Тайны Петроградки

Санкт-Петербург.

Наши дни.

Роскошные пионы ярким букетом рассыпались по сырой деревянной скамье. Капли дождя, застывшие в длинных лепестках, завораживающе сияли на солнце. Июнь. Месяц пионов и клубники. Ароматная ягода стояла тут же, на краю скамьи в плетеной берестяной корзине. Умытая дождем, она выглядела сияющей и источала характерный аромат лета. Неторопливо шагали к скамье ноги, в ярко-желтых резиновых сапогах с нарисованными по бокам голенищ алыми мухоморами. Старческие руки аккуратно брали ветки пионов и садовыми ножницами отсекали плотные стебли. — Красота какая!!!! Божественные кусты в этом году! Белые, розовые, лимонные! Прелесть! — послышался мягкий грудной голос.

Стебли тихо падали в подставленное ведро, а составленная композиция, послушно отправлялась в керамическую вазу. Закончив с цветами, пожилая женщина выпрямилась, потянула руки вверх и подставила на несколько секунд лицо солнцу. Собрав в охапку корзину и вазу, она неспешно отправилась в сторону небольшого домика, выкрашенного в ярко-голубой цвет. Этот дом был самым приметным, и каждый кто въезжал на территорию посёлка, непременно обращал на него внимание.

Хозяйка его, Светлана Вениаминовна Морокова заслуженно пользовалась большим уважением. Почетный преподаватель главного университета города, доцент кафедры регионоведения исторического факультета, она была едва ли не самым важным человеком в округе. Любой вопрос: будь то бытовые проблемы с отводом воды, или же консультация по вопросам архитектурного облика Санкт-Петербурга — всё решалось через неё. Выйдя на заслуженный отдых, Светлана Вениаминовна организовала пешие экскурсии по Северной столице и с упоением рассказывала туристам о каждом уголке любимого города. Но одна традиция оставалась неизменной — каждый июнь она жила уединенно на даче и, любовалась цветением пионов. С этими цветами у нее были связаны особые чувства томной ностальгии. В далекие семидесятые годы, студентка Света влюбилась в молодого и амбициозного юношу по имени Антон. Однажды, в ее девятнадцатый день рождения, морозным зимним днем Антон возник на пороге дома Светы с охапкой… пионов!!! В тот момент девушка окончательно поняла, что это именно тот человек, который станет ее мужем. Спустя пару лет они поженились, в семье появилось двое детей, а любовь их с годами крепла все сильнее. Антон и Светлана сделали успешную карьеру, добились признания в профессиональной сфере, и казалось бы могли жить долго и счастливо, умерев в один день. Но… зачастую в сценарий жизни вписывается случай, который коренным образом меняет ход судьбы. В то предрассветное утро Светлана проснулась от нестерпимого удушья. Она физически ощущала на своей шее чьи- то стальные пальцы, которые вцепились в ее артерии и пережимали их с бешеной силой. Она присела на кровати, закашлялась и потерла шею руками. Наваждение повторилось, и страх проник в сердце с удвоенной силой. Место рядом с ней пустовало. Ранним утром муж ушел на рыбалку и обещал прийти к завтраку. Время шло, но Антона всё не было. Позже стало известно, что на воде произошел несчастный случай и ее супруг погиб. Врачи зафиксировали смерть в районе семи утра, в то самое время, когда Светлана мучаясь от удушья, с ужасом понимала, что происходит нечто страшное. После смерти любимого, Светлана Вениаминовна посвятила свою жизнь детям и науке. Старшая Марьяна, выросла достойной заменой родителям. Старший преподаватель университета, она кропотливо изучала историю Ленинградской области, и писала кандидатскую диссертацию. Обладая пытливым умом, она обожала тайны и загадки истории. Станислав же окончил факультет юриспруденции и успешно трудился на поприще продажи недвижимости. Он мог часами рассказывать потенциальным покупателям о доходных домах Петроградской стороны, добавляя щепотку тайн и мистицизма, связанных с теми местами. Дети выросли диаметрально разными личностями. Станислав с детства рос болезненным и капризным ребёнком, в то время как Марьяна отличалась бойким нравом и любопытностью. Светлана Вениаминовна с любовью смотрела на них и каждый раз непременно отмечала, как часть ее мужа отражалась в них.

Последний букет был оформлен, и теперь композиция утопала в высокой керамической вазе. Светлана Вениаминовна отошла на шаг назад и, залюбовалась видом, который ей открылся. Большой круглый стол, установленный на открытой террасе был достоин кисти мастера. Голубая скатерть устилала конструкцию из коричневого дуба, в центре стояла ваза с розово-белыми пионами, чайные пары из фарфора расположились по углам стола. Завершающим мазком мастера было блюдо с садовой клубникой и яблочный пирог, заботливо выложенный на плоскую тарелку со стеклянной крышкой. Тихий шелест гравия оповещал о прибытии самого дорогого гостя. Белый «Haval» остановился около дома с резными голубыми ставнями. Из открывающейся двери автомобиля показалась нога в ярко-желтых резиновых сапогах с нарисованными по бокам голенищ, алыми мухоморами, а затем и сама гостья. Высокая, статная, с короткими рыжими волосами, и жгуче- зелеными глазами под тон кофты, перед матерью предстала Марьяна Красовская. Старшему преподавателю исторического факультета было тридцать шесть лет. Лицо её сохраняло свежесть раннего утра, стройная фигура не выдавала в ней возраста более тридцати, а жизнерадостный нрав невозможно было скрыть: блеском в глазах Марьяна заражала всех вокруг.

— Марьяша, здравствуй! — всплеснула руками Светлана Вениаминовна. — Как дорога? Не сильно размыло после дождя?

— Да ничего, мам, — улыбнулась Марьяна. — Кое-где лужи, конечно, стояли, но «Хавал» всё выдержал. Зато посмотри, что я тебе привезла! — Она протянула матери небольшой сверток в крафтовой бумаге, перетянутый бечевкой. — Помнишь, ты говорила, что в саду не хватает какого-то особого оттенка? Я в одном питомнике увидела пион редкого сорта — бутоны почти сиреневые, как рассветный туман. Решила, что ему у тебя самое место.

Светлана Вениаминовна бережно приняла подарок, ее пальцы чуть дрогнули, коснувшись бумаги.

— Сиреневый… — тихо повторила она, и в глазах мелькнуло что-то далекое, словно отголосок из прошлого. — Папа когда-то мечтал, чтобы у нас в саду был пион такого оттенка… Говорил, что это цвет тишины перед рассветом — самый честный цвет на свете.

Марьяна мягко коснулась ее плеча:

— Значит, теперь будет. Давай я помогу его посадить? А потом посидим на террасе, попьем чаю с твоим пирогом… Я так соскучилась по этому месту, по запаху дождя и цветов, по тому, как время тут замирает.

Светлана Вениаминовна кивнула, смаргивая внезапную влагу, и вдруг рассмеялась легким, почти девичьим смехом:

— Ну что ты, родная, стоишь? Проходи скорее, а то пирог остынет. Да и клубника такая сладкая — прямо с грядки! Рассказывай все: про диссертацию, про новые маршруты. А пион мы посадим рядом с тем кустом, где белые — пусть будет как продолжение истории.

И они, обнявшись, шагнули к террасе, где на голубой скатерти поблескивали фарфоровые чашки, а в высокой вазе гордо стояли розово-белые пионы. Молчаливые свидетели долгих лет, полных любви, потерь и тихой, упрямой надежды.

— М-м-м, твой фирменный яблочный пирог, — протянула Марьяна красивым грудным голосом, — запах детства, из нашей квартиры на Гороховой. Я помню, что каждое воскресное утро начиналось именно с его аромата.

— Это наш семейный рецепт. Жаль, что ты не тяготеешь к кулинарии, иначе я бы раскрыла тебе все тайны приготовления блюд, — подметила Светлана Вениаминовна, разливая кипяток по чашкам.

— Ты права, кулинария меня мало интересует. Я больше люблю историю, искусство и гончарное дело. Так скажем, тяготею к питанию души, но и тело полакомить я не против.

Они расселись по разным углам стола, друг напротив друга, и синхронно обхватили чашки руками.

— Расскажи, как дела в университете? Экзамены прошли, впереди приёмная комиссия. Много ли желающих изучать историю родного края?

— В этом году конкурс относительно небольшой: пять человек на место. Но и за него тоже предстоит борьба. Абитуриенты волнуются, преподаватели строги, в целом все как обычно. Эта история повторяется из года в год, но самый интересный этап начинается осенью, когда еще вчерашние школьники приходят в аудиторию и считают себя очень взрослыми. Люблю первокурсников! Они такие открытые, любопытные, искренние. В них еще есть желание учиться, спорить, выяснять, кто круче задаст вопрос преподавателю. Они, как птенцы, выброшенные на обочину, тыкаются носами в книги в преддверии первого зачета, — Марьяна засмеялась, вспоминая свой самый первый курс в качестве преподавателя.

— Что же Анфиса? Она решила, кем станет во взрослой жизни?

Марьяна ласково улыбнулась при упоминании имени дочери. Анфиса Красовская была типичным тинейджером, выросшей на современных гаджетах и навязываемой культуре. Ее страстью был Восток, аниме и мечта о татуировке дракона во всю спину. Марьяна терпеливо объясняла дочери, что подобные рисунки не красят будущую женщину, но ребенок упрямо стоял на своем. Мать терпеливо вздыхала и ждала наступления момента, когда это влечение пройдет само собой.

— Анфиса хочет стать востоковедом. Выучить японский язык, переехать в Токио и каждый год любоваться цветением сакуры.

— Значит, ничего не изменилось, — подметила Светлана Вениаминовна. — Молодец девочка, мне нравится ее упорство, она достойная замена нам.

— Не то слово! Упорная и порой вредная! Вся в отца, однозначно.

— Миша был достойным кандидатом на роль отца. Ты же знаешь, как я к нему отношусь, — Светлана Вениаминовна лукаво прищурилась и посмотрела на дочь. Марьяна прекрасно знала этот взгляд и уже предвкушала следующую фразу матери. — Может быть, ты все-таки подумаешь получше? Зачем зря время терять? Жизнь так коротка, а все мы люди и часто теряем контроль над собой из-за вспыхнувших мимолетных эмоций!

Михаил Красовский — бывший муж Марьяны. Их роман начинался стремительно и, как зачастую бывает, столь же быстро и завершился. Они познакомились на студенческой вечеринке и влюбились друг в друга с первого взгляда. Михаил был другом ее однокурсника и слыл в компании большим ловеласом. Марьяна ничего и слышать об этом не хотела и была слишком уверена в себе. Они поженились, будучи студентами, вскоре родилась дочь. Михаил быстро продвинулся по карьерной лестнице и занял свое место под солнцем. Как бы банально это ни звучало, но Марьяна узнала о его измене случайно. Гордыня и злость руководили ею во время бракоразводного процесса. Они изо всех сил старались сохранить здоровые отношения ради дочери, и, судя по постоянному присутствию Михаила в жизни Анфисы, им это удалось. После развода они оба не обрели семейного счастья и просто оставались родителями своего единственного ребенка. Светлана Вениаминовна не теряла надежды, что они вновь будут вместе и заживут как прежде, но гордая Марьяна ничего и слышать об этом не хотела.

— Мам! Эта тема давно закрыта. Я не хочу и не буду прощать предательство.

— Гордыня — грех! — не отступала мать.

— Смею напомнить, что блуд — тоже! Мы оба живем во грехе, настанет час — и расплатимся сполна! — Марьяна сладко зевнула и потянувшись прошла в дом.

Светлана Вениаминовна тяжело вздохнула ей вслед и, накрыв пирог крышкой, проследовала за дочерью.

Санкт-Петербург

1913 г.

Петербургская сторона

Стоявший в отдалении дом на Каменноостровском проспекте был незаметен со стороны прилегающей дороги. Огромные кованые ворота надежно скрывали его от любопытных глаз. Здание, выстроенное в стиле северного модерна, впечатляло заезжих провинциалов масштабом и роскошью. Гости города в буквальном смысле открывали рты, лицезрев очередной шедевр архитектуры.

Каждое утро старый дворник Порфирий Игнатиев исправно отворял ворота и принимался за дело. Он усердно вычищал листья с подъездных дорожек, обильно поливал клумбы с гортензиями и розами и только затем принимался за уборку парадных. Порфирий Игнатиев жил здесь же, в небольшом подсобном помещении — иными словами, дворницкой — и знал о доме и его обитателях практически все. Он не слыл болтуном и чужих секретов не выдавал. Один взгляд его огромных глаз из-под кустистых бровей осекал любого, желающего задать хоть один неудобный вопрос.

Ранним июльским утром, едва забрезжил рассвет на востоке, Порфирий Игнатиев распахнул дверь дворницкой и, огладив рукой белоснежный фартук, надетый поверх широкой рубахи и серых штанов, вышел во двор. День обещал быть жарким, а точнее — нестерпимо душным. Взяв в руки метлу, он отправился в сторону главной парадной. Подойдя ближе, он близоруко сощурился и наклонился. Около двери лежал бумажный сверток, перевязанный тугим шпагатом. Воровато оглядевшись по сторонам, он поднял его и недоверчиво покрутил в разные стороны. Любопытство взяло верх, и дворник медленно потянул за веревку. Внутри оказалась тряпичная кукла, сшитая неумелыми стежками из разноцветных лоскутов. Порфирий поморщился и, завязав сверток, спрятал его за пазуху, намереваясь тут же сжечь в печи. Подметя территорию, он отправился за жестяным ведром и, наполнив его водой, подошел к клумбе. Было около шести утра, когда со стороны проспекта послышался одинокий стук каблуков по мостовой. Дворник насторожился и повернул голову в сторону раздающегося звука. Вскоре около приоткрытых ворот дома появился юноша, от роду лет двадцати двух.

Он был одет в щегольский фрак черного цвета, под ним виднелась рубаха, ворот которой был прихвачен массивной синей брошью; голову покрывал цилиндр, а руки были облачены в черные перчатки и опирались на трость с набалдашником в виде царской короны. Один глаз незнакомца был скрыт под темной атласной повязкой, отчего весь образ его казался демоническим. Порфирий несказанно удивился второй раз за утро, и выражение его лица стало чуть придурковатым. Незнакомец толкнул ворота и самоуверенной походкой прошел во двор. Подойдя к старику, он остановился и пронзительно посмотрел на него. Дворник отшатнулся и крепче ухватился за метлу. Казалось, юноша не заметил его реакции. Он всматривался в окна на четвертом этаже, периодически сжимая трость то в одной руке, то в другой. Порфирий замер, чувствуя, как по спине пробежал неприятный холодок. Незнакомец выглядел как персонаж из дурного сна. Когда гость, опираясь на трость с увенчанным короной набалдашником, вошел во двор, дворник невольно приоткрыл рот. Порфирий, привыкший к тихой жизни, почувствовал, как метла в его руках стала единственной опорой в этом пошатнувшемся мире.

— Вы кого-то ищете в столь ранний час? — голос старика прозвучал хрипло, будто он только что очнулся от долгого оцепенения.

— Баронесса фон Збрах здесь живёт? — ответил незнакомец. Его голос — тонкий, почти девичий — совершенно не вязался с суровым обликом и властной осанкой.

Порфирий поморщился. От этого человека веяло чем-то чужим, тревожным.

— Здесь, — буркнул он, стараясь не смотреть в единственный живой глаз собеседника. — Половина города знает, где она живет. Вы что, нездешний?

— Нездешний, — эхом отозвался гость, не сводя взгляда с окон четвертого этажа. — У них сегодня именины-с, верно? Много ли будет гостей?

Дворник попятился, чувствуя непреодолимое желание оказаться как можно дальше от этого странного визитера.

— Понятия не имею, — пробормотал он, сжимая черенок метлы до побелевших костяшек.

Но незнакомец вдруг подался вперед, сокращая дистанцию до минимума. Порфирия обдало ледяным дыханием, от которого пахнуло сырой землей и затхлостью склепа.

— Ты все знаешь, Порфирий, — прошипел гость, и в этом шепоте слышалось недоброе торжество. — И я все знаю. Скоро все изменится! И для барона, и для всей страны. Празднуют триста лет Дома Романовых?!! Пусть празднуют, но скоро все рухнет! Старец уже ступил на эту землю, и время их вышло.

Незнакомец отошел и засмеялся мерзким приторным голоском, обнажая ряд белоснежных и ровных зубов.

— Сумасшедший! — пробормотал старик и набожно перекрестился.

— Не поможет! — все так же мерзко хихикая, продолжал мужчина. — И не смей сжигать куклу! Она не твоя!

На этих словах он резко развернулся и стал стремительно удаляться от испуганного Порфирия. Старик немощно моргал глазами, пытаясь избавиться от наваждения. Ему казалось, что мерзкий человек удаляется от него, не касаясь ногами земли.

Пелагея Павловна с самого утра готовилась к важному событию. Начищенная до блеска посуда сиротливо ожидала своего часа, выпотрошенные куропатки лежали тут же на краю стола.

Поставив на поднос кофейник, кухарка величественно проплыла в гостиную. Пелагея Павловна служила в доме барона фон Збрах почти четверть века и по праву считалась членом семьи. Не обзаведясь ни мужем, ни потомством, она всю жизнь посвятила этим людям, самозабвенно любя каждого из них.

Просторная гостиная была залита полуденным светом. Высокие окна были отворены настежь, отчего легкий гул города доносился в комнату. В углу на туалетном столике стоял патефон и приглушенно играл ненавязчивую мелодию. Наталья Константиновна вышивала очередную подушку, Владимир Николаевич сидел поодаль, положив ногу на ногу, и с интересом читал утреннюю газету.

— Ваш утренний кофий, господа! — возвестила кухарка и поставила поднос на столик.

— Благодарю! — отозвалась баронесса. — Пелагея, гости прибудут к четырем, дичь можно подавать в половине седьмого.

— Как прикажете, Наталья Константиновна.

Пелагея откланялась и быстро покинула гостиную. Едва войдя в кухню, она услышала стук с черного входа. Отворив дверь, она увидела на пороге испуганного дворника, что-то нервно сжимающего в руках.

— Пусти, Пелагея! Сказать нужно! Я уж сам к баринам не пойду, но дело дюже страшное, — Порфирий говорил сбивчиво и быстро, будто пытался поскорее высказаться.

Кухарка посторонилась и пропустила его внутрь. Дворник уселся на хлипкий стул и уставился в стену.

— Ну же! Говори! Чего уставился и молчишь?

— Жутко мне что-то сделалось сегодня утром, Полюшка! — последний слог он произнёс нараспев, отчего вся фраза прозвучала жалобно. Дворник в подробностях описал утреннего незнакомца и его сумасшедшие слова о крахе империи и семьи барона. Пелагея слушала, нахмурившись, попутно вытирая очередную тарелку.

— У вас же в доме сегодня именины? Откуда он это знает? Ой, Полюшка, до чего мерзкий человечишка был! В такую-то жару, да в перчатках! — сокрушался Порфирий.

— Надо сказать, по описанию вид у него довольно нечеловеческий! Перчатки, могильный холод от него исходил, глаза порченые… Ой, Порфирий, не с мертвяком ли ты встретился сегодня утром?

— Полюшка, — затрясся старик, — он когда отходил, будто летел и земли не касался! Я три раза крестным знамением себя осенил, а виденье не проходило.

— Ох, батюшки, да что ж это творится на белом свете… — Полюшка схватила старика за рукав, голос ее дрожал, а в глазах плескался неподдельный ужас. — Может, тебе померещилось от утреннего тумана да от сырости? Ну, бывает ведь тень ляжет не так, вот и чудится всякое…

— Да какое там померещилось! — Порфирий вырвал руку, лицо его исказилось от страха и обиды, будто его сочли выжившим из ума. — Я ж не пьяный, не сонный был! Стоял, как вкопанный, у калитки — и вдруг он из-за угла выплыл. Не шел, не бежал — именно выплывал, будто по воздуху скользил. А перчатки эти… кожа на них какая-то чешуйчатая, будто змеиная. И холод… такой, что у меня зубы застучали, хоть солнце уж вовсю палило.

Полюшка невольно оглянулась на темный угол кухни, словно боялась, что жуткое создание вот-вот появится и там.

— А глаз… — Порфирий понизил голос до шепота, будто боялся, что его услышат. — В нем и вовсе света не было. Зрачок-то вроде есть, а внутри пустота, черная, бездонная. И еще… мне почудилось, будто из этого глаза тонкие ниточки тянутся, прямо ко мне, будто душу вытягивает. Я аж за сердце схватился.

— Тише, тише, родной, — Полюшка попыталась говорить спокойно, но сама невольно перекрестилась, повторяя жест старика. — Давай-ка ты присядь, я тебе водицы принесу. Или лучше настойки калиновой, чтоб дрожь унять. Расскажи еще, куда он потом делся? Ты говорил, будто летел…

— Так и было! — Порфирий, не слушая про воду, вскочил со скамьи, размахивая руками. — Он ко мне шагнул, я аж спиной в забор вжался, думал, конец мне. А он вдруг приподнялся над землей, не больше чем на локоть, и поплыл прочь, вдоль забора. И тут ветер поднялся ни с того ни с сего, резкий, ледяной, листья закружились вихрем, а он… он растворился в этом вихре. Ни крика, ни шороха просто исчез, как его и не было. Только холод еще минут пять держался, даже когда солнце снова пригрело.

Полюшка медленно опустилась на лавку, пальцы ее судорожно вцепились в край столешницы.

— Надо к отцу Серафиму сходить, — прошептала она, глядя куда-то мимо Порфирия. — Пусть он скажет, что это за напасть такая. Может, это… знак какой дурной. Или… — она запнулась, не решаясь произнести страшное слово вслух.

— Или покойник неприкаянный, — глухо закончил за нее Порфирий и снова трижды осенил себя крестом. — А может, и хуже того… Ох, чует мое сердце, не к добру эта встреча. Совсем не к добру. Может, сказать барыне? Мало ли чего… Ещё кукла эта…

— Какая кукла? — сильнее прежнего испугалась Пелагея.

Дворник вытащил из-за пазухи сверток и извлек оттуда тряпичную игрушку.

— Утром около парадной двери нашел. И сразу после этого и появился тот чужестранец.

— Порфирий! — прошелестела кухарка. — Это же подклад!!!

— Чего??? — недоверчиво покосился на неё старик, почесывая кончик носа толстыми пальцами.

— Это колдовской подклад! Я слышала от матушки в детстве, что такое делают злые люди… когда хотят сжить со свету своего врага. Этот незнакомец совершенно точно желает гибели семье барона! — она понизила голос и прикрыла рот ладонями.

— И чего ж делать-то? — засуетился Порфирий. Он вскочил со своего места и подбежал к чуть растопленной печи.

Открыв затворку, старик кинул в огонь игрушку. Несколько секунд он молча смотрел на пламя, а потом, повернувшись, с бледным и изможденным лицом промолвил:

— Она не горит!!! Надо это… верну ее назад!

Дворник выхватил куклу из печи и впопыхах засунул ее назад в сверток. Не помня себя от страха, он сбежал по черной лестнице вниз и аккуратно приставил сверток ко входу. Медленно пятившись задом, не отрывая от него взгляда, Порфирий добрался до дворницкой.

Санкт-Петербург.

1913 г.

Смоленское лютеранское кладбище.

Он неспеша проследовал вдоль аллеи, по правую руку от которой расположилась знакомая могила. Позади надгробия стояла печальная статуя ангела, сложившая руки в молитвенном жесте. Тишина. Проникновенная, оглушающая тишина — она стала его спутником на протяжении последних лет. Мужчина склонил голову и, стянув перчатки, обнажил обезображенные огнем кисти рук. Смахнув с надгробия пару березовых листков, он в который раз устало посмотрел на эпитафию и, слегка улыбнувшись, развернулся в сторону главных ворот. Дойдя до центральной аллеи, странный мужчина повернул налево и направился в дальний угол сектора. Вдалеке виднелся склеп, украшенный готическим крестом и шпилем, взмывающим вверх.

При ближайшем рассмотрении склеп выглядел более завораживающе. Крупные стебли роз переплетались между собой в кованую сетку, образуя цепкую нить паутины. Попавший сюда однажды был обречен остаться тут навеки.