Убийство в садовом домике

1

– Как дела? – спросил знакомый голос в трубке. – Все нормально? Тогда записывай! Звонила некая гражданка Фурман. Знакомая фамилия? Писатель был такой, Фурман… Или Фурманов?.. Не важно! Он про Чапаева книгу написал. Писатель давно умер, а гражданка Фурман Лидия Ильинична жива. Сегодня утром она пришла в свой садовый домик и обнаружила в нем мужа с пробитой головой. Суть уловил? У вас убийство. Сообщения по телетайпу от нас не дожидайся, считай, что информация подтвердилась. Немедленно высылай на место происшествия следственно-оперативную группу, и ждите остальных. На убийство все начальство съедется… Как вы найдете садовый домик?.. Логичный вопрос. Гражданка Фурман покажет, где ее убиенный муж лежит… Что, что?.. Откуда у нас информация об убийстве? Фурман сообщила. Она позвонила по «02» по телефону-автомату от гастронома «Рассвет»… Почему оттуда?.. Честно признайся, ты вчера горячительными напитками не злоупотреблял?.. Нет?.. А почему тогда сегодня дурацкие вопросы задаешь? Откуда гражданка Фурман должна была звонить, если ни в одном садоводческом товариществе телефона нет? Даже у сторожей в правлении нет… Записывай адрес, данные заявительницы и номер сообщения…

Дежурный по Кировскому РОВД положил трубку прямой связи с городским управлением, сделал пометку в рабочем журнале: «11 час. 50 мин. 22 апреля 1978 года. Убийство. Фурман».

Позевывая, в дежурную часть вошел водитель дежурного автомобиля, худощавый усатый мужчина лет сорока пяти. В силу возраста в райотделе к нему обращались не по имени, а по отчеству.

– Петрович! – не отрываясь от записей в журнале, сказал дежурный. – Собирайся, на убийство поедешь.

– Куда? – не проявляя ни малейшей заинтересованности, спросил водитель.

– В садоводческое товарищество «Огонек». Там некоего Фурмана топором по голове огрели.

– Фурмана? – все так же безразлично переспросил водитель. – Какого Фурмана? Друга Чапаева? Долго же он от белогвардейцев скрывался!..

Водитель, словно споткнувшись, замолчал на полуслове – до него дошло, куда придется ехать.

– Мать его! – взорвался от негодования Петрович. – Не могли этого Фурмана где-нибудь в городе завалить? Как я вглубь садов проеду? У меня же не танк Т-34, а обычный УАЗ, потрепанный, как после битвы на Курской дуге. У меня передний мост барахлит, еле переключается!

– Чего ты разошелся? – попытался остудить коллегу дежурный. – Там часть дороги гравием отсыпана…

– Каким гравием! – перебил дежурного Петрович. – Там гравийки – с гулькин нос! Сто метров от трассы отсыпку сделали, и все, привет! Дальше грунтовая дорога начинается. По ней сейчас только на вездеходе «Урал» можно проехать или на тракторе.

Дежурный не стал ввязываться в бессмысленную дискуссию о состоянии дорог в массиве садово-огороднических товариществ, поднял трубку прямой связи с начальником РОВД Симоновым, сообщил о происшествии. Выслушав указания Симонова, он нажал кнопку вызова следственно-оперативной группы. Звонок, наподобие школьного, пронзительно прозвучал в коридорах районного отдела милиции. Свободные от дежурства сотрудники вздрогнули от неожиданности и продолжили заниматься своими делами. К звуковому оповещению в РОВД еще не успели привыкнуть – звонки на этажах установили совсем недавно, не больше месяца назад.

Первым в дежурную часть спустился инспектор уголовного розыска Иван Абрамов, здоровенный молодой мужчина, бывший спортсмен. В райотделе за глаза его звали Дуболомом. За ним следом пришел эксперт-криминалист с дежурным чемоданчиком. Последней соизволила явиться следователь Татьяна Арефьева, манерная дама тридцати пяти лет. Узнав, что выезжать придется на убийство, она встала в позу.

– Никуда я не поеду! – заявила Арефьева. – Убийство – не моя подследственность. Пусть следователь прокуратуры на труп выезжает. Почитай закон, узнаешь, кто должен на убийство выезжать, а кто – нет.

– Арефьева! – повысил голос дежурный. – Ты мне здесь комедию не ломай! Если считаешь, что начальник РОВД законов не знает, то пойди к нему и скажи об этом, а я посмотрю, что от тебя потом останется. Шеф сегодня не в духе, так что с порога выдаст тебе по первое число… Пойдешь к нему или нет? Если нет, то садись и слушай. Вчера супруги Фурман договорились, что в субботу поедут на садовый участок, начнут прибирать там после зимы. Вечером супруги разругались. Муж психанул и уехал ночевать в загородный дом один. Утром жена поехала мириться и обнаружила его в садовом домике мертвым, с пробитой топором головой. Жена оказалась крепкой женщиной, в панику не впала, действовала разумно. Она нашла замок от входной двери, закрыла садовый домик и пошла в город к ближайшему телефону-автомату.

Абрамов посмотрел на карту района, висевшую на стене рядом с дежурным. От массива садовых товариществ до трамвайной линии, за которой начинались пятиэтажные кирпичные жилые дома, идти было километра два с половиной, не меньше.

– После звонка дежурный по городскому УВД направил находившийся поблизости к месту происшествия экипаж ГАИ. Сотрудники Госавтоинспекции подобрали заявительницу, подтвердили ее сообщение и доставили гражданку Фурман к городской прокуратуре. Даю вам три минуты на сборы, и в путь! Вначале в прокуратуру, заберете следователя и заявительницу, потом в сады, на место происшествия!

Водитель скептически посмотрел на модные демисезонные сапожки Арефьевой и сказал:

– Таня! Ты бы обувь поменяла. В садах сейчас грязь непролазная. Всю ночь дождь шел!

– Вот еще! – фыркнула следователь. – Я из машины выходить не собираюсь. Если кого-то надо будет допросить, то ко мне приведете.

Абрамов забрал в кабинете дежурную папку с бланками допросов, вышел во двор, посмотрел на небо. Тяжелые дождевые тучи медленно плыли над крышами близлежащих домов. Было сыро. По всему двору райотдела сверкали лужи. Клумба, недавно освободившаяся от снега, была настолько пропитана водой, что из земли можно было лепить фигурки, как из глины или из снега.

Узнав об убийстве, начальник РОВД принял решение усилить следственно-оперативную группу сотрудниками уголовного розыска. По его указанию в садоводческое товарищество выехали начальник ОУР Сергей Агафонов и инспектор Альберт Кейль, самый опытный сыщик в отделе. Спустившись в дежурную часть, Агафонов уточнил обстоятельства происшествия, посмотрел на доску объявлений и увидел плакат «Встретим 108-ю годовщину со дня рождения В. И. Ленина ударным трудом и перевыполнением плана!» Плакат был предназначен для агитационной работы на предприятиях, так как на нем были изображены рабочий с огромным молотом и женщина в косынке и с гаечным ключом в левой руке. Для милиции такой плакат не подходил, но других Агитпроп к праздничной дате не выпустил, вот и пришлось замполиту отдела довольствоваться тем, что есть. Вернее, тем, что дали в политуправлении областного УВД.

– Раскроешь преступление, тебе замполит премию выпишет, – сказал дежурный. – Прикинь: день рождения Ленина, раскрытое убийство – это же праздник души! Будет о чем рапортовать начальству.

– Я и без праздников убийства раскрываю, – тоном, не скрывающим неприязнь ко всякой показухе, ответил Агафонов и поехал на происшествие.

В дежурном автомобиле УАЗ, за форму кузова прозванном «буханкой», Агафонов по праву старшего сел на переднее кресло, рядом с водителем. Здоровяк Абрамов с трудом разместился в самом конце салона, у задних дверей. Арефьевой досталось место рядом с ним. Всю дорогу Иван вынужден был вдыхать запах ее духов «Красная Москва».

«Лучше бы от нее перегаром несло, – подумал Иван. – Советской женщине духи ни к чему. От нее должен исходить природный чистый запах, а не смесь какой-то химии с цветами».

В мичуринском садоводческом товариществе «Огонек» никаких садов не было, так же как их не было нигде в Сибири. Климат не тот! Единственным плодовым деревом были яблони-ранетки, которые давали урожай яблочек – мелких и кислых, по вкусовым качествам не годившихся ни в компот, ни на варенье. Яблони-ранетки садоводы высаживали в декоративных целях, чтобы радовали глаз красивыми цветочками по весне. Плоды с ранеток не собирали, и они, опав осенью, оставались на земле до начала полевых работ, когда их вкапывали в почву в качестве удобрения. Вторым условно плодовым деревом в садоводческих товариществах была черемуха. Ее сажали в единственном экземпляре рядом с домом: считалось, что запах черемухи отгоняет комаров. Некоторые садоводы перекручивали ягоды черемухи вместе с косточками на варенье. Спелые ягоды черемухи заменяли садоводам аптечные лекарства от расстройства пищеварения. При полевых работах помыть руки не всегда удавалось, так что в случае диареи черемуха была незаменимым средством. Больше плодовых деревьев в сибирских «садах» не было. Название «мичуринский сад» пришло в Сибирь из Центральной и Южной России, где плодоносили вишни, яблони и груши. В Сибири словосочетание «мичуринские сады» стало синонимом огородов, разбитых на трех или шести сотках вокруг больших и малых городов. Добраться до своего участка было еще тем приключением! Каждую весну, навьючив на себя поклажу, садоводы выдвигались к заветному клочку земли. В переполненном общественном транспорте они добирались до ближайшей остановки и дальше пешком по пыльным грунтовым дорогам или по непролазной грязи несколько километров брели на участок. От садоводческого товарищества «Огонек» до трамвайной линии грунтовая дорога шла через пустырь. В дождливое время года движение автотранспорта по ней прекращалось. По размытой дороге могли передвигаться только люди или военные грузовики из расположенной неподалеку учебной части войск ПВО. Абрамов, рассматривая карту района, представил, как некая женщина прошла три километра по непролазной грязи в сады, а потом еще столько же – обратно, к ближайшему телефону.

«Дежурный метко сказал: „Крепкая женщина!“ – подумал Абрамов. – Моя супруга шесть с лишним километров не осилила бы. Располнела, разленилась. Посреди дороги бы упала и стала бы звать на помощь. А эта Фурман сама весь путь прошла и до милиции дозвонилась. Интересно, как она выглядит?»

Лидия Ильинична Фурман оказалась полноватой женщиной средних лет, невысокого роста, без косметики на лице. Вела она себя замкнуто. На расспросы следователя отвечала с небольшой задержкой, но не потому, что обдумывала ответ, а потому, что первоначальный шок у нее стал проходить и она начинала приближаться к неконтролируемому состоянию, которое могло вылиться либо в истерику, либо в полный ступор, из которого без помощи врача не выйти.

В салоне УАЗа было тесно. Арефьева, сама не желая того, прижалась бедром к ноге Абрамова. Иван, чтобы выйти из неловкого положения, закрыл глаза и притворился спящим. Арефьеву он презирал и считал падшей женщиной, которой не место в милиции. Следователь была сама виновата, что потеряла в глазах коллеги всякое уважение.

Прошлым летом было душно, даже ночь не приносила облегчения. Абрамов и Арефьева дежурили в одной следственно-оперативной группе. Ночью следователь позвала Ивана попить чай. Обстановка в районе была спокойной, выездов до утра не предвиделось, и Абрамов согласился. Арефьева, немного отпив из чашки, расстегнула пуговички на форменной рубашке так, что стал виден краешек бюстгальтера. Иван с удивлением посмотрел на коллегу.

– Жарко, – томным голосом пояснила Арефьева и кончиком языка эротично провела по верхней губе. – Тебе не жарко, Ваня?

– Нет! – отрезал Абрамов и вышел прочь.

С тех пор он и Арефьева на дух не переносили друг друга, хотя на людях вели себя подчеркнуто корректно, язвительных выпадов не допускали. Абрамов после этого случая много раз задумывался: чем именно хотела заняться Арефьева глухой ночью? Кровати или раскладушки в ее кабинете не было. Спрашивается, тогда как? Иван до женитьбы опыта интимной жизни не имел, а женившись, сексуальную жизнь не разнообразил, считая отклонение от предписанных канонов развратом. Супруга его придерживалась такого же мнения, а Арефьева, видать, перепробовала все, что только можно. Куда только ее муж смотрит! Или он сам такой же?

– Ну все! – весело воскликнул Петрович. – Теперь держитесь, любезнейшие! Асфальт закончился. Попрем по бездорожью!

В подтверждение его слов автомобиль занесло на скользкой дороге. Арефьева завалилась на Ивана, чтобы не слететь с узкого сиденья, оперлась ладонью на его бедро. Ладонь у нее была теплой, а ногти – коротко подстриженными. С длинными ногтями на механической печатной машинке работать невозможно.

2

Массив мичуринских садов на окраине Кировского района был шириной три километра вдоль дороги, отделяющей начало садов от пустыря. В глубину он простирался на два-четыре километра, в зависимости от рельефа местности. Садовые участки были от трех до шести соток, как правило прямоугольной формы. На главную дорогу участки выходили узкой стороной, длиной от восьми до двенадцати метров. На этом пространстве, поближе к дороге, располагались садовые домики. Со стороны пустыря строения, стоящие вплотную друг к другу, создавали впечатление целого района города, отведенного под частный сектор. Постоянных жителей в этой «деревне» было немного: сторожа, проживавшие в правлении в зимнее время, да несколько чудиков, уединившихся от цивилизации в паре шагов от нее.

Необходимыми признаками государства являются занимаемая им территория и население, проживающее на ней. Если одного из признаков нет, то ни о каком государственном образовании не может быть и речи. Область в СССР или штат в США – это государство в миниатюре. У области нет своего независимого от центра правительства, зато есть территория и население. Исходя из численности населения формируется штат органа внутренних дел, обслуживающего данную территорию. Каким бы огромным ни был массив мичуринских садов в Кировском районе областного центра, штатного участкового инспектора милиции для него предусмотрено не было, так как постоянное население отсутствовало. Даже летом, когда в сады на выходные приезжали тысячи горожан, руководство городской и районной милиции не выделяло специального сотрудника, который бы занимался разбором происшествий и жалоб.

– Кто у нас обслуживает эту территорию? – спросил начальник ОУР.

– Раньше сады у Носика были, теперь, после перераспределения обязанностей, их или Анисимову отдали, или еще кому-то подсунули, – ответил всезнающий Петрович. – Зимой сюда только на лыжах можно пройти, а у нас участковые – еще те спортсмены! Их на лыжи под страхом смертной казни не поставишь. Отрастили животы – смотреть противно.

В тесноте салона Иван не мог пошевелиться и был вынужден смотреть в окно напротив. По пустырю растянувшейся от трамвайной линии колонной, словно караван африканских невольников, шли люди, навьюченные сумками, бидонами и рюкзаками за спиной.

– С трамвая идут, – сказала, ни к кому не обращаясь, Фурман. – Раз в полчаса трамвай приходит. Весной все на себе тащить приходится. Магазинов-то в садах нет. За любой мелочью надо в город выбираться.

По безразличному тону женщины Кейль понял, что она близка к осознанию произошедшей с ней беды и сейчас говорит первое, что пришло на ум, – так мозг человека в стрессовой ситуации пытается сохранить контроль над сознанием.

«Надо поддержать ее», – решил инспектор.

– Как у вас с электричеством? Перебоев нет? – спросил он.

– В наше товарищество свет провели всего два года назад. До этого керосиновой лампой по вечерам домик освещали. Еду вначале на керогазе готовили, потом газовую плитку купили. Одного баллона почти на месяц хватало, если муж в отпуске в саду не жил. Он каждое лето туда с сыном перебирался, а я только на выходные приезжала.

– Как с водой? – продолжил расспросы Кейль. – У моих знакомых воду по графику дают. Не успел полить – все засохнет.

– У нас воду тоже по графику дают, утром или вечером. Если не успеваем огород полить, то за водой приходится на ручей идти. У нас прямо за забором ручей протекает. Пить из него, конечно же, нельзя, а для поливки вода годится.

– Знаю я этот ручей! – не отрываясь от дороги, сказал Петрович. – Говорят, в конце пятидесятых годов после обильных снегопадов овраг, где течет ручей, размыло и на поверхность выступили трупы. Много трупов. Штабелями лежали. В этом овраге в сталинские времена врагов народа расстреливали.

Рассказ водителя был интригующим, но к действительности никакого отношения не имел. Согласно городским легендам, массовые захоронения обнаруживались во многих местах, что, конечно, было неправдой. Во времена сталинских репрессий врагов народа расстреливали тысячами, но не в оврагах на окраине города, а на стрелковом полигоне, тщательно охраняемом войсками НКВД. Трупы врагов сбрасывали в безымянные братские могилы, над которыми не устанавливали никаких опознавательных знаков. После войны полигон ликвидировали, и где сейчас находятся могилы, показать не смог бы никто. Все кустарником да полынью заросло.

Примерно через километр пути Петрович свернул на дорогу, уходящую вглубь садов, и через пять минут остановился на пригорке. Дальше размытая дорога спускалась в неглубокий лог, по дну которого тек ручей. Мостика для транспорта через ручей не было.

– Я вниз не поеду! – твердо сказал Петрович. – Если я спущусь, то назад меня всем колхозом вытягивать придется.

– Ладно, оставайся здесь! – усмехнулся Агафонов.

УАЗ остановился на перекрестке грунтовой автомобильной дороги и пересекающей ее пешеходной аллеи, отделяющей участки одного садоводческого общества от другого. Арефьева осталась в автомобиле, остальные пассажиры гуськом, стараясь не поскользнуться на размытой дороге, двинулись вниз по склону. Водитель из любопытства пошел с ними. Фурман шла первой, по пути рассказывая о соседях.

– Справа Масловы живут. Слева – Безуглов. Непутевый мужик. Выпить любит. За его забором – наш сад. За ним – участок Евдокимова.

– Сколько у вас соток? – спросил Кейль.

– Когда покупали, было три. Потом муж добавил немного от дороги. С нее все равно толку нет, машины не ходят. Потом еще часть пустыря у ручья огородил. Сколько сейчас земли, я точно не знаю, соток пять, наверное. Я мужу говорила: «Давай вызовем землемера и переоформим участок на новую площадь». Но он все откладывал и откладывал. Платим мы за три сотки, а если заново замерить, то больше получится.

На участке Масловых две женщины лет сорока в синих растянутых трико из синтетического волокна граблями убирали прошлогоднюю траву. От Кейля не ускользнуло, что обе женщины украдкой зоркими взглядами оценили делегацию, направляющуюся к соседям, но подходить к забору не стали, словно их это не касалось.

«В таком захолустье наша компания смотрится как отряд рыцарей-крестоносцев, заблудившийся во времени и пространстве. Дуболом, Петрович и эксперт в милицейской форме, а женщины демонстративно пожухлую траву в кучу сгребают. Странно это, очень странно! Фурман об убийстве никому не говорила, а они… Где природное женское любопытство? Где элементарная вежливость? Могли бы подойти к забору, поздороваться. Спросить, что случилось, не нужна ли какая помощь».

Садовый участок Фурманов был шириной около десяти метров. В верхней его части хозяева построили шлакозаливной домик три на четыре метра. На втором этаже была крытая шифером мансарда с окном, выходившим на дорогу. Как пояснила Фурман, после первого этапа строительства, занявшего почти два года, ее муж пристроил к домику веранду, мансарду продлил на всю длину дома. В прошлом году со стороны огорода ныне покойный садовод построил открытую летнюю веранду, на которой пили чай. В домике было два окна. Изначально в шлакозаливной коробке было встроено одно оконце, закрывающееся ставней. Помещение получилось темным и сырым. Чтобы добавить света, хозяин прорубил новое большое окно с видом на дорогу. Это окно закрывалось двухстворчатыми ставнями, обитыми жестью. Отапливался домик печкой-буржуйкой с прямоточной вытяжной железной трубой. С наступлением осени такая печь ни обогреть шлакозаливную коробку, ни просушить ее не могла: тепло по прямоточной трубе буквально вылетало наружу, оставляя под колосниками гору золы от угля или дров.

«Здесь соток шесть, не меньше, – прикинул Иван. – У моей матери огород примерно в три раза больше, а у нее усадьба почти двадцать соток».

Фурман открыла навесной замок и осталась снаружи, на летней веранде. Кейль обернулся. Масловы спустились по огороду вниз, чтобы через забор наблюдать за действиями сотрудников милиции. С другой стороны участка Фурманов, через два ряда заборов, работал мужчина в черных рабочих штанах и поношенной осенней куртке, делая вид, что собирает на участке мусор. Больше любопытствующих в округе не было.

– Иди первым! – подтолкнул в спину эксперта Агафонов.

Иван вошел в домик минут через пять, когда эксперт уже сфотографировал следы обуви на полу. Прямо перед ним за столом у окна сидел мужчина лет пятидесяти. Стол был поставлен к окну торцевой частью, чтобы за ним могли сесть минимум пять человек. На столе были остатки закуски, две стопки, початая бутылка водки «Пшеничная», двухлитровая банка с водой и пепельница с несколькими окурками сигарет «Астра». Печь в углу комнаты давно прогорела, в помещении было холодно и сыро, как на улице. На кровати у окна, выходившего на дорогу, лежали старый матрац и сложенное в несколько раз шерстяное одеяло.

– Значит, дело было так! – сказал Кейль, бегло осмотрев место происшествия. – Хозяин в момент удара лежал грудью на столе лицом вниз, на сложенных перед собой руках. Перед тем как лечь, он отодвинул от себя тарелку с квашеной капустой и банку с водой. Значит, на стол он лег еще в сознании, похоже, сильно пьяный. Убийца вошел в комнату, взял топор у печки и со всего размаху врезал ему обухом по макушке. Мозги наружу, весь стол в крови. Похоже, смерть наступила мгновенно. Кровь не размазана по столешнице. Значит, он после удара уже не двигался.

– Вы подходили к трупу? – спросил у потерпевшей Агафонов. – Как вы догадались, что он мертв?

– Дверь была незапертой. Я с веранды позвала его, вошла, а там…

Фурман всхлипнула и сразу же, без перехода, завыла так, что у мужчин кровь в жилах застыла. В это время по дороге вдоль забора Фурманов шли первые садоводы с трамвая. Услышав душераздирающий вой, они притормозили, но Петрович отогнал их:

– Идите, граждане! Здесь ничего интересного нет.

Кейль прикрыл дверь на веранду и злобно вполголоса спросил начальника:

– Что ты к ней с идиотскими расспросами лезешь? Весь стол в крови, в голове у покойника дыра, а ты спрашиваешь, как она поняла, что мужу череп проломили? Теперь все, хана! Без медиков мы ее из истерики не выведем. До сего момента она действовала на автомате, а теперь будет выть, пока ее транквилизаторами не успокоят.

Агафонов ничего не ответил, вышел наружу.

– Петрович! – позвал он. – Вызови по рации «Скорую помощь».

– Какая «Скорая»! – запротестовал водитель. – Ты на дорогу посмотри! Здесь ни один рафик не проедет, а ты: «Скорая», «Скорая»!

– Иди вызывай! – прикрикнул на него Агафонов. – Если «Скорая» не сможет проехать, то ты поедешь врачей встречать. Не дай бог она умом тронется! Со стрессом шутки плохи.

Петрович матерно выругался и пошел выполнять приказ. Не успел он дойти до автомобиля, как на летней веранде появилась одна из женщин с участка Масловых. С собой у нее был чемоданчик с красным крестом на боку.

– Что случилось? – встревоженно спросила она. – Лида, что с тобой?

Женщина заглянула в комнату, увидела труп за столом, смертельно побледнела, но самообладание сохранила.

Под пристальными взглядами сотрудников милиции она вынула из чемоданчика шприц, сломала головку у ампулы и сделала беспрерывно воющей Фурман укол в руку. Потерпевшая всхлипнула и постепенно затихла. Абрамов принес из комнаты стул, усадил Фурман в углу веранды.

– Спасибо за помощь! – поблагодарил женщину Агафонов. – Вы, собственно говоря, кто?

– Я соседка, Маслова Зоя Петровна. Мой садовый участок находится через дорогу.

– Вы всегда с собой носите медицинский чемоданчик?

– Когда еду в сад, то всегда. Здесь медпункта в округе нет. Случись что, первую помощь оказать некому будет.

– Вы врач?

– Медсестра хирургического отделения областной больницы.

«Что-то для медсестры хирургического отделения она странно на труп отреагировала. Чуть в обморок не упала», – подумал Кейль, но промолчал.

– На какое время гражданка Фурман успокоилась? – спросил Агафонов.

– На полчаса, не больше. Вызывайте «Скорую помощь». У меня успокоительного одна ампула была.

– Уже вызвали.

Начальник ОУР многозначительно посмотрел на Кейля.