в мужчину.

Он стоит не больше чем в футе от меня. Шикарный костюм, а скулы еще шикарнее, судя по его профилю. Они очерчиваются еще сильнее, когда он обхватывает сигарету губами и делает затяжку.

Дым. Вот что так пахло.

Он смотрит на океан так, будто ничего не говорил. Может, он и не говорил. Боже, как давно он стоит здесь? И откуда он пришел? Облизывая свои обветренные губы, я оглядываюсь назад, на дорогу, проходящую вдоль кладбища. Там как попало припаркован черный спортивный автомобиль, его передние колеса стоят на краю старой надгробной плиты.

Изначальный шок ослабляет хватку на моих плечах, уступая место другому чувству. Панике. Последний человек, рядом с которым я должна стоять на краю обрыва, это мужчина, который паркуется вот так. Потому что если у него нет никакого уважения к мертвым, то и на живых ему совершенно точно плевать.

Может, это Мрачный Жнец?

Я невольно усмехаюсь этой дурацкой мысли.

Снова смотрю на мужчину. Что ж, он и впрямь весь в черном. Только в дорогом на вид пальто вместо балахона, а в руке у него сигарета вместо косы. Тлеющие огоньки алеют на фоне мрачного неба, когда он делает очередную длинную затяжку.

Я убираю выбившуюся прядь волос под капюшон и туже затягиваю шнурок под подбородком. Мне нужно уходить. Не только потому что от этого мужчины у меня холодок по коже, но еще потому что у Альберто повсюду есть уши и глаза. Мой сопровождающий, Макс, не стукач, но он вернется с минуты на минуту, и тогда…

– Дело в том, что если ты надеешься упасть… – Он нарочито шагает в сторону обрыва, и у меня сердце уходит в пятки. Он ведет себя так уверенно, будто заглядывает в бассейн через бортик, а не в бушующее море в ста пятидесяти футах под ним. – …То придется долго лететь.

Столкни его.

Эта мысль вертится у меня в голове, такая нежеланная и отвратительная, что мне хочется облить ее кислотой. Да что со мной такое? Вместо того чтобы прокручивать мерзкие мысли, нужно сказать ему, чтобы отошел, или схватить его за руку, мои пальцы подергиваются от желания сделать это. Но я не делаю. Может, потому, что от страха у меня стынет кровь в жилах, или потому, что нездоровое любопытство терзает мне душу, но я не шевелюсь и молчу.

Я с болезненным восхищением смотрю на носки его кожаных ботинок, балансирующих на краю. Этот человек не просто не уважает мертвых, он не уважает смерть. Если он сделает полшага вперед или налетевший ветер внезапно сменит направление, он… исчезнет.

Я сжимаю кулаки. Пульс стучит у меня в висках так громко, что заглушает рев ветра.

Что бы я сделала, если бы он упал?

Вопрос вылетает из моей головы так же быстро, как он там появился. Конечно, я уже знаю, что сделала бы. Я бы пересекла кладбище, обогнула церковь и прошмыгнула в мою любимую телефонную будку через дорогу. Затем вместо того, чтобы позвонить в береговую охрану, я бы набрала номер, который знаю лучше, чем свой собственный, и призналась бы, что ничего не сделала, чтобы помочь.

Потому что так поступают заядлые грешники.

Только в тот момент, когда мужчина наконец-то отступает назад, я осознаю, что все это время не дышала. Я вдыхаю полной грудью, радуясь, что испытываю облегчение, а не разочарование. А это значит, что мои злые мысли не одержали надо мной верх в этот раз.

Я смотрю на его профиль, как раз когда он делает последнюю затяжку и щелчком отбрасывает окурок в воду. Затем он поворачивается, глядя мне прямо в глаза, как будто знает, куда смотреть.

Сердце замирает.

Уф, сокол. А он красивый.

Пронзительный взгляд зеленых глаз и квадратный подбородок, такой же резко очерченный, как и скулы. Это все, что успевает зафиксировать мое затуманенное сознание, прежде чем мужчина разворачивается ко мне спиной и лицом к мрачному горизонту.

Мое дыхание учащается. Он слишком близко. В опасной близости от меня, и теперь я чувствую себя так, словно опять занесла ногу над обрывом. Я стою рядом с ним, плечом к плечу, и стараюсь сохранять спокойствие. Стараюсь не дышать тяжело и не дергаться. Стараюсь не обращать внимания на то, как прикосновение его предплечья прожигает дыру на моем плаще, и на то, как от запаха его сигареты, смешавшегося с древесными нотками его лосьона после бритья, у меня твердеют соски.

Он наклоняется ниже к моему уху, и я напрягаюсь.

– Самоубийство – это грех, – хрипло произносит он, а его щетина царапает мне щеку. – Но в Девилз-Дип есть что-то такое, от чего хочется броситься вниз, правда ведь?

А потом он уходит, гравий хрустит под его кожаными ботинками.

Моя грудь тяжело вздымается, пока сердце пытается вспомнить свой привычный ритм.

Я стою в оцепенении, глядя на океан, пока не слышу урчание мотора и визг шин. После этого я, судорожно выдохнув, опускаюсь на колени прямо в грязь.

Кто он такой, черт возьми, и что, черт возьми… сейчас произошло?

Когда мое сердце утихает, а адреналин отпускает хватку, у меня в голове высвобождается место для новых мыслей. Например, о том, сколько сейчас времени. Ах да, и еще о том, что здесь наверху жутко холодно. Я бросаю взгляд на часы, буркнув птичье ругательство. Макс приедет за мной к старой церкви меньше чем через три минуты, так что, если я хочу сделать свой обычный телефонный звонок, мне лучше собраться с мыслями.