Измена короля фейри. Мои дети больше не его наследники

За городом туман рассеялся. По обочинам лежала мокрая листва, на низких ветвях лещины держались орехи. Возница правил ровно, берег колеса на выбоинах; лошади сопровождения то уходили вперед, то снова появлялись рядом.

Нас сопровождали шестеро, считая Берана. Двое держались позади, и каждый раз, когда я приподнимала задний полог, видела их почти на одном расстоянии от повозки.

Нильс долго молчал, прижав сумку ногами. Потом спросил:

— Там тоже говорят по-нашему?

— На стане говорят. Дальше чаще по-человечески. Ты понимаешь почти все, только стесняешься отвечать.

— Я не стесняюсь. Я забываю слова.

— Я тоже забывала язык фейри, когда приехала сюда. Иногда посреди фразы.

Он потер большим пальцем шов на рукаве.

— Надо мной будут смеяться?

— Кто-нибудь может. Я не стану говорить, что все люди вежливые. Но мы найдем тех, с кем тебе будет хорошо.

Сын отвернулся. Я понимала, как мало стоило мое «найдем», когда я даже не могла назвать место, где мы будем спать через два дня.

Мира уснула, прислонившись к Тессе. Лисица выскользнула у нее из рук. Нильс поймал игрушку прежде, чем та ударилась об пол, и положил сестре в складку плаща.

К стану мы подъехали после полудня.

Над открытыми воротами висела вывеска с белым оленем. У него был отломан кончик левого рога, и снизу, под облупившейся краской, виднелось темное дерево. Возле колоды для водопоя стояло ведро, перехваченное красной проволокой. Из кухни пахло луком и горячим хлебом.

При этом запахе я наконец почувствовала голод. Утренний сыр мы поделили в повозке; свою половину я отдала Мире, когда она проснулась и попросила еще.

Беран заговорил со смотрителем. Тот поднял глаза к нашему окну, быстро отвел их и повел капитана к лавке под навесом.

— Можно выйти? — спросила я, когда Беран вернулся.

Он помог откинуть подножку.

— На полчаса. Напоят лошадей, поедем дальше.

Я вывела детей во двор. Мира сразу попросилась за дом. Смотрительница показала нам проход сбоку от кухни: нужник стоял за дровяным сараем, в пределах дворовой ограды. Тесса пошла с дочерью, я осталась с Нильсом возле колоды.

У боковой калитки девочка поставила на землю корзину мокрых тряпок и приподняла створку: нижний край цеплялся за землю. Вошла, перенесла корзину на скамью, выбила камешек из башмака. Следом мальчишка в слишком большой куртке втащил мешок и направился в кухню.

— Остальные из погреба после обеда заберешь! — крикнула ему смотрительница.

Он махнул рукой, не оборачиваясь. За калиткой тянулась утоптанная дорожка. Между стволами виднелась низкая крыша, присыпанная землей, а дальше дорожка терялась в лесу.

Нильс ковырял ногтем темный сучок в борту колоды.

— Ловчий говорил, белых оленей почти не бывает, — сказал он, глядя на вывеску. — Это просто краска.

— Да.

— А на той стороне будет другая?

— Там две сосны над воротами. Они настоящие. Одна наклонилась над крышей.

Он ничего не ответил, но посмотрел за ограду, туда, где начинался переход.

Я бывала на этой дороге прежде. От стана шла широкая просека, затем деревья сближались, и путники проезжали между двумя камнями с одинаковым вырезанным знаком. Дальше два часа лесного пути выводили к человеческой границе. По обычной дороге пришлось бы ехать много дней, огибая горные склоны.

Для Нильса и Миры это был первый путь к людям.

Смотрительница принесла нам хлеб и четыре миски похлебки. Мы поели за столом у кухонной стены. Нильс выловил лук и отодвинул на край миски, как делал дома. Я едва удержалась от привычного замечания.

Беран подошел, когда мы допивали воду.

— Пора, госпожа Дейн.

Я поднялась.

— Капитан, я не согласилась на изгнание. Вы должны это помнить.

Его взгляд задержался на детях.

— Садитесь в повозку. Скоро начнет холодать.

На дворе несколько человек перестали разговаривать. Я собрала детские плащи и пошла к подножке. Сын взобрался следом за Мирой, Тесса подала ему сумку, которую брала с собой за стол.

Первые минуты все было как обычно. Колеса шуршали по песку, потом загрохотали по корням. Слева и справа показались серые камни со знаками; я увидела один через щель в пологе и успела заметить мох у основания. Повозка чуть накренилась на повороте.

Мне хотелось, чтобы Беран остановился. Не зная, чего ждать от нарушенной клятвы, я прислушивалась к каждому звуку и чувствовала себя глупо от этой беспомощной настороженности. Если колесо попадало в яму, я тянулась к Мире. Когда лошадь всхрапнула, подалась к окну.

— Мама, ты меня придавила, — пожаловалась дочь.

Я отодвинулась и поправила ее плащ.

Нильс считал изгибы дороги. Он показывал их на пальцах, ничего не говоря, а после третьего перестал. Лес поредел впереди. Стало светлее.

— Уже сосны? — спросил он.

Я подняла полог.

Сначала увидела ведро с красной проволокой.

Оно стояло возле колоды под тем же углом, ручкой к дороге. Над воротами висел олень с обломанным рогом. Смотрительница вытряхивала из миски луковые ломтики. Услышав колеса, она повернулась и застыла с миской в руке.

Мы остановились.

За повозкой кто-то коротко выругался. Один из всадников подал коня в сторону, будто искал за нашими колесами вторую дорогу.

— Почему мы вернулись? — спросила Тесса.

Я не ответила. Смотритель уже выбежал из-под навеса и говорил с Бераном. Капитан перебил его, махнул в сторону просеки.

— Развилок не было. Сам ехал первым.

— Так я и вижу, откуда вы выехали.

— Кто проходил до нас?

— Подводы с полотном. На рассвете. Обратно не появлялись.

Мира перелезла ко мне на колени.

— Мы больше не уезжаем?

— Подожди, милая. Я еще не знаю.

Беран подошел к повозке и долго смотрел на меня. Я держала дочь обеими руками.

— Вы были со мной на одной дороге, — сказала я.

Он отвернулся к смотрителю.

— Садись рядом с возницей. Покажешь.

— Чего там показывать? Камни стоят, просека одна.

— Тогда проедешь вместе с нами.

Смотритель вытер ладони о штаны и полез на козлы.

Во второй раз я не опускала полога. За камнями просека плавно уходила вправо, обходя заросшую впадину. Беран ехал впереди; мы видели его спину и светлый хвост лошади. Я следила за ними, пока не заслезились глаза. Никто не сворачивал, не разворачивал повозку, не уводил нас вбок.

За очередным поворотом показался кухонный дым.

Нильс резко оттолкнул полог и встал, держась за край крыши.

— Не те сосны, — сказал он.

Он уже видел вывеску.

Беран остановил коня посреди двора. Смотритель слез с козел, промахнулся ногой мимо ступеньки и спрыгнул на землю. Теперь он даже не пытался ничего объяснить.

Я смотрела на кухонную дверь. С нашей первой попытки не прошло часа. Хлеб еще лежал на столе, где мы ели, а девочка с корзиной собирала миски.

— Папа велел нас вернуть? — спросила Мира.

Я почувствовала, как Тесса рядом глубоко вздохнула.

— Нет, — сказала я. — От него никто не приезжал. Это дорога не выпускает нас на другую сторону.

— Потому что мы плохо проехали?

— Мы ехали правильно.

Мира стала теребить хвост лисицы. Я прижала щеку к ее волосам и закрыла глаза. На короткое мгновение мне стало легче оттого, что дети все еще оставались в Эльвейне. Потом я увидела Берана, который отдавал приказ одному из всадников, и облегчение прошло.

Ни дома, ни человека, готового пустить нас в этот дом, дорога нам не дала.

Возле въезда спорил с караульным торговец. Его низкая подвода была доверху нагружена кожами; поверх тюков сидел худой подросток. Торговец требовал пропустить его немедленно, пока на той стороне не закрыли склад.

Беран велел ему подождать. Тот поднял проездную грамоту, встряхнул ею перед капитаном.

— Пошлину взяли? Взяли. Полотняных утром пропустили, а мне ночуй тут за свой счет? Да я каждый месяц езжу!

Капитан посмотрел на смотрителя, потом отступил.

— Поезжай.

Я проводила подводу взглядом. Тюки были стянуты ремнями, один свободный конец волочился по заднему колесу. Торговец еще сердито говорил что-то сыну или подмастерью, уже скрываясь за оградой.

Мы с детьми вышли размять ноги. Беран не уходил от ворот. Я ждала рядом с повозкой, обхватив себя руками; под шерстью платья холодела спина.

Подвода вернулась, когда смотрительница вынесла во двор ведро помоев.

Ремень по-прежнему бил по колесу. Торговец стоял на облучке, вцепившись в вожжи. Подросток сидел между тюками и молча смотрел вперед.

— Что у вас тут творится? — спросил торговец. На этот раз он не кричал.

Беран снял перчатку, провел ладонью по рту.

— Закройте проезд к камням, — сказал он смотрителю. — Пока никто больше не поедет.

— Мне-то что людям говорить?

— Что переход возвращает назад. Ты видел сам.

Капитан велел седлать свежую лошадь. Приказ писал за тем самым столом, где дети оставили лук. Я видела, как он прижал к бумаге свою печать, дождался, пока остынет воск, и отдал лист всаднику.

— Королю лично. Обычной дорогой, без остановок на станах. Скажешь, проходили дважды. Потом вернулся торговец.

Посланец спрятал письмо под куртку и уехал в сторону столицы.

Беран повернулся ко мне.

— Вам приготовят комнату наверху. Понадобится что-нибудь для детей — скажите смотрительнице.

— Что вы написали королю?

— Что приказ исполнить не удалось.

— Вы вспомнили его обещание?

На лбу у капитана собрались глубокие складки.

— Я доложил о дороге. Остальное будут решать при дворе.

— А до ответа я могу уехать отсюда? Нанять другую повозку, выбрать обычный путь?

— Нет.

Он ответил так быстро, что мне стало незачем спрашивать, считает ли он нас свободными.

— По королевскому приказу дети находятся при мне, — сказала я. — Вы читали его утром.

— Они и останутся при вас. Пока я не получу новых указаний, все четверо будете здесь. Я обязан знать, где вы находитесь.

Он подозвал солдата, стоявшего у лошадей, и велел проводить нас в дом.

Комната оказалась над кухней. От пола тянуло теплом, у окна стояли две кровати, на одной из которых Мира сразу свернулась, не снимая башмаков. Тесса стянула их с нее, накрыла нашим дорожным одеялом.

Я подошла к окну. Внизу виднелись двор, поленница и крыша нужника. Девочка с корзиной снова прошла к боковой калитке. Мальчишка встретил ее у погреба, подхватил корзину за другую ручку. Они понесли ее дальше по тропе.

Я проследила за ними, пока оба не скрылись среди деревьев.

— Куда она ведет? — спросила я смотрительницу, когда та принесла простыни.

— К старой мельнице. Люди там живут, на стан работать ходят. Корзину видите? Это прачке. Нам во дворе сушить негде, все в саже.

— От мельницы можно попасть на человеческую дорогу?

Женщина удивленно посмотрела на меня.

— Через горы, что ли? Можно-то можно, только это три недели с лишним. Уже снег наверху. Дождетесь, пока дорогу наладят, так вернее будет.

Она расправила простыню на пустой кровати и ушла.

Через приоткрытую дверь я слышала, как солдат внизу договаривался, чтобы ему поставили лавку у лестницы. Беран беседовал с торговцем. Кто-то требовал вернуть пошлину, кто-то спрашивал, сколько возьмут за ночлег.

Я задвинула дверь и прислонилась к ней.

В голове повторялись слова капитана: «Пока я не получу новых указаний». Новое письмо могло прийти к утру. В нем Севран уже не станет писать об удобстве человеческой матери. Дорога отказала после того, как по ней повезли его детей; об этом ему доложат. Он мог снова велеть нам вернуться.

Я представила ту же повозку у ворот, ту же гостевую комнату. Солдата за дверью. Просьбу увидеть детей, которую придется передавать через служителя, если король решит поселить их отдельно.

Беран обещал оставить их со мной до следующего приказа. Дольше он не обещал ничего.

Тесса стояла возле постели Миры и смотрела на меня. Я подошла к ней.

— Здесь нельзя дожидаться ответа, — сказала я вполголоса.

Она медленно опустилась на край кровати.

— Вы знаете, куда идти?

— На тропе есть мельница и жилье. Нам нужно уйти с королевского стана хотя бы туда. Дальше будем искать человека, который знает обычные дороги.

— А если никто не пустит?

Я посмотрела на Миру. Она спала с открытым ртом, прижав деревянную лисицу к щеке. На чулке возле пятки протерлась тонкая полоска.

— Не знаю, Тесса. У меня нет надежного места. Но если нас повезут обратно, я даже не смогу выбрать, к кому обратиться.

Тесса потерла колено сквозь юбку. После долгого сидения в повозке ей было трудно подниматься по лестнице.

— Всю ночь она не пройдет, — сказала она, кивнув на Миру. — И мы ее всю ночь не пронесем.

— Я понимаю.

— Тогда до темноты дайте ей поспать. Поесть надо всем. Даже если кусок не лезет.

Я села рядом с ней. Мы говорили еще некоторое время: сколько сможем унести, как выйти, что делать, если нас окликнут во дворе. Никакого прохода из комнаты не было, только лестница с солдатом внизу. Прыгать из окна с детьми мы не могли. Приходилось спускаться через дом.

Нильс сидел на второй кровати. Я заметила, что он перестал перебирать ремешок сумки.

— Мы убегаем? — спросил он.

Я пересела к нему.

— Я хочу уйти отсюда, пока нас не повезли обратно под охраной.

— А вдруг папа хочет, чтобы мы вернулись?

— Он пока ничего не передал.

— Но может захотеть! Ты же сама утром хотела остаться!

Из-под дверной щели протянулась полоска света. Кто-то прошел по коридору. Я подождала, пока стихнут шаги, и попросила сына говорить тише.

— Я хотела, чтобы у тебя и Миры остался дом. Сейчас нас держат здесь и запрещают самим выбрать дорогу. Я боюсь, что при возвращении станет хуже.

— А я не хочу в лес.

Он произнес это со злостью, глядя мне прямо в лицо. Я удержалась от желания обнять его против воли.

— Я тоже боюсь туда идти, — сказала я. — Но оставаться здесь боюсь больше. Решать придется мне, Нильс.

Он отвернулся и уткнулся лбом в согнутые колени. Я посидела рядом, потом встала складывать вещи.

Большой сверток с одеждой остался возле кровати. Мы вынули из него только теплые кофты, сменное белье для детей и сухие чулки. Переплетные инструменты я взяла целиком: сверток был невелик, а нож и крепкая нить могли пригодиться. Книга для записей, бумаги и кошель поместились в моей сумке. Тесса сложила в свою мазь, полотно, остаток сыра и хлеб. Одеяло предстояло свернуть после того, как Мира проснется.

Стан наполнялся людьми. Через окно я видела, как освобождают место еще для двух повозок. У ворот теперь стояли двое королевских солдат; третий разбирался с лошадьми, а Беран ходил между смотрителем и приезжими. Человек у лестницы оставался на своей лавке.

Я дождалась, когда Мира проснулась, и повела всех вниз поесть. Солдат поднялся вместе с нами.

— Мы будем возле кухни, — сказала я.

Он проводил нас до стола, поставленного в проходе между общим залом и кухонной дверью, и сел на свободный край скамьи. У него отсюда были видны лестница и выход во двор.

Тесса разбавила похлебку Миры водой. Дочь сидела сонная, цепляла ложкой крупу, роняла обратно. Нильс ел молча. Я заставила себя проглотить хлеб и почти всю миску, хотя от запаха лука мутило.

Из кухни выходили работники с ведрами и узлами. Те самые девочка и мальчишка оделись, умыв руки у двери. Смотрительница велела им завтра прийти до рассвета.

— Кто за вас будет всю эту ораву кормить? И матери скажи, пусть белье несет, какое высохло.

Девочка кивнула и открыла калитку. Мальчишка задержался подтянуть сползший чулок.

Солдат за нашим столом повернул голову на стук, но тут из общего зала его позвали. Два возницы не поделили место у огня. Он поднялся, велел им успокоиться и остался в дверях, пока один собирал с пола свои вещи.

Я увидела, что дровяной сарай закрывает боковую калитку от кухонного входа. Когда работники проходили за его угол, из дома их уже нельзя было разглядеть. Чтобы проверить, куда они направились, нужно было выйти во двор.

После еды мы вернулись наверх. Я натянула на детей теплые кофты, поверх — плащи. Сын позволил завязать ворот, не поднимая головы. Коробку с перьями я вынула из его сумки, обернула рубашкой и переложила к себе, чтобы освободить ему руки. Пустую сумку свернула и убрала туда же: места она почти не занимала.

— Я ее не оставлю, — сказала я, когда он посмотрел на меня.

Мире я объяснила, что мы пойдем по тропинке, все вместе, и нужно слушаться сразу, даже если я попрошу о странном: остановиться, присесть, молчать. Дочь спросила, долго ли.

— До места, где можно будет переночевать.

— А кровать там есть?

— Может не быть. Поэтому берем одеяло.

Она с тревогой посмотрела на наш сверток. Я прижала ее к себе, стараясь не говорить ни о мягкой траве, ни о забавном путешествии. Осенью земля была холодной, и я это знала.

Внизу зажгли лампы. На лестнице послышались шаги, затем голос солдата:

— Дети сыты? После смены все остаются по комнатам. До утра из дома не выходить. Если что-то нужно со двора, сейчас идите.

Я ответила через дверь, что дети собираются за дом, а няне надо набрать воды. Он спустился обратно. Тесса повернулась ко мне, и я кивнула.

Она убрала еду поглубже в сумку, поверх положила свернутое одеяло и накинула плащ. Я застегнула свою сумку, проверила завязки на детских воротниках. Одежду, которую мы не могли нести, накрыла оставленным платьем.

Тесса вышла первой с пустыми флягами в руке. Я с детьми — следом, немного погодя. Солдат стоял возле кухонной двери и хлебал из кружки. Увидев наши плащи, он кивнул в сторону двора.

— Далеко не ходите. Через несколько минут запрут кухню.

Мне стоило труда ответить ровно. Все, что мы собирались сделать, вдруг стало заметно мне самой: туго набитая сумка, непривычно тихие дети, моя рука, стиснувшая плечо Миры. Но солдат глянул на их башмаки, на сумерки за дверью и отступил, пропуская нас.

Тесса набирала воду у кухонной бочки. Я вывела детей во двор, пошла к нужнику и остановилась за углом сарая. Сюда еще падал свет из кухонного окна. Чуть дальше было темно.

Мира потянула меня за рукав.

— Мне правда надо.

Я открыла ей дверь. Пока дочь была внутри, я держала Нильса за руку и слушала каждый шаг на дворе. Мальчик стоял неподвижно. Когда я ослабила пальцы, он не отнял ладони.

Тесса появилась с полными флягами. Прижав их к боку, присела рядом с нашей сумкой, будто проверяла узел. Я помогла Мире поправить одежду и закрыла за ней дверь.

Из кухни донесся голос солдата. Пришел сменщик; первый объяснял, кто в каких комнатах, где поставили лишних лошадей. У нас оставалось совсем немного времени.

Я взяла дочь за руку и обошла сарай.

Калитка была прикрыта. Днем я видела, как девочка приподнимала ее, прежде чем тянуть: нижний край задевал землю. Теперь я тоже приподняла створку обеими руками. Нильс придержал ее, пока я выводила Миру. Тесса прошла последней и осторожно опустила дерево на прежнее место.

На кухне продолжали разговаривать. Нас еще не окликнули.

Я пошла по тропе, боясь наступить на сухую ветку. Под ногами были влажная земля и мелкий щебень. Возле погреба пришлось перешагнуть водосточную канавку; Тесса подхватила Миру под локоть. Одна фляга стукнулась о другую. Мы все замерли.

Со двора донесся лошадиный храп. Потом — скрип ворот.

Я жестом попросила идти дальше.

За погребом тропа спускалась к деревьям. На ней хватало света, чтобы различать темные корни, но лиц детей я уже почти не видела. Я держала Миру, Тесса шла за Нильсом. Мы обходили лужи, прижимаясь к мокрым кустам. Ветка задела меня по щеке, я отвела ее рукой и придержала, пока прошли остальные.

Мне хотелось побежать. Я заставляла себя идти шагом: дочь и так спотыкалась, а Тесса тяжело дышала. Лямка сумки врезалась в плечо. Я перетянула ее поперек груди и снова взяла Миру за руку.

Сзади крикнули.

Слова долетели невнятно, но я узнала голос солдата. Тесса обернулась.

— Идите, — шепнула я.

Мы прошли еще несколько шагов. В просвете между стволами виднелась лампа над воротами стана. Ее огонь освещал кусок ограды и угол крыши. Там было тепло. Можно было вернуться, отвести детей наверх, попросить еще одеяло. До утра нас, вероятно, оставили бы вместе.

Мира остановилась, зацепившись плащом за колючую ветку. Я распутала шерсть, присела перед ней и затянула развязавшийся шнурок на башмаке.

— Дальше сама сможешь?

Она кивнула, не выпуская лисицу.

У стана снова закричали, теперь громче. Я поднялась, нащупала руку дочери и повела ее под деревья. Впереди еще можно было различить тропу.

ГЛАВА 2. До первого огня

За деревьями стукнуло железо. Я узнала звук подков по камню и свернула с середины тропы, потянув Миру за собой. Дочь споткнулась, едва не упала на колени. Я подхватила ее, прижала к юбке и замерла.

Лошадь прошла где-то выше. Между стволами качнулся желтый огонек. Он появился, скрылся, появился снова; я следила за ним, задержав дыхание, пока свет не ушел в сторону мельницы.

— Они верхом, — прошептала Тесса у меня за спиной.

Я кивнула, хотя в темноте она вряд ли могла это увидеть.

Я обошла куст и повела детей дальше, стараясь ступать по траве. Свет стана исчез окончательно, а огни впереди были заслонены склоном.

Мира все крепче сжимала мою руку. Мы шли с тех пор, как вышли из калитки, и я не знала, сколько прошло времени. Сначала можно было различить каждую кочку. Теперь приходилось нащупывать дорогу ногой.

На развилке я остановилась. Одна тропа уходила вверх, между корней, другая спускалась пологим желобом. По ней везли что-то тяжелое: в сырой земле остались борозды. Снизу доносился шум воды.

Я выбрала нижнюю.

— Вы уверены? — тихо спросила Тесса.

— Мельница у воды. И сюда ходят с грузом.

Она помедлила, потом пошла за мной.

Впереди хлюпнуло. Нильс выдернул ногу из темной колеи и зашатался, поднимая вторую. Тесса удержала его за плечо.

— До чего же вы все торопитесь, — вырвалось у меня.

Сын замер. Я услышала, как он втянул воздух, и сразу поняла, что сказала.

— Прости. Я не увидела лужу. Стой на месте, сейчас обойдем.

— Я и стою.

Он произнес это сквозь зубы. Я не стала просить его ответить иначе. Обошла колею, помогла выбраться Мире, потом вернулась к нему. Башмаки сына потемнели почти до завязок. Сухие чулки лежали в сумке, но переодевать его посреди этой грязи было бессмысленно.

Ниже пахло речной водой. В просвете между ветвями дрожал свет из окна, и я почувствовала такое облегчение, что едва не позвала остальных громко.

Потом мы вышли к берегу.

Свет был на другой стороне. Темный поток отделял нас от дома, возле которого медленно ворочалось мельничное колесо. Нашу тропу завершал низкий дощатый настил. Под его краем вода поблескивала и уходила в черноту. На досках лежала забытая колотушка для белья.

Мы пришли к месту, где полоскали простыни.

Я прошла вдоль берега несколько шагов. Моста не было. Дальше кусты спускались к самой воде.

— Мама, я хочу сесть.

Я оглянулась на дочь. Подол ее плаща был мокрым, нос съежился от холода. Она стояла, расставив ноги, словно ей трудно было держать равновесие.

— Сейчас.

Тесса положила на край настила сложенное одеяло и усадила ее сверху. Я хотела сказать, что оно отсыреет, но прикусила язык. Мира уже подтянула колени и прижалась к няне.