Замуж за дракона, которого казнят

Глава 1. Жена до рассвета

В тюрьму Нереса я принесла два кольца, сменную рубашку и нож для разделки каната. Нож у меня забрали сразу. Кольца надзиратель долго разглядывал на ладони, словно в медных ободках скрывалась угроза посерьезнее наточенной стали.

— Жених знает? — спросил он.

— Если вы передали вчерашнее письмо.

— Письмо передали.

— Тогда знает.

Рубашку надзиратель встряхнул так, что из нее выпала сухая веточка лаванды. Я положила ее в сверток по привычке. У меня все чистое белье лежало с лавандой, даже холсты, которыми зимой укрывали верстаки. Теперь веточка валялась у чужого сапога, а я вдруг почувствовала себя нелепо. Будто собиралась не выведать у убийцы, где тело моего брата, а поселить его в собственной спальне.

— Это тоже нельзя?

Надзиратель посмотрел вниз, наступил рядом и отодвинул веточку носком.

— Можно. Только поднимите сами.

Я наклонилась. Левый рукав плаща зацепился за угол стойки. Старая заплата разошлась с коротким треском, и я увидела белую нитку, торчащую из синей шерсти. Иллар пришивал эту заплату три года назад. Криво, крупными стежками, гордый собой, потому что я тогда сломала палец и не могла взять иголку.

Двадцать семь дней я не знала, жив ли он.

За эти дни я выслушала гораздо больше бесполезных слов, чем за предыдущие тридцать два года. «Предположительно». «С высокой вероятностью». «Принимая во внимание глубину падения». Писец городской управы уверял, что отсутствие останков не должно мешать мне принять действительность. Я спросила, случалось ли ему принимать такую действительность за своего брата. Он перестал смотреть мне в лицо и велел явиться за свидетельством через месяц.

Я не стала ждать. Вместо этого купила два дешевых кольца.

— Эсса Варн?

В коридор вышла сухая женщина с желтой папкой под мышкой. На ее черном воротнике серебрился маленький знак Палаты защитников. Она смотрела не на кольца, а на меня, внимательно и без любопытства.

— Хелла Рис. Защитница Руана Тарса. Нам нужно поговорить до того, как вы войдете.

— Я все написала в заявлении.

— В заявлении вы написали, что вступаете в брак по собственной воле. Я хочу убедиться, что вы понимаете, во что вступаете.

Она отвела меня в комнату с облупленной печкой. Над щелью в стене висел шерстяной платок, свернутый тугим валиком. Здесь пытались бороться со сквозняком теми же средствами, что и в моей мастерской. Я почему-то обрадовалась этому сходству. От камня, запертых дверей и черных мундиров уже начинало ломить затылок.

Хелла положила папку на стол, но не открыла.

— Казнь назначена на рассвет двадцать первого ноября. Сегодня четырнадцатое. Брак срок не изменит.

— Знаю.

— Семейное свидание длится два часа. Вас будут обыскивать до и после. Разговор не записывают, но за дверью остаются двое охранников. При угрозе они войдут. Вы не сможете вынести документы или вещи без осмотра.

— Мне не нужны документы.

— Вам нужен ваш брат.

Я сжала кольца в кулаке.

— Мне нужно узнать, где его искать.

— И ради ответа вы готовы стать женой человека, которого вините в его смерти?

— А вы готовы дать мне другой способ поговорить с ним без писца?

Хелла опустила глаза к папке.

На первом заседании она стояла у судейского стола и просила отложить рассмотрение, потому что подзащитный еще не оправился после ожогов. Я сидела на скамье позади Майры, жены погибшего перевозчика, и ненавидела защитницу. Тогда мне казалось, что она просто тянет время. Руан Тарс признал приказ, признал удар, признал, что видел людей в вагоне. Чего еще было ждать?

Теперь я сама ждала от нее невозможного.

— Передавать вам содержание бесед с подзащитным без его согласия я не могу, — сказала Хелла. — Но он согласился на разговор. На брак тоже. Условия ему объяснены отдельно.

— Почему?

— Спросите у него.

— Мне бы до свадьбы.

Впервые ее рот чуть дрогнул.

— Он сказал, что вы все равно будете искать. И лучше, если будете искать не вслепую.

Я отвернулась к печке. У левой чугунной ножки засохла буроватая лужица. Протекала труба или кто-то пролил чай. Я смотрела на пятно, пока не сумела снова дышать ровно.

— У него есть долги?

— У всех взрослых людей есть долги, госпожа Варн. Некоторые записаны в книгах, некоторые нет. Его прежние денежные обязательства вашими не станут. Родственники погибших вправе требовать возмещения с виновных, но не с вас за сам факт брака. Жилье, которое занимал Тарс, служебное. Наследовать там нечего.

— Я не собиралась наследовать.

— Я обязана сказать. Кроме того, вы можете передумать. Сейчас, у двери или перед записью. А после заключения брака имеете обычное право на расторжение. Оно не исчезает потому, что ваш муж заключенный.

Я кивнула. Хелла наконец открыла папку и протянула мне лист.

— Прочтите. Не подписывайте, пока не дочитаете.

Лист был коротким. Имя. Возраст. Отсутствие другого брака. Подтверждение, что никто не принуждал. Я провела пальцем по последней строке и подумала о том, как легко можно сделать человека совершенно свободным на бумаге. Никто не стоял у меня за спиной с ножом. Никто не велел идти сюда. Просто мой брат исчез, а единственный человек, видевший его в тот день, был недоступен мне без этой подписи.

— Свидетели? — спросила я.

— С вашей стороны пришла Тома Век. Со стороны жениха будет тюремный лекарь. Он не участвовал в вашем решении и может свидетельствовать.

— Тома уже здесь?

— Уже полчаса. Успела объяснить начальнику тюрьмы, что у него на лестнице скользкие ступени.

Это было так похоже на Тому, что я едва не рассмеялась. Смех застрял где-то под ребрами.

Соседка ждала у следующей двери. На ней был лучший коричневый платок, который она берегла для поминок и крупных покупок. Увидев меня, она молча взяла за руку и сжала холодные пальцы.

— Еще можно уйти, — сказала она.

— Знаю.

— Я не про то, что тебе разрешат. Я про то, что я уйду с тобой. Не скажу потом ни слова.

От этого стало хуже, чем от всех предостережений Хеллы.

— Он был жив, когда вагон отцепился от площадки, — сказала я. — Утром Иллар купил пирог у Месс. У него в кармане осталась сдача. Две серебряные монеты и медная. Я все время думаю об этих монетах. Что они где-то есть. В камнях, в воде, в его кармане. А все вокруг уже говорят о нем так, будто его никогда не было.

Тома обняла меня за плечи, осторожно, не пытаясь пригнуть мою голову к своей груди.

— Тогда пойдем и спросим.

Комната для брачной записи оказалась не часовней. Обычная большая комната с узким высоким окном. На подоконнике лежала треснувшая чашка. У стены стояли двое охранников, у стола — мужчина в темном кафтане без пуговиц на вороте.

Руана Тарса я видела в суде издалека. Тогда на нем была чистая перевязь, волосы закрывали лоб, а лицо казалось неподвижным от высокомерия. Теперь я заметила желтизну старого синяка у скулы и то, как неловко он держал левую руку. На запястье сидела широкая железная скоба. Короткая цепь соединяла ее со второй, на правой руке. Не тяжелая тюремная цепь, а такая, которой запирают кладовую. От этого все почему-то выглядело еще страшнее.

Он был выше, чем я ожидала. И моложе своего приговора.

Седина у висков, темные брови, неровная переносица. Ничего необыкновенного. Мужчина, которого можно было встретить на мосту, пропустить вперед у дверей, рассердиться на него в очереди. Я ждала, что мне сразу захочется ударить его. Вместо этого захотелось спросить, почему он не смотрит на меня.

Потом он поднял глаза.

— Госпожа Варн.

Голос был низким, немного хриплым. Не торжественным.

— Господин Тарс.

— Вы прочли условия?

— Мне объяснили их трижды.

— Хорошо.

Он перевел взгляд на мои руки. Я все еще держала кольца в кулаке. На ладони наверняка остались два красных круга.

— У меня нет кольца, — сказал он.

— У меня есть.

Писец, пожилой человек в зеленом жилете, кашлянул. Начальник тюрьмы представился Ярвеном Лотом и еще раз спросил меня, не подвергалась ли я угрозам. Я ответила. Потом он задал тот же вопрос Руану. Тот ответил так же спокойно, как назвал свое имя.

Никто не произнес слов о вечной любви. Писец прочитал о взаимной заботе, о праве каждого супруга на имущество и труд, о недопустимости сокрытия другого брака. Когда дошел до обязанности сообщать друг другу обстоятельства, которые ставят семью под угрозу, Руан поднял голову.

Наши глаза встретились.

— Вот с этим у вас, кажется, трудности, — сказала я негромко.

Тома сдавила мою руку. Но Руан не отвернулся.

— Да.

Писец сделал вид, что не слышал.

Я расписалась первой. Чернила были густые, перо царапало. Под моей фамилией осталось маленькое черное пятно. Руан взял перо правой рукой, придерживая лист скованными пальцами левой. Я увидела, как натянулась кожа у него на виске. Он не издал ни звука.

Кольцо оказалось ему мало.

Эта глупость едва меня не сломала. Я покупала на глаз, думала о суде, о брате, о сроках, а не о чужих пальцах. Теперь медный ободок уперся в костяшку и не шел дальше. Писец ждал, охранник у двери отвернулся, Тома полезла в карман, будто могла достать оттуда другое кольцо.

— Не надо, — сказал Руан, когда я попыталась надавить. — Оставьте так.

— Оно соскользнет.

— Я отдам лекарю. Он расширит.

— Это не обязанность лекаря, — пробормотал свидетель, но взял кольцо.

Мой ободок сел свободно. Я вдруг подумала, что Иллар бы засмеялся. Сказал бы, что канатчица обязана уметь снимать мерку, а потом предложил бы обмотать палец ниткой.

Я закрыла глаза на один вдох.

Писец поздравил нас, словно это было уместно. Тома поцеловала меня в щеку, сухо и крепко. Руан не приблизился. Я была ему благодарна за это и злилась на благодарность.

Когда свидетели вышли, охранники переставили стол ближе к двери, проверили решетку на окне и тоже ушли. Один оставил на столе песочные часы.

— Два часа, — сказал он. — Дверь не заперта с вашей стороны. Госпожа, если захотите уйти, постучите.

Замок щелкнул.

Я села. Руан остался стоять.

— Если вы сейчас скажете, что вам жаль, я уйду, — сказала я.

— Не скажу.

— Вы перерубили трос?

— Да.

— Вы знали, что там люди?

— Да.

Я смотрела на его рот. Мне было легче смотреть на рот, произносивший эти слова, чем на глаза.

— Семь человек.

— Семь.

— Мой брат. Иллар Варн. Двадцать восемь лет. Он носил серую куртку с кожаными локтями. У него правый ботинок скрипел. Он все собирался починить и не чинил. Это что-нибудь меняет для вас?

Руан медленно опустился на стул. Левой рукой он держался за край стола, пока не устроился так, чтобы не касаться спинкой больного плеча.

— Я видел его куртку.

Во мне все остановилось.

— Где?

— На вагоне. А потом на цепи под уступом.

— На какой цепи?

— Служебной. Она идет к восточному водосбросу.

Я наклонилась вперед так резко, что часы качнулись.

— Вы видели его после падения?

— После того, как я разрубил трос. До окончательного падения вагона. Он выбрался из разбитой двери.

За стеной кто-то прошел. Звякнули ключи. Все обычные звуки вдруг стали невыносимо отчетливыми.

— Почему этого не было в суде?

— Было. На первом разбирательстве. Я сообщил следователю, потом Хелле.

— Мне сказали, что никто не выбрался.

— Мне сказали, что в воде никого не нашли. Это разные вещи.

Я вспомнила, как добивалась места на оглашении. На предыдущие заседания меня не пустили: в зале было мало скамей. Я читала вывешенные итоги и верила, что в них написано все существенное.

— Хелла просила возобновить поиск, — добавил он. — Только кроме моих слов ничего нет. Я не знаю, добрались ли они до воды. Рядом с вашим братом была женщина.

— Какая женщина?

— Сильва Керн.

Я слышала это имя. Все слышали. Дочь советника снабжения, пропавшая вместе с остальными. В газетном листке писали о скорби отца. На ограде управы висела черная лента.

— Вы хотите сказать, что они живы?

— Я хочу сказать, что видел их живыми тогда. Дальше не видел.

Я откинулась на стуле. Вдруг стало трудно удержать голову. За двадцать семь дней надежда успела превратиться у меня во что-то стыдное, почти неприличное. Мне приходилось прятать ее от соседей, от чиновников, от самой себя. Теперь этот человек положил ее на стол между нами, и я не знала, что с ней делать.

— Расскажите все.

Руан посмотрел на часы. Песок сыпался тонкой струйкой.

— Сначала ответьте на один вопрос. Иллар передал вам книгу за день до рейса?

Я почувствовала, как холодеют пальцы.

Книга лежала у меня в мастерской. Старая приходная книга, которую брат забрал сверить заказы городских лестниц. Ее принес мальчишка с рыбного рынка. Я запомнила, потому что Иллар вложил записку: «Не сердись, завтра объясню».

Завтра он не пришел.

— Откуда вы знаете о книге?

Руан подался вперед. Цепь на его запястьях скользнула по дереву.

— Значит, передал. Не отдавайте ее никому. Даже если вам скажут, что от этого зависит моя жизнь.

Я смотрела на мужчину, чье имя только что появилось рядом с моим в городской книге браков, и впервые поняла: я не просто пришла за ответом. Я принесла сюда что-то, о чем сама еще ничего не знала.

Глава 2. Семь имен

— С чего вы решили, что я буду спасать вашу жизнь? — спросила я.

Руан чуть отодвинул часы от края стола.

— Не решил. Поэтому и предупредил.

Я разжала кулак. Медное кольцо холодило палец, а ладонь была горячей и влажной.

— Вы знали Иллара?

— Мы встречались дважды. По работе. Он проверял вес защитных сетей у западной башни.

— Он проверял все. Даже гири у булочника, когда покупал хлеб. Булочник от него прятался.

Я сказала это и рассердилась на себя. Зачем рассказывать ему такое? Но Руан не улыбнулся, не попытался ухватиться за эту маленькую возможность стать для меня человеком.

— Он принес мне записку утром перед рейсом, — сказал он. — В ней было о грузе. И о книге, которую он отправил вам. Я не видел ее и не знаю, что именно в ней спрятано.

— А в записке?

— Что под видом глазури везут огненную соль. Что груз нельзя допустить к воздушному резервуару.

— Почему он сел в вагон?

— Хотел вывезти доказательства.

Ответ был слишком быстрым. Я уже много раз слышала такие ответы от людей, которым хотелось закончить неприятный разговор.

— Доказательства чего?

— Подмены груза.

— Он мог просто не садиться. Пойти в управу. Прийти ко мне.

Руан опустил глаза на свои руки. Скоба оставила на коже красную полосу. Он повернул запястье, но железо не сдвинулось.

— Мог.

Я отвернулась. Это короткое слово было хуже попытки утешить. В нем оставалось место всем тем обычным поступкам, которых мой брат не совершил. Он мог прийти домой. Мог прислать еще одну записку. Мог хоть раз не считать, что за умного человека опасную работу сделает его ум.

— Нарисуйте, где вы его видели.

— Здесь нет бумаги.

Я постучала в дверь. Охранник открыл почти сразу. На мой вопрос о бумаге он ответил, что нужно разрешение начальника. Я попросила разрешение. Он посмотрел на часы, словно я нарочно тратила чужое время, но ушел.

Мы остались у открытой двери. За ней виднелась каменная стена, несколько крючков и мокрый след от сапога. Руан откинул голову к стене. На мгновение лицо его стало совсем усталым.

— Вам больно? — спросила я, прежде чем успела решить, хочу ли спрашивать.

— Да.

— Здесь есть лекарь.

— Он сделал все, что мог на сегодня.

— Вам нельзя сидеть?

— Можно. Просто не так.

Он осторожно подался вперед и прижал локоть к животу. Ворот кафтана отошел от шеи. Под ним белела повязка, а выше, у самого плеча, проступала грубая темно-розовая кожа.

Я смотрела на ожог и думала о вагоне. До этого дня мое воображение обходило все подробности. Был трос, был удар, было падение. Как картинка на дешевом листке. Теперь к картинке прибавились горячая кожа, запах сгоревшей ткани, невозможность повернуться на левый бок. Я не хотела знать этого о нем. Мне хватало того, что я не знала о брате.

Бумагу принес сам Лот. Карандаш он положил на стол только после того, как предупредил: рисунок осмотрят при выходе.

— Осматривайте, — сказала я. — Только не забирайте.

— Если это схема побега, заберу.

— Тогда нам обоим придется разочаровать вас.

Лот перевел взгляд на Руана, и я вдруг увидела, как тот почти улыбнулся. Не мне. Скорее тому, что в этой комнате еще могло прозвучать что-то обычное.

Рисовал он плохо. Пролет получился похожим на перекошенную полку, водосброс — на бочку. Зато расстояния он отмечал уверенно. Я попросила карандаш и перерисовала то, что поняла, привычными условными знаками канатной мастерской. Он смотрел через стол, потом наклонился ближе.

— Цепь не здесь. Она идет по тыльной стороне уступа. С площадки ее не видно.

— Но спасатели должны были знать.

— Знали. Вода тогда стояла высоко. Они прошли нижний выход и берег. Верхний лаз был закрыт решеткой.

— Кем?

— По приказу коменданта пролета. Опасность обвала.

— Очень удобная опасность.

— Она была настоящей. Камень там треснул до падения вагона. Я не говорю, что приказ был честным. Я говорю, что туда нельзя идти одной.

— А с вами, разумеется, можно?

Он посмотрел на скобы.

— Со мной сейчас вообще мало куда можно.

Я отвела глаза от железа. Мне не нравилось, как легко он принимал мои злые слова. Упрямое сопротивление было бы понятнее. Я могла бы злиться, не ощущая, будто бью того, кто не станет защищаться.

— Не делайте так, — сказала я.

— Как?

— Не соглашайтесь со всем. Это не заставит меня вас пожалеть.

— Я не со всем соглашаюсь. Я не согласен, чтобы вы шли к водосбросу одна. И не согласен, что вы обязаны меня жалеть.

За окном прокричала птица. Тонко, противно. С улицы донесся удар колеса о выбоину. Я смотрела на неровный карандашный берег и пыталась представить брата, стоящего на цепи над кипящей водой. Иллар плохо плавал. Он всегда смеялся, что умному человеку достаточно держаться подальше от глубины.

— Там горячо?

— У верхнего сброса тепло. Ниже холоднее.

— Если он упал в воду...

— Я не знаю, Эсса.

Он впервые назвал меня по имени. Не мягче, не ближе, просто потому, что я в ту секунду была человеком, которому собирались сказать правду.

— Я мог бы придумать, как он выбрался. Но не знаю.

Я кивнула и стала складывать рисунок. Карандаш оставлял темные следы на пальцах. Руан придвинул мне чистый край бумаги, чтобы я вытерла руки. Я не воспользовалась.

Оставалось больше часа.

Мы уже сказали все, ради чего я пришла, и я могла уйти. Но подниматься не хотелось. За дверью снова начинался город, где приходилось думать, кому задать следующий вопрос и что ответить следующему человеку, знающему, как мне следует горевать. Здесь сидел тот, кого я ненавидела, зато он хотя бы не велел мне смириться.

— Вы помните остальных? — спросила я.

— Помню.

— Назовите.

Он назвал. Ган, Терс, Мод, Рев, Шел. Не запнулся. Не добавил ничего о трагической необходимости.

— У Гана жена, — сказала я. — Майра. Она сидела передо мной на оглашении. Все время поправляла рукав, хотя с рукавом было все в порядке.

Руан кивнул.

— Вы ее знаете?

— Приходила в летную управу, когда Гану задерживали плату за ночные рейсы. Она принесла счет и поставила передо мной. Сказала, что у нас в отчете все часы на месте, а в кошельке у нее их нет.

— И вы заплатили?

— Велел проверить. Заплатили через два дня.

— Как великодушно. Деньги, которые и так были его.

— Да.

Я прикусила губу.

— Простите. Нет. Не простите. Я не знаю, что говорить.

— Не нужно подбирать слова для меня.

Он протянул руку к кружке. До этого я не замечала, что кружка стояла слишком далеко слева. Цепь натянулась. Руан переместил правую руку, но при этом дернул больное плечо и побледнел.

Я переставила кружку сама.

— Вы могли попросить.

— Мог.

— Опять согласились.

На этот раз он действительно улыбнулся. Очень коротко, одним уголком рта. От этой улыбки его лицо изменилось сильнее, чем мне хотелось бы замечать.

— Спасибо, — сказал он.

Я сунула руки под стол.

К концу свидания он успел рассказать мне про левый край вагона, сломанную дверь и кусок троса, который после падения отнесли на склад вещественных доказательств. На тросе должно было остаться то, что попало на него из груза. Не след драконьего дыхания, как написали в заключении, а белесый налет. Я знала, как выглядит огненная соль после жара. Мы иногда получали использованные печные канаты и отбраковывали те, на которых появлялась такая корка.

— Почему это не проверили?

— Проверили на ожог. Мастер написал: повреждение высокой температурой. Отчего именно, не спрашивали.

— Хелла спрашивала?

— Да. Ей ответили, что я сам подтвердил удар и от дальнейшей проверки не изменится число погибших.

— А оно и не изменится.

Руан поднял глаза.

— Нет.

Вопрос о том, сколько раз в день он вспоминает погибших, так и остался у меня на языке.

Когда время закончилось, я встала слишком резко. Ноги затекли. Руан тоже поднялся, хотя я не ждала от него вежливости.

— Рубашка вам, — сказала я. — Там нет ничего спрятанного.

— Я понял.

— Она брата. Чистая. Может быть, будет мала.

Он посмотрел на сверток так, будто я оставила не рубашку, а живую птицу.

— Я могу попросить выдать другую.

— Не нужно. Эту все равно никто не носит.

Слова ударили меня саму. Я отвернулась раньше, чем он успел что-нибудь сказать, и постучала в дверь.

Хелла ждала в коридоре. Она не стала спрашивать, как прошло. Только попросила показать рисунок, когда охранник закончит осмотр.

— Почему вы не сказали мне раньше, что он видел Иллара живым? — спросила я.

— Я писала вам. Дважды. На адрес мастерской в Нижнем ряду. Первое письмо вернулось: «Здание опечатано». Второе не вернулось.

— Мастерскую затопило. Мы работали у Томы в прачечной. Но я же приходила в приемную.

— В судебную. Не в мою. Госпожа Варн, я не знала, что вы не получили письма, пока не прочла ваше заявление о браке. Вчера я послала за вами человека. Он вернулся после закрытия тюрьмы.

Я вспомнила девушку, которая прибегала вечером. Я не впустила ее, потому что она сказала: «От защитницы Тарса». Ответила через дверь, что не хочу денег и уговоров. Девушка постояла, ушла.

Мне стало жарко.

— Это была ваша помощница?

— Вероятно. Не будем тратить на это день. Теперь вы знаете. Я добивалась повторного поиска, но у меня нет того, что заставит палату пересмотреть отказ.

Я показала рисунок и рассказала о налете.

Хелла выслушала, не перебивая. Потом достала из папки лист и прямо на подоконнике написала новое ходатайство.

— Вы сможете дать заключение по канату?

— Смогу определить, что с ним делали. Соль должен смотреть печной мастер.