Замуж за дракона, которого казнят

Глава 3. То, что не горит

Утром пятнадцатого ноября я проснулась на узкой скамье в Томиной кухне. Шея затекла, под щекой отпечатался шов свернутой кофты. Книга лежала в сундуке под скамьей, и первую минуту я не могла понять, почему держу ключ в кулаке.

Потом вспомнила все сразу.

Тома стояла у печи и резала лук. Очень мелко, с таким выражением лица, будто лук был лично виноват в случившемся.

— Ты спала три часа, — сообщила она. — Не спорь, я считала.

— Зачем?

— Чтобы ты не сказала, будто выспалась.

На столе стояла миска каши. Рядом лежал мой плащ с заново пришитой заплатой. Я взяла его и увидела, что Тома не выпорола Илларовы стежки, а укрепила ткань вокруг них.

— Спасибо.

— Не за что. Ешь.

Хелла пришла до восьмого удара колокола. За ней вошел Бран Шит, широкий, краснощекий, с бровями, которые всегда выглядели опаленными. Он оглядел кухню и сказал, что из трубы тянет обратно.

— Из трубы тянет правильно, — ответила Тома. — А обратно потянет, если вы опять начнете учить меня топить мою печь.

Бран хмыкнул. Они были знакомы лет тридцать и никогда не здоровались без маленькой ссоры.

Книгу мы пока не трогали. Хелла завернула ее в чистую бумагу, подписала дату и попросила Тому подтвердить, что с вечера никто не вскрывал переплет.

— Я не хочу, чтобы потом сказали: вы сами подложили то, что найдете, — объяснила она мне. — Сначала осмотр при свидетеле, который не ваша соседка. Я договорилась с дежурным писцом. Он придет после полудня.

— Руан не знает, что там.

— Значит, мы тем более не станем угадывать.

Она говорила быстро, но не суетилась. Рядом с ней хотелось делать хоть что-то по порядку.

На склад вещественных доказательств нас пустили только после того, как служитель трижды сверил печати. Бран успел выкурить трубку и замерзнуть. Я стояла перед дверью и слушала, как за ней передвигают ящики. Страшнее всего было представить, что троса уже нет. Что его выкинули, сожгли, отдали на ветошь, потому что виновный признался и никому больше ничего не понадобилось.

Трос был.

Короткий обугленный кусок лежал на полке под номером двадцать семь. Рядом стояла металлическая застежка и маленький мешочек с пуговицами, найденными среди обломков. Я слишком долго смотрела на этот мешочек.

— Эсса, — негромко сказала Хелла. — Можете выйти. Я приглашу другого мастера.

— Не нужно.

Служитель расстелил на столе серый холст. Трос выложили поверх. Я не прикасалась к нему, пока не осмотрела концы.

Несущие канаты Северного пролета были из пеньки со стальной жилой. В прошлом году мы поставляли туда защитную обмотку. Я узнала свою работу: узкий перекрестный стежок, два оборота вместо трех, чтобы вода не задерживалась под кожухом. Теперь кожух сгорел почти целиком.

Один конец троса был смят и разорван. Другой срезан неровно, несколькими мощными ударами. Драконьи когти, значит. С этим спорить было невозможно.

— Он рубил, — сказала я.

— Мы не доказываем обратное, — напомнила Хелла.

— Я знаю.

На внутренней стороне волокон, там, где обмотка уцелела, белела жесткая корка. Бран склонился так низко, что его нос почти коснулся троса. Служитель немедленно кашлянул.

— Не нюхайте, — сказала я.

— Я не нюхаю. Я смотрю.

Он достал из сумки маленькую лупу, кусочек темного стекла и щипцы.

— Можно снять крупинку? — спросил Хеллу.

Та посмотрела на служителя. Служитель заглянул в разрешение. Время тянулось так медленно, что я слышала, как вода капает из водостока за окном.

Наконец нам разрешили взять две пробы. Одну для испытания, вторую оставить запечатанной. Бран не стал умничать или произносить длинные слова. Положил крошку на стекло и спросил меня:

— Белая глина у вас есть?

— На складе печей должна быть.

Служитель позвал помощника. Хелла записала, откуда взяли глину, чем отделили пробу, кто стоял рядом. Я смотрела на ее быстрое перо и впервые не ненавидела бумажную работу. Иногда она мешала живым людям. Иногда была единственным способом не дать потом сказать, что ничего не происходило.

Бран поставил стекло на металлическую подставку и подвел снизу маленькую спиртовую горелку. Крупинка побледнела, пошла тонкими лучами. Потом на ней появился оранжевый глазок.

— Убирайте огонь, — сказала я.

Он убрал. Глазок не погас. Наоборот, расползся по стеклу.

Служитель потянулся к кувшину.

— Нет!

Я перехватила его руку. Бран накрыл пробу мокрой глиной, плотно, без щелей. Стекло тихо треснуло. Несколько секунд из-под глины доносилось шипение, потом все стихло.

— Белая глина гасит огненную соль, потому ее и замешивают заранее, — сказал Бран, отодвигая кувшин. — А чистая вода только разогреет.

Мы стояли вокруг крошечного серого холмика так, будто под ним находилось не больше крупинки соли, а весь вагон.

— Это не глазурь, — сказал Бран.

Хелла закрыла чернильницу.

— Вы дадите письменное заключение?

— Дам. Только не пишите «могло быть». Это огненная соль. Обожженная, намокавшая, но не выработанная до конца. На канат она попала до полного обугливания. Видите, внутри осталась. Если бы ее насыпали потом, лежала бы снаружи.

Я выдохнула. И тут же почувствовала стыд за облегчение. Пятеро все равно лежали в земле. Я не должна была радоваться соли на тросе.

Бран будто понял.

— Это не делает мертвых живыми, девочка. Но лучше знать, от чего они умерли.

— Не называйте меня девочкой.

— Хорошо. Мастерица.

От этого я едва не заплакала.

Мы вышли со склада уже ближе к полудню. У Хеллы было две подписи и запечатанный мешочек. У меня — грязь на юбке и ощущение, что привычный город повернулся ко мне другой стороной. По улице шли люди, везли овощи, ругались на мостовой тележечники. Они не знали, что месяц назад могли сгореть вместе с домами.

У булочной мы встретили Неса, старого подъемного мастера. Я не сразу узнала его без форменной куртки. Он был в чужом пальто, слишком длинном, с блестящими локтями.

Нес узнал меня первым и хотел перейти на другую сторону.

— Подождите.

Он остановился, но не повернулся.

— Мне нечего тебе сказать, Эсса.

— А я еще ничего не спросила.

— Все спрашивают одно.

Хелла сделала мне знак не подходить слишком быстро.

— Вы работали на Северном пролете? — спросила она.

— Работал. Больше не работаю.

— Почему?

— Старый. Оказалось, давно старый, только узнали недавно.

Он криво усмехнулся. Я помнила, как Нес показывал Иллару счетный механизм на водяном колесе. Брату тогда было лет десять, и он полдня ходил за мастером, пока тот не сдался.

— Вы видели вагон в тот день?

— Видел отправку.

— Он шел к резервуару?

Нес поднял на меня глаза.

— А куда ему еще идти? Верхнюю платформу закрыли на ремонт. Пассажиров в тот день вообще не должны были брать.

— Но взяли семерых.

— Не пассажиров. Сопровождение. Так записали.

Он оглянулся на дверь булочной.

— Я не хочу неприятностей.

— У вас уже забрали работу, — сказала я. — За что?

Нес долго молчал.

Потом снял шапку и провел ладонью по редким волосам.

— Я сказал следователю, что аварийный тормоз отключили до отправки. Не при падении сломало. До. На приводе стоял новый стопор. Мор велел не трогать: будто проверяют ход. Я спросил, как пойдет груженый вагон. Он сказал, что не мое дело. Я мог не открыть подачу. Мог. Но открыл.

Бран, стоявший рядом, отвернулся.

Я почувствовала, как во мне поднимается злость. Она была привычной, почти удобной. Еще один человек мог что-то сделать и не сделал. Еще один взрослый человек теперь стоял передо мной, опустив голову.

— Пойдемте с нами, — сказала Хелла прежде, чем я успела заговорить. — Запишем это. При мне, не при том следователе.

— Они скажут, я оправдываюсь.

— Возможно. Но я не предлагаю вам оправдываться. Я предлагаю повторить то, что вы видели.

Нес посмотрел на меня.

— Твой брат меня тогда спросил, будет ли остановка у средней площадки. Я сказал, будет. Так всегда было. Я не знал про стопор, когда отвечал.

— Я поняла.

— Нет, не поняла. Он бы не сел, если бы я сказал, что остановки не будет.

Я хотела поверить ему. Очень. Но после разговора с Руаном уже не могла принимать желаемое за точное.

— Тогда расскажите Хелле все. Не только то, от чего нам обоим станет легче.

Он кивнул.

К Томе я вернулась без защитницы. Хелла увела Неса в приемную и обещала прислать писца к книге. Бран пошел составлять заключение, ворча, что ему никто не заплатит за пропущенный осмотр печей. Я сказала, что заплачу. Он ответил, что я и так должна ему за прошлогоднюю скобу. Мы оба знали, что давно рассчитались.

Тома поставила передо мной суп, но есть снова не хотелось.

— Я сегодня иду к нему, — сказала я.

— Ты теперь можешь не спрашивать у меня разрешения.

— Я не спрашиваю.

— Тогда зачем говоришь так, будто оправдываешься?

Я уставилась в миску.

— Потому что не знаю, что ему принести.

Тома вытерла руки о фартук.

— Чего ему нельзя?

— Ножа. Иглы. Ниток длиннее локтя. Стекла. Слишком горячего.

— Значит, неси хлеб.

Она отрезала половину круглой буханки, завернула в полотенце и положила рядом маленький горшочек масла.

— И не делай из этого подвиг. Человека можно накормить, даже если ты на него сердита.

В тюрьме меня уже узнавали. Это было неприятно. Охранник взял сверток, разломил хлеб, провел тонким металлическим стержнем через масло. Я следила за его руками и старалась не думать, что вчера сама согласилась на эти правила.

Руан был в Илларовой рубашке.

Рукава оказались коротковаты, ворот сидел тесно. Я остановилась у порога. Чужая одежда на чужом человеке вдруг сделала отсутствие брата почти осязаемым.

— Я могу переодеться, — сказал Руан.

— Не надо.

— Вы уверены?

— Нет. Но не надо.

Он кивнул и не стал меня утешать. На пальце у него уже было кольцо. Расширенное, чуть неровное с одной стороны. Лекарь все-таки справился.

— Вам идет, — сказала я и сразу пожалела.

Руан посмотрел на рубашку.

— Кольцо, — уточнила я.

Он провел большим пальцем по медному ободку.

— Оно немного цепляется за кожу. Я попросил не шлифовать. Иначе стало бы тонким.

Я поставила хлеб на стол и рассказала о соли. Он слушал, не перебивая, только при словах об отключенном тормозе поднял голову.

— Нес согласился дать показания?

— Да.

— Его нужно проводить домой.

— Хелла об этом подумала раньше вас.

— Хорошо.

Мне захотелось спросить, почему он не обрадовался. Почему не сказал, что теперь все изменится. Но он сидел напротив, белый от усталости, и я поняла: он слишком долго жил рядом с собственным приговором, чтобы броситься навстречу первому хорошему известию.

— Вы не верите?

— Верю, что на тросе была соль. Я видел, как она горела.

— Я про Неса.

— Верю. Просто до двадцать первого мало времени.

— Не говорите так.

Он посмотрел на меня внимательно.

— Как?

— Будто вам все равно.

Руан опустил глаза, потом снова поднял.

— Мне не все равно. Я просыпаюсь раньше утреннего колокола и лежу, пока он не ударит. Каждый раз думаю, что однажды за мной придут до него. Это не мужество, Эсса. Просто я не знаю, что делать со страхом, кроме как сидеть и ждать, пока он пройдет.

Я не ожидала этого ответа. В нем не было ничего, что удобно было бы ненавидеть.

— Он проходит?

— Иногда. Когда что-нибудь делаю руками.

Я посмотрела на скобы.

Руан усмехнулся, заметив мой взгляд.

— Вот именно.

Я развернула хлеб и подвинула к нему масло. Нож нам не дали, поэтому мы намазывали его тупой деревянной ложкой. Получалось неровно. Руан придерживал кусок одной рукой, другой пытался управиться с ложкой. Я едва не взяла у него хлеб, но остановилась.

— Вам помочь?

— Нет, спасибо.

Он справился сам. Я почему-то обрадовалась сильнее, чем следовало.

Мы ели молча. За окном быстро темнело. В свете лампы было видно, как седые волоски у его виска отличаются от остальных — не белые, а почти серебристые. Я поймала себя на том, что разглядываю их, и отвернулась.

— Вы женились раньше? — спросила я, чтобы занять рот словами.

— Нет.

— Почему?

— Думал, еще успею.

Я посмотрела на него.

— Неудачный ответ.

— Зато правдивый.

— У меня тоже не было мужа.

— Я знаю. Вы это подтвердили перед писцом.

— Не цепляйтесь к словам.

— Постараюсь.

Я улыбнулась. Впервые за много дней не через силу. Улыбка вышла короткой и испуганной, будто я сделала что-то запрещенное. Руан заметил, но не удерживал ее вопросом или шуткой.

— Иллар говорит, что я слишком люблю распоряжаться, — сказала я. — Говорил.

— Говорит, — негромко поправил он. — Пока вы не знаете другого.

Я кивнула.

— Наверное, он прав. У нас рано умерли родители. Мне было шестнадцать. Я решила, что если все делать правильно, ничего плохого больше не случится. Смешно, правда?

— Нет.

— Я заставляла его носить шарф. Проверяла, поел ли. Он вырос выше меня, а я все проверяла.

— И он от этого перестал нуждаться в еде?

— Нет. Но начал врать, что поел.

Руан рассмеялся. Тихо, с осторожностью человека, которому больно глубоко вдохнуть. Я тоже засмеялась, а потом вдруг почувствовала, что слезы уже стоят в глазах.

Я успела отвернуться, но скрыть не успела.

Он не потянулся ко мне. Просто подвинул чистое полотенце, в котором был хлеб, и посмотрел в окно.

Так я и плакала несколько минут: сидя напротив мужчины, которого еще вчера считала единственным виновным в своей беде. Он смотрел на темное стекло и давал мне возможность не быть увиденной до конца.

Когда я успокоилась, в коридоре ударили в маленький колокол. До конца свидания оставалось четверть часа.

— Книгу вскроют сегодня, — сказала я. — При писце. Я ничего не спрятала от Хеллы.

— Правильно.

— И от вас я не стану прятать то, что найду. Но вы тоже не прячьте от меня ничего. Даже если вам кажется, что мне станет хуже.

Он слишком долго молчал.

— Руан?

— Я постараюсь.

Я должна была насторожиться. Должна была спросить, почему не «обещаю». Но в тот вечер мне впервые стало немного легче, и я не захотела отнимать у себя это облегчение.

Когда я вернулась в прачечную, на столе лежала раскрытая книга. Рядом сидели Тома, Хелла и незнакомый писец с рыжими усами.

Внутри корешка нашли несколько тонких листов.

Не послание ко мне. Не признание. Расходные строки, даты, подписи, номера грузов. Вверху первого листа стояло имя Сильвы Керн.

А внизу последнего, там, где требовалась отметка независимого поверщика, я увидела знакомый наклон букв.

Иллар Варн.

Он не просто проверял чужую работу. На трех листах мой брат подтвердил безопасный состав того самого груза.

Глава 4. Другая сторона пролета

Подпись брата я узнала бы среди сотни других. Иллар нажимал на перо так сильно, что с обратной стороны листа оставались выпуклые бороздки. Я провела по ним подушечкой пальца.

— Может быть, его заставили, — сказала Тома.

Хелла не ответила. Это молчание было честнее поспешного согласия.

— Здесь три разные даты, — сказала я. — За неделю, за четыре дня и накануне.

— Мы еще не знаем, что именно он видел в эти дни.

— Он подтвердил глазурь.

— Да.

Писец сидел очень прямо и старался не смотреть на меня. Хелла попросила его описать каждый лист, затем снять копии. Настоящий журнал решили передать в запечатанном пакете дежурному хранителю Палаты. Я согласилась, хотя мне хотелось спрятать его под одежду и никому больше не показывать. Не ради доказательства. Ради подписи внизу.

Тома осталась рядом, пока я ставила свое имя под записью о находке. Она ничего не сказала. Только отодвинула лампу, когда я едва не задела ее локтем.

Ночью мне снилось, что Иллар вернулся и сердится: я опять разобрала его вещи без спроса. Во сне я кричала на него, а он стоял в дверях и улыбался. Проснулась я от собственного голоса.

Шестнадцатое ноября началось с мелкого ледяного дождя.

На Северный пролет меня допустили как мастера, присутствовавшего при осмотре каната. Хелла получила разрешение на проверку доступного верхнего участка. К водосбросу спускаться нам не позволили: сначала городской каменщик должен был оценить склон. Я злилась, но после истории с тормозом уже не могла требовать, чтобы кто-то назвал опасное место безопасным только потому, что мне нужно туда попасть.

Со мной пошел старший рабочий пролета, Рем. Я знала его по заказам. Он всегда просил сделать ручки у лестниц толще, потому что зимой пальцы в рукавицах плохо держали тонкий канат. Теперь он выглядел так, будто не спал несколько ночей.

— Не лезь к краю, — сказал он вместо приветствия.

— Я работаю с высотой дольше, чем ты с бородой.

— Вот и вспомни все полезное.

Мы прошли по настилу. Доски блестели от воды. Под ними шумела расселина, скрытая паром. Я бывала здесь много раз, но раньше смотрела на крепления, а не вниз. Сегодня заставила себя подойти к ограждению.

Место падения было почти не видно. Серая каменная полка, ниже темный карман, еще ниже белые клубы над водой. От верхней площадки к противоположной стене тянулся новый трос. На нем еще не было потертостей, и эта новизна казалась оскорбительной. Будто город уже успел заменить сломанную деталь и хотел ехать дальше.

— Где стоял Нес?

Рем показал маленькую будку у колеса.

— Там.

— Он мог остановить вагон подачей?

— Пока вагон на площадке. Потом подача только держит скорость. Аварийный тормоз должен схватить отдельно.

— Но не схватил.

Рем качнул головой.

— Я не видел стопор. Меня в тот день отправили на нижнюю лестницу. Если бы видел...

Он замолчал.

Я уже начинала ненавидеть эти незаконченные предложения. Если бы. Мог бы. Знал бы. В них жили все наши мертвые и пропавшие.

— Покажи цепь.

Мы обошли будку и вышли на служебную площадку. Здесь ветер был сильнее. Дождь бил в лицо сбоку, словно кто-то бросал мелкий песок. Рем закрепил страховочный конец на моем поясе, я проверила его узел, потом сама пристегнула его. Он молча позволил.

Служебная цепь уходила за край камня. Сверху было видно всего несколько звеньев, толстых, черных от постоянной влаги. На одном висела полоска ткани.

Я сразу потянулась вниз.

Рем схватил меня за пояс.

— Стой.

— Я достану.

— Ты сначала посмотри, на чем стоишь.

Под правым сапогом у меня была тонкая плита, отслоившаяся от основного камня. Я перенесла вес назад. Плита сдвинулась и упала без громкого звука, просто исчезла в пару. Через несколько мгновений снизу донесся глухой удар.

Мы оба молчали.

Я села на настил, не потому что хотелось, а потому что ноги вдруг перестали держать.

— Прости, — сказала я.

Рем присел рядом.

— Не мне. Я тяжелее тебя, но не настолько, чтобы поймать твою глупость каждый раз.

Он достал длинный крюк. Полоску ткани снял осторожно и положил на сухую сторону своего рукава. Серая шерсть, три темных стежка, край кожаной заплаты.

Я знала эту заплату.

Мир сузился до мокрого клочка на чужой руке. Я не стала кричать. Не заплакала. Просто смотрела, пока Рем не спросил:

— Его?

— Куртка. Я пришивала локоть весной.