Мой полицейский. Станичный рубеж

Мой полицейский. Станичный рубеж

Анна Сорока и Соня Миронова

Глава 1

Полночь над Доном всегда пахнет речной прохладой, прибитой к земле пылью и горьковатой, остывающей за день полынью. Я шла вдоль ряда денников конноспортивного клуба «Донская вольница», привычно проверяя тяжелые металлические задвижки. Пальцы нащупывали прохладный металл засовов, успокаивая душу: за дощатыми перегородками мерно хрустело сухое разнотравье, сонно пофыркивали племенные матки, слышался глухой, умиротворенный стук копыт о деревянный настил. Мой дом, мое дело, с таким трудом поднятое из заброшенного совхозного пустыря после смерти отца. Казалось, эта тишина нерушима.

Ночная свежесть оборвалась внезапно — будто кто-то плеснул в лицо едкой, удушливой гарью. Ветерок с поймы сменился душной волной чужого, химического смрада: паленый бензин, горелая резина и сухая ярость пламени.

Я выбежала на середину мощеного плитняком двора и замерла, чувствуя, как ледяной ком сдавливает горло.

Над сеновалом, примыкавшим к малому манежу и яслям, взметнулся трехметровый багровый гребень. Сухое луговое сено первого укоса вспыхнуло мгновенно — огонь жадно жрал тюки, с глухим гулом перекидываясь на стропила.

— Нет! Только не ясли! — крик вырвался сам собой.

Я бросилась к пожарному щиту у стены мастерской. Сорвала опломбированный пожарный топор, с размаху ударила по скобе гидранта, хватаясь за брезентовый рукав. Но пальцы в темноте ощутили липкую пустоту: толстый прорезиненный шланг был аккуратно и хладнокровно располосован по всей длине бритвенно-острым лезвием, а тяжелый чугунный маховик вентиля скручен со штока «с корнем».

Это был не случайный окурок. Нас пришли жечь.

Не успела эта мысль ожечь сознание, как со стороны ближней левады раздался шипящий свист. В темноте степной ночи прочертила дугу ослепительно-белая трасса. Тяжелый армейский фаер с грохотом пробил просмоленную толевую кровлю яслей прямо надо мной, рассыпая внутри снопы раскаленных искр.

Из глубины денников ударило паническое, захлебывающееся ржание кобылы Майки. Следом послышался частый, отчаянный топот маленьких копыт: жеребята метались по замкнутому пространству, со слепым ужасом колотясь о доски.

Глаза мгновенно застлало едким, жирным дымом. Легкие обожгло, горло перехватило спазмом, но липкий парализующий страх продержался ровно секунду — его выжгло яростью. Я не оставлю их гореть заживо.

Сорвав с гвоздя тяжелую брезентовую попону, я окунула ее в жестяной чан с остывшим пойлом, намочив до черноты, и рванула внутрь горящего корпуса.

В деннике стоял сплошной багровый туман. Доски потолка потрескивали, сверху водопадом сыпались раскаленные хлопья золы. В дальнем углу, прижавшись друг к другу спинами, в безумном страхе забились двое двухмесячных жеребят. Резвый, темно-гнедой со звездочкой во лбу стригунок Сокол ошалело молотил передними ножками по глухой стенке, рискуя выбить путовые суставы, а кроткий золотисто-рыжий Сполох отчаянно жался к боку гнедой Майки, дрожа всем тельцем и тонко, по-детски повизгивая.

— Тише, маленькие, тише! Я здесь, стоять! — мой голос прозвучал непривычно низко, хрипло, но властно, перекрывая гул верхового огня.

Я набросила мокрый брезент на головы жеребят, перекрывая им вид на пляшущее пламя, перехватила пальцами два сыромятных чумбура и связала их привычным двойным узлом-восьмеркой. Майка шумно, горячо выдохнула мне в висок влажную пену, признавая хозяйку.

— Пошли, родная, держи малышей!

Мы рванули к выходу, но путь перечеркнул страшный сухой хруст. Несущая дубовая балка стропил, подточенная пламенем, с грохотом рухнула поперек прохода, заблокировав створ ворот. Огненная стена взметнулась до самого настила.

Сзади напирала кобыла, жеребята начинали задыхаться в угарном газе. Отступать было некуда.

Сдернув с ограждения мокрый войлочный вальтрап, я с размаху опустила его на пылающее бревно, вцепилась обеими руками и всем весом, упершись носками сапог в настил, толкнула тяжелый горящий дуб в сторону.

Шипящая горящая смола брызнула сквозь пробитый войлок. Дикая, разрывающая боль впилась в правое предплечье и ладонь, обжигая кожу до глубоких волдырей. Запахло паленой кожей и тканью. Я стиснула зубы так, что хрустнули челюсти, но бревно не отпустила, сдвигая его на полметра в ров из опилок.

— Пошла! Вперед, Майка!

Я вытолкнула кобылу с привязанными жеребятами в освободившийся проем и вывалилась следом за ними на песчаный манеж в то самое мгновение, когда кровля за нашей спиной с утробным стоном провалилась внутрь, выбросив в звездное небо сноп искр высотой с двухэтажный дом.

Свежий ночной воздух ворвался в обожженные легкие с такой силой, что я упала на колени в песок. Сердце колотилось где-то в горле, обожженная рука пульсировала огнем. Жеребята тыкались мягкими губами в мои плечи, фыркая и роняя пену. Они были живы. Сокол и Сполох дышали, Майка закрывала их своим телом.

Но передышки нам не дали.

В тишину станичной ночи ворвался низкий, вибрирующий рокот форсированного мотора без глушителя. Со стороны выезда на полевую дорогу вспыхнули сдвоенные ксеноновые фары, заливая манеж мертвенно-белым светом. Тяжелый черный квадроцикл со стальным трубчатым кенгурятником взрыл колесами дерн и намертво перекрыл единственный путь к реке.

На сиденье сидел рослый детина в глухом черном шлеме и тактическом разгрузочном жилете. В руке он сжимал укороченную бейсбольную биту, обмотанную синей изолентой. Поджигатели не собирались убегать. Они перекрывали периметр, чтобы добить усадьбу и расправиться со свидетельницей.

Я медленно поднялась на ноги, заслоняя собой кобылу и жеребят. Пальцы левой руки нащупали у борта манежа черенок тяжелой совковой лопаты. Внутри поднялась глухая, ледяная казачья злость: если придется умирать на родной земле — живой я им не дамся.

* * *

Ослепительный ксенон резал глаза до слез, превращая пространство вокруг в черные и белые всполохи. Жеребята за моей спиной испуганно храпели, сбиваясь в кучу. Обожженная правая рука ныла тупой, рвущей болью, пальцы плохо слушались, но я судорожно нащупала в кармане безрукавки служебную рацию — старую «Моторолу», настроенную на закрытую частоту станичного пункта полиции.

Зажав тангенту здоровой рукой, я хрипло выдохнула в микрофон:

— Дежурный, прием! Нападение на клуб «Донская вольница»! Поджог яслей, вооруженные люди блокируют выезд!..

В динамике в ответ не раздалось даже шороха эфира — только монотонный, глухой свист и синтетический треск. Похоже, нападавшие глушили связь: ни рация, ни телефон не отвечали. Где стояла их аппаратура, из манежа я увидеть не могла.

Нас отрезали от мира. На много километров вокруг — лишь спящая степь, речные заводи и бандиты, уверенные в своей безнаказанности.

Детина на квадроцикле злорадно крутанул ручку газа. Мотор взревел, вздымая комья сухой земли. Он явно наслаждался моментом, медленно двигаясь на меня, чтобы сломать волю, заставить бросить лошадей и побежать.

Я вскинула черенок лопаты, упершись сапогами в песок, и в этот миг мой взгляд скользнул поверх фар — на крутые меловые обрывы Сухого Лога, нависавшие над клубом.

Там, на самом гребне тридцатиметровой кручи, четко вырисовывался силуэт. Исполинский вороной конь и всадник в расстегнутом форменном кителе, казачьей фуражке и с темными погонами.

Руслан Багиров. Наш участковый, старший лейтенант полиции и потомственный казак.

Он стоял на гребне всего секунду, оценивая обстановку внизу: пылающий сеновал, мечущихся лошадей и хищную фигуру нападающего. А затем произошло то, от чего у меня остановилось сердце.

Багиров не стал объезжать овраг по пологой тропе. Он подобрал поводья и с леденящим душу свистом бросил огромного вороного жеребца Грома прямо вниз — по крутой сорокаградусной меловой осыпи.

— Руслан, стой! Разобьешься! — крик застрял у меня в горле.

Меловой карниз под полутонной тушей коня с сухим треском обломился. Белая пыль взметнулась густым султаном, скрывая всадника. Жеребец оступился, заскользил крупом по осыпающемуся известняку, теряя опору над пятиметровым обрывом. Но Багиров сросся с конем в единое целое: железным посылом шенкелей и точным натяжением повода он не дал коню завалиться на бок. Гром нащупал копытами монолитный пласт мергеля, оттолкнулся всеми четырьмя ногами и буквально вылетел из белого облака пыли на равнину, переходя в бешеный, стелющийся карьер.

Всадник летел прямо наперерез квадроциклу.

Водитель в шлеме заметил летящую на него лавину слишком поздно. Он судорожно бросил биту, выхватил с пояса тактический фонарь и направил ослепляющий зеленый лазерный луч прямо в морду Грома, пытаясь ослепить коня на полном ходу.

Я едва не зажмурилась от ужаса за животное. Но Багиров был пластуном по крови и офицером армейского спецназа. На всем скаку он ушел корпусом вправо, прикрыв шею коня, привстал на стременах и коротким, чудовищным по силе движением взмахнул тяжелой нагайкой-волкобоем.

Свинцовый грузик на конце сыромятного хвоста рассек воздух с хищным воем.

Удар пришелся точно в руку с фонарем и поликарбонатное забрало шлема. Фонарь брызнул осколками, треснувший пластик разлетелся в пыль, боевик истошно взвыл от боли, выпуская руль.

Не сбавляя темпа, Руслан довернул коня. Могучее кованое плечо Грома со всего маха врезалось в боковой защитный каркас квадроцикла. Удар семисот килограммов живой ярости и железа снес тяжелую четырехколесную машину, как сухую щепку. Квадроцикл кувыркнулся через борт и с грохотом улетел в полутораметровый сухой кювет, погребая под собой водителя.

Травматический пистолет, вылетевший из кобуры наемника, глухо шлепнулся в заросли полыни.

Гром осадил на краю канавы, тяжело дыша и взрывая копытами землю. Багиров сидел в седле прямо, как клинок. В лунном свете его смуглое лицо с резкими чертами казалось высеченным из гранита.

Вдруг сквозь помехи прорвался обрывок передачи. Я прижала рацию к уху и услышала его низкий, спокойный голос, заставивший дрожь в моих коленях мгновенно утихнуть:

— Света, держись! Второй ушел в обход к манежу, я лечу наперерез!

В прорезавшем дым свете фар я различила на рукаве поверженного боевика знакомый шеврон: волкодав и надпись «ЧОП Барьер-Юг». Люди Самойлова. Строительный холдинг пошел ва-банк.

Но страха больше не было. Рядом был Багиров.

Глава 2

Звук второго мотора ударил со стороны березовой аллеи. Из-за угла конюшни, взметая фонтаны гравия, вылетел второй квадроцикл — более тяжелый, с усиленным стальным бампером-отвалом. За рулем сидел приземистый, широкоплечий наемник в камуфляже и кевларовом бронежилете.

Он не стал тормозить. Увидев меня с лошадьми посреди открытого манежа, он вдавил педаль газа в полик. Рев мотора превратился в сплошной визг, тяжелые грунтозацепы шин впились в песок, бросая машину прямо на нас. Он шел на прямой таран, намереваясь сбить меня и раздавить жеребят о дощатую стену.

Майка в ужасе заржала, пытаясь встать на свечу.

— Стоять, Майка! Стоять, маленькие! — закричала я, отталкивая кобылу за угол кирпичного пристроя.

Я не побежала. Если я сдвинусь с места хоть на шаг, колеса раздавят Сполоха — жеребенок застыл в оцепенении, прижав маленькие ушки. Я шагнула вперед, выставив лопату двумя руками, как пехотную пику, и упершись каблуками сапог в глубокий песок. Перед глазами плясали желтые круги от боли в обожженной руке, но воля была натянута, как тетива лука.

За три метра до удара боевик оскалился сквозь прорезь маски, оторвал левую руку от руля и выхватил из разгрузки стеклянную бутылку с торчащим дымящимся запалом — вторую порцию зажигательной смеси, целясь в деревянную веранду жилого дома.

Это была его роковая ошибка.

Сделав резкий ложный выпад влево, я подхватила с земли стоявшее у борта оцинкованное ведро с сухим строительным песком и всем телом, в едином рывке, выплеснула его веером прямо в лицо нападающему.

Плотная песчаная шрапнель ударила в смотровые щели шлема и радиаторную решетку. Наемник захлебнулся песком, судорожно дернул руль, бутылка выскользнула из его онемевших пальцев и глухо разбилась о землю, не воспламенившись. Квадроцикл опасно накренился, вильнув в сторону, но боевик пересилил занос и снова вывернул руль прямо на меня, готовясь переехать меня колесами.

До бампера оставалось меньше полутора метров. Я уже видела зазубренные болты на стальном отвале.

В этот миг стена дыма за манежем лопнула.

Из огненного зарева, перемахнув через полутораметровый дощатый забор левады, вылетел вороной Гром. Огромный конь буквально парил в воздухе. Руслан, привстав на стременах, послал коня вперед с яростным казачьим кличем.

Кованая грудь полутонного дончака на всем скаку врезалась в рулевую стойку квадроцикла.

Раздался оглушительный треск сминаемого металла и лопающегося пластика. Удар был чудовищным: квадроцикл развернуло на трех колесах и впечатало в песчаный вал, а наемника выбросило из седла, перевернув в воздухе, и с размаху приложило о влажную дорожную грязь.

Гром пружинисто приземлился на все четыре ноги, взрывая песок, тяжело храпя и прижимая уши.

Поверженный наемник застонал, сплюнул кровь и полез рукой за отворот куртки, нащупывая длинный хищный клинок ножа-бабочки.

Но Руслан уже был на земле. В едином плавном движении он соскользнул из седла, преодолел три метра расстояния и с глухим хрустом впечатал тяжелый армейский берц точно в запястье бандита. Нож со звоном отлетел в сторону.

— Лежать, мразь! Руки за голову!

Боевик задергался, пытаясь достать участкового свободной рукой и хрипя из-под маски:

— Все равно сгорите, суки… Хозяин вас под корень пустит…

Руслан заломил его руку за спину с такой ледяной, отточенной силой, что наемник взвыл дурным голосом. Стальные наручники щелкнули, намертво стянув запястья за спиной.

Одним рывком Багиров сорвал с лица задержанного черную балаклаву.

Перед нами оказалось помятое, злое лицо со сломанным носом и бегающими бесцветными глазами.

— Крюков, — процедил Руслан сквозь зубы. Голос участкового звенел от сдерживаемой ярости. — Старший инструктор службы безопасности девелоперской конторы Самойлова. Давно я тебя ждал, падаль.

Руслан рванул карман разгрузки задержанного. На ладонь участкового выпала тяжелая японская радиостанция армейского образца в ударопрочном корпусе. На маленьком жидкокристаллическом дисплее светилась активная защищенная частота, и сквозь шорох шифратора отчетливо пробивался нервный, злой голос самого Самойлова:

«Крюков, доложи! Почему манеж не горит?! Где вы застряли?!»

Руслан нажал тангенту и отчеканил в микрофон:

— Крюков задержан с поличным на месте преступления, Самойлов. Статья двести пятая, террористический акт. Скоро за тобой приедут.

В рации воцарилась гробовая, ледяная тишина, сменившаяся длинным гудком обрыва связи.

Багиров спрятал трофейную рацию во внутренний карман кителя и повернулся ко мне. Вся жесткость и беспощадность в его взгляде мгновенно растаяли, сменившись глубокой, щемящей тревогой. Он увидел мою почерневшую от копоти одежду, дрожащие плечи и багровые, сочащиеся сукровицей волдыри на обожженной руке.

— Света… Живая, господи…

Он сделал шаг ко мне, но в этот момент ветер над хутором переменился.

* * *

Ночной ветер, гулявший над поймой Дона, резко развернулся с востока, бросив плотную стену раскаленных искр и черного угля прямо на сухую дранку главного конюшенного корпуса. Огонь жадно лизнул карниз крыши. Если загорится основное бревенчатое здание — усадьбу уже ничто не спасет.

Во двор, задыхаясь и спотыкаясь, вбежал шестнадцатилетний конюх Мишка. Лицо мальчишки было белым от ужаса, из глаз катились слезы, оставляя светлые борозды на саже. Он нес два полных ведра воды, но, увидев пламя на кровле главного корпуса, споткнулся о полено и с грохотом выронил ведра, расплескав воду по плитняку.

— Тетя Света! Руслан Тимурович! Всё горит! Мы пропали! — в голосе подростка билась чистая, неуправляемая паника.

— Отставить слезы, боец! — рявкнул Багиров так, что даже Гром вздрогнул и навострил уши.

Руслан мгновенно перехватил командование. На звук пожара и треск огня к воротам клуба уже бежали первые хуторяне — мужики в спецовках, бабы с ведрами, старые казаки.

Багиров выскочил на середину двора, вскинул руку, и его зычный, командный голос перекрыл гул пожара:

— Степан! Гришка! Бегом на совхозный стан! Заводите два «Беларуса» с пятикорпусными плугами! Опахать конюшню по внешнему периметру от яслей до самого обрыва! Делайте пятиметровую борозду, режьте дерн до глины! Бабы — цепочкой к речному колодцу, поливать скаты бревен! Живо, братья, клуб не отдадим!

Станичники знали Багирова с пеленок — знали его офицерскую честь, боевые ордена и неподкупную казачью породу. Никто не задал ни единого вопроса. Мужики бросились к тракторному стану.

Уже через три минуты ночную тишину разорвал тяжелый, надсадный рев двух старых совхозных дизелей. Два синих трактора с зажженными фарами врезались тяжелыми лемехами плугов в сухую степную целину.

Земля застонала. Пласты жирного черного донского чернозема выворачивались наружу, отрезая пламя широкой полосой голой земли. Запах сырой вывернутой земли вытеснил вонь бензина и гари. Огненный пал, добежав до борозды, захлебнулся в черной полосе и стал быстро опадать, теряя силу.

— Руслан! — закричал подбежавший тракторист дядя Гриша, вытирая пот рукавом. — Я с вышки звонил в район! Трасса перекрыта грузовиками Самойлова якобы из-за ремонта моста! Пожарные расчеты не приедут! Район нас бросил!

Слова тракториста долетели до меня сквозь нарастающий гул в ушах.

Адреналин, державший меня все это время на ногах, иссяк. Боль в обожженной руке вспыхнула с чудовищной, пульсирующей силой. Перед глазами поплыли черные круги, запах гари забил дыхание. Ноги подкосились, лопата со звоном выпала из пальцев, и я начала оседать на холодный песок манежа.

Но упасть мне не дали.

Сильные, широкие руки подхватили меня под колени и спину, бережно и властно прижимая к широкой груди. Руслан поднял меня, словно пушинку. Он усадил меня на уцелевшую лавку, снял форменный офицерский китель и укутал мои вздрагивающие от озноба плечи плотным, теплым сукном. Потом снова поднял на руки.

От кителя пахло донским ветром, крепким табаком, нагретой шерстью и оружейной смазкой. Моя щека прижалась к его жесткой шее, под пальцами бился его ровный, сильный пульс, и в этот миг ледяная пустота одиночества, мучившая меня последние годы, просто растворилась без следа.

Руслан повернулся лицом к подошедшим хуторянам, старейшинам и трактористам. Его лицо потемнело от гнева, а голос прогремел над притихшим манежем, разносясь эхом по всей станице:

— Слушайте все! «Донская вольница» отныне под моим личным казачьим словом! Тронут клуб, посягнут на Светлану или на память её отца, честного районного гидротехника, который жизнь положил, спасая нашу пойму от разграбления, — пойдут против меня и всего казачьего круга! До седьмого колена достану любого, кто ступит сюда с дурным умыслом!

Тишина повисла над пепелищем. Старый казак дед Матвей, опираясь на дубовый посох, медленно снял папаху, перекрестился на светлеющий восток и глухо произнес:

— Любо, старлей. Верное слово сказал. Память отца Светланы свята, а хутор своих в беде не бросает. Выставим ночные конные караулы по балкам. Ни одна гадина больше не проползет.

Руслан коротко кивнул старику. Не выпуская меня из рук, он осторожно понес меня по мощеной дорожке к высокому бревенчатому крыльцу моего дома.

— Руслан, пусти, я сама… — прошептала я, но сил оттолкнуть его сильные руки не было. Я лишь крепче вцепилась здоровой рукой в лацкан его форменной рубашки.

— Молчи, атаманша, — негромко, с невероятной, щемящей нежностью проговорил он мне на ухо, и его теплое дыхание коснулось моих волос. — Все закончилось. Лошади целы, земля наша. Пошли в дом, Света. Надо смыть сажу. Я позову Анну Петровну, пусть посмотрит ожог. А тебя до дома сам донесу.

Он поднялся по ступеням, толкнул ногой тяжелую сосновую дверь дома и перенес меня через порог, закрывая за нами дверь в бушующую ночную степь.

За нашими спинами занимался первый пепельно-розовый рассвет над Доном, но главная битва за станичный рубеж была еще впереди.

Глава 3

Тяжелая сосновая дверь захлопнулась за нашими спинами, отсекая ядовитый чад пепелища и тревожный гул затихающей ночной степи. Руслан бережно опустил меня на широкую дубовую лавку в просторной прихожей моего дома. Бревенчатые стены, сложенные еще дедом из смолистой сосны, пахли обжитым теплом, сушеной мятой и сухим деревом.

Но перевести дух мне мешала гордость. Вся моя жизнь после внезапной смерти отца была непрерывной борьбой за выживание клуба, за каждый гектар пойменного луга, за каждую кормушку. Я привыкла держать удары в одиночку, ни перед кем не сгибая спины.

Стиснув зубы, чтобы заглушить мелкую дрожь в коленях и дикую, пульсирующую боль в правой руке, я упрямо поднялась на ноги.

— Я сама, Руслан. Не надо нянчиться. Я не барышня кисейная, перевяжусь…

Я шагнула к рукомойнику, чтобы набрать в эмалированный ковш ледяной колодезной воды и смыть въевшуюся сажу. Пальцы потянулись к навесной полочке за пузырьком с перекисью водорода, но от болевого спазма кисть свело судорогой. Стеклянный пузырек выскользнул из онемевших пальцев и со звоном разлетелся вдребезги о половицы, брызнув шипящей пеной.

Я растерянно замерла, готовая расплакаться от собственного бессилия.

Но сильные, шершавые ладони Руслана мягко, без единого грубого нажима перехватили мои запястья. Одним плавным движением он развернул меня и снова усадил на скамью, опустившись перед моим коленом на одно колено.

— Повоевала — и будет, Света, — его низкий, бархатный голос звучал спокойно и обезоруживающе. — Дай я посмотрю.

Из внутреннего кармана кителя, которым я все еще была укутана, участковый достал компактную армейскую аптечку спецназа и тяжелую плоскую баночку темного стекла со старинной чеканной медной крышкой.

— Что это? — тихо спросила я, глядя, как уверенно и споро двигаются его крупные пальцы.

— Это дедовский бальзам пластунов, — негромко отозвался он. — Очищенный прополис, степной пчелиный воск, облепиховое масло и вытяжка из корней окопника. На Кавказе он нас из таких ожогов вытаскивал, где армейские мази бессильны были.

Тонкий серый лен моей рубашки местами присох к обожженному предплечью. Я инстинктивно дернула руку, готовясь содрать ткань вместе с кожей, но Руслан удержал мое предплечье. Из чехла аптечки блеснули изогнутые тупоконечные хирургические ножницы.

Холодный металл скользнул по горящей коже. Выверенным миллиметровым движением Руслан аккуратно рассек рукав вдоль шва, освобождая рану и не потревожив воспаленные багровые края ожога.

От внезапного прикосновения ночной прохлады к обнаженному телу меня заколотил озноб. Я судорожно втянула воздух сквозь зубы. Руслан замер. На секунду его пальцы застыли, и он тихо, с невероятной бережностью подул на рану своим теплым дыханием, остужая нестерпимое жжение. В этом нехитром, бесхитростном жесте было столько глубокого мужского сострадания, что к горлу подкатил горячий комок. Никто и никогда в жизни так обо мне не заботился.

Он открыл баночку. По прихожей поплыл густой смолистый аромат меда, лугового разнотравья и дикого воска. Зачерпнув прозрачный золотистый бальзам, Руслан стал легкими круговыми движениями наносить его на вспухшие водянистые волдыри.

Я инстинктивно вжалась спиной в стену, ожидая нового приступа боли. Но вместо огня по руке разлился глубокий, целительный ментолово-медовый холодок. Смолистый аромат напомнил отцовскую мастерскую. Я следила за руками Руслана, и паника понемногу отпускала.

Боль, тисками сдавливавшая виски, стала быстро отступать. Я почувствовала, как расслабляются плечи. Руслан был так близко, что я ощущала тепло его широкого тела и терпкий запах его кожи — полынный степной ветер, оружейное масло, чистое мыло и крепкий табак.

Чувствуя себя неловко из-за собственной беспомощности, я попыталась отшутиться:

— Стыдоба какая… Вся станица пожар тушит, а хозяйка раскисла из-за пустяковой ссадины. Казачки в старину ядра на лету ловили, а я…

Руслан замер, держа в руках стерильный бинт. Он медленно поднял голову и посмотрел мне прямо в глаза.

В его темных, глубоких глазах не было снисхождения. Там клокотала глухая, тяжелая ярость на тех ублюдков, что посмели поджечь конюшню, и одновременно плескалась такая бездонная, щемящая нежность, от которой перехватило дыхание.