Последний флот

Пролог

Когда-то мы часто размышляли о судьбе нашей планеты, необузданной и прекрасной. Многие искатели пытались узреть бури, подстерегавшие Землю в её будущем, и тайна о конце всего сущего была самой желанной целью учёных всех эпох.

Какие очертания могли принять знамения конца? Падёт ли на нас пылающая комета, разрушив всё то, что человек возводил тысячелетиями? Или же ядерная война положит конец человеческой истории? Точный ответ не мог дать никто, хотя в погоне за этим секретом многие проживали свои жизни, так и не узнав, что трагичный миг уже совсем близок.

В 2040-ом году учёные из Университета наций пришли к единому мнению, что через двадцать пять лет мощная вспышка на солнце приведёт к изменению климата и глобальному таянию ледников, после чего смертоносные волны атакуют континенты Земли, накрывая целые цивилизации подобно одеялу. А когда всё сущее уйдёт под воду, человечество сгинет в пучине морской, став лишь одной из многочисленных ступеней истории.

Поначалу мировое правительство пыталось скрыть катастрофу. Затем – предотвратить её. Тысячи климатологов со всего мира предлагали разнообразные идеи, но каждый раз всё сводилось к тому, что конца не избежать. Раз за разом попытки найти спасение для миллионов жизней оборачивались неудачей, и тогда президенты мировых наций выступили с обращением к своим гражданам, объявив глобальную подготовку к концу света.

Совместными усилиями величайших инженеров был разработан интернациональный проект «Последний флот», и человечество получило шанс на спасение. Навсегда покинув сушу, люди обосновались на исполинских кораблях – ковчегах, которые заменили города, когда смертоносная вода наконец покрыла континенты.

Благодаря переселению в открытый океан люди спаслись от конца света, но время показало – никто из нас не был до конца готов к такой жизни. Некоторое время Последний флот Российской Федерации доминировал в евразийских водах, ведя за собой ковчеги союзных государств и устрашая недругов из других фракций. Наша флотилия, состоящая из мощных и современных ковчегов, оказывала существенное влияние на политическую и экономическую обстановку всего региона. Но сложившийся строй никак не смог просуществовать долго.

Получив достаточную автономность друг от друга и имея возможность выживать без помощи других, ковчеги начали один за другим покидать Последний флот. Ослеплённые властью морские губернаторы превращали корабли в личные угодья, забывая о том, что в прошлом человечество смогло уцелеть лишь благодаря единству.

И теперь миру предстояло справиться с новой угрозой…

Глава 1. Вспышка

Море было неспокойно. Я каждый раз вздрагивал, чувствуя вибрации – отголоски огромных волн, бьющихся о могучие борта ковчега «Москва». Иногда вибрации стихали, но вскоре вновь начинали бушевать. В ночной тишине казалось, словно они пытаются сказать что-то, предупредить о чём-то неведомом и суровом. Но этот шёпот, как и всегда, проходил. С рассветом море утихало, а очередной день в великом океане открывал новые горизонты для нас, жителей этого молодого, ещё совсем незнакомого мира.

Шёл двадцатый год с момента, когда первый морской гигант был спущен на воду. Я часто вспоминал, как будучи десятилетним мальчиком впервые увидел будущий дом на экране телевизора, в ленте новостей. Его огромные очертания напоминали большого кита, закованного в железные доспехи. Стальной ковчег венчали с разнопёрые купола, которые отражали всю историю некогда многонациональной страны, её утраты и достижения. До катаклизма эта страна гордо называлась Российской Федерацией, а её жители, наречённые «россиянами», собирали своё государство по крупицам на протяжении многих веков. Но теперь ни России, ни её народа не осталось. Лишь этот корабль и пол сотни ему подобных напоминали о том, что когда-то давно было могучей державой. Раньше никто и подумать не мог, что наступит время, когда тоскливые воспоминания о прошлом будут будоражить умы людей – тех, разумеется, кому посчастливилось оказаться на ковчегах и пережить исполинские волны, сгубившие весь мир.

Но человечество утратило не только большую часть своей популяции. Леса, горы, поля, равнины и озёра – всё стало Великим океаном, всепоглощающим и единым. И посреди него мы, потерянные и вечно блуждающие на железных кораблях, наречённых по-библейски «ковчегами».

Я едва чувствовал приближение сна, но совсем не заметил, как заснул.

А потом, посреди ночи, каюту озарил странный свет.

Сначала мне показалось, что это была часть сна, но веки дрогнули и глаза открылись. Иллюминатор пылал ярко-красным светом, заливая мою каюту оттенками запёкшейся крови. А затем ковчег содрогнулся. И это были не привычные вибрации океана, волны которого каждый день бились о борт. Это было что-то иное. Что-то пугающее и непонятное. Но всё быстро прекратилось, и красная вспышка исчезла, снова погрузив каюту в кромешную тьму. Я поднялся, посмотрел в иллюминатор, но, кроме бурлящих волн, так ничего не увидел.

Бессонница закончилась, когда шторм за окном наконец стих. Утро началось с привычного оповещения, громкого и противного. «Секция 03-05, доступ в уборные открыт».

Выйдя в коридор, я закрыл на кодовый замок свою каюту. Маленькая, душная, скромно обставленная, она больше напоминала тюремную камеру, но другого личного угла на ковчеге не было с тех пор, как меня по достижению восемнадцати лет поселили в молодежный блок третьего уровня. Родителям повезло меньше, их отправили ниже, на последний – четвёртый уровень – справедливо прозванный «днищем», где условия для жизни были бесчеловечны.

Такая участь ожидала всех жителей третьего уровня, кто более не мог завести детей и не обладал специальностью из перечня «критически важных». Таких людей списывали за ненадобностью, отправляя доживать свои дни в место, где жизнь становилась выживанием, где каждый день был тяжелее предыдущего.

Встав в строй, я спокойным шагом, не отбиваясь от толпы, побрёл к душевым, окидывая взглядом соседей по каютам. Народ был одет кто во что – в халаты, мятые рубашки и потёртые от старости комбинезоны. На «Москве» уже много лет одежду выдавали строго по нужде. Особенно это касалось жителей двух последних уровней. Времена, когда люди каждое утро выбирали, во что бы принарядиться, чтобы удивить друзей или коллег на работе, остались в далёком прошлом. Вся высокая мода была смыта катаклизмом, а те её остатки, что смогли перенести на корабль, с годами исчезли, растворились в условиях сурового выживания. Я предпочитал следить за одеждой и выглядеть опрятно, однако старался не выделяться из толпы. На ковчеге действовало одно негласное правило – чем ты неприметнее выглядишь, тем меньше проблем свалится на твою голову.

Впереди шли жильцы примыкающих ко мне кают – Саша и Макс. «Интересно, видели ли они этот странный свет ночью?» – думал я, но спрашивать напрямую не стал. Боялся, что кто-нибудь услышит.

А следом за ними грациозной походкой шла Лиза, моя девушка. Я издали заметил её тёмные волосы, аккуратно собранные в хвост. Её каюта была неподалеку, в одной секции со мной, поэтому время, отведённое на гигиенические процедуры, у нас совпадало.

Так мы и познакомились полгода назад, прямо здесь, в душевой очереди. Она стояла на три человека впереди – сонная, лохматая и заразительно зевала, да так, что я и сам зевнул. Она обернулась и заметила это. Засмеялась. А я засмеялся в ответ. Слово за слово и вот уже, на наш страх и риск, я приглашаю её на свидание.

Помню, что готовился к встрече, как к экзамену. У Дюпона – продавца всякого старья с третьего уровня – я раздобыл одеколон. Лавандовый, в стеклянном флаконе. Дюпон клялся, что до катаклизма такой стоял в каждой парижской ванной. Я старательно, не пропуская ни единого места, надушился перед выходом, но лавандовая волна накрыла химической атакой весь этаж. Кто-то даже всерьёз решил, что произошла утечка реагента, и вызвал аварийную бригаду. Свидание пришлось пропустить, а Лиза в конечном итоге перестала со мной разговаривать. Я пытался извиниться, носил ей записки, сладкие пайки, и в конце концов она сдалась. «Ладно, даю тебе второй шанс, – сказала она тогда, – но в следующий раз без одеколона». Через день мы встретились в доках, откуда рыбаки выходили в море на промысел. Запашок там, конечно, такой себе, зато какой открывался вид. Да и после того одеколона рыбная вонь ни меня, ни Лизу совсем не смущала. Так мы и просидели на воздухе, созерцая горизонт, влюбляясь в спокойное весеннее море и друг в друга. А потом поцеловались. Поцеловались в первый раз, но этот первый раз навсегда остался для меня особенным.

Лиза замедлила шаг и пропустила вперед Макса и Сашу, осторожно обернувшись на меня.

– Привет, – мило улыбнулась она.

– Доброе утро, солнце. Хорошо выглядишь, – шёпотом ответил я.

– Не ври. Даже я не выгляжу хорошо, пока не помоюсь, – она рассмеялась и послала мне воздушный поцелуй. Я подошёл ближе, попытался коснуться её, но Лиза нервно одёрнула руку. – Нельзя, могут увидеть.

– Ладно, я понимаю, – ответил я, отстранившись.

На углу перед входом в душевые стоял сотрудник службы безопасности. Он пристально вглядывался в заспанные лица жителей третьего уровня, пытаясь разглядеть какую-нибудь подозрительную активность. Но ничего не происходило, а офицер стоял, сдерживая сонливость.

Когда Лиза вошла в душевую, то повернула налево, в женскую часть. Я же, помахав ей рукой на прощание, свернул направо.

Спустя минуту Саша и Макс, идущие впереди меня, над чем-то громко засмеялись.

– Что смешного, парни? – спросил у них я.

– Да вон, глянь, – Саша показал пальцем на офицер.

Обернувшись, я увидел, как сотрудник службы безопасности задремал, опираясь о пропускной турникет.

«Ну хоть кто-то этим утром удовлетворил свои потребности».

***

Основой жизни на ковчеге «Москва», как и на любом другом ковчеге, была пресная вода. Она была не просто ресурсом, таким как металл или топливо. Она давала людям возможность выращивать пищу, лечить болезни и поддерживать чистоту. Проходя через бесконечные циклы обработки на опреснительных установках, пресная вода была настоящей кровеносной системой, пронизывающей корабль и все его цеха.

Круговорот пресной воды лежал в основе автономного существования ковчега, а гул от массивных установок подобно биению человеческого сердца напоминал о том, что мы всё ещё живы и не планируем сдаваться перед жуткими последствиями катаклизма.

Но, в первую очередь, пресная вода служила напоминанием о большой земле, которую мы потеряли. О чистых озёрах, бурных реках, мощных водопадах и дождевых лужах, по которым когда-то беззаботно бегала детвора. И эти воспоминания одних вгоняли в тревогу и печаль, а другим придавали сил и надежду, что лучшее всё ещё впереди. Я старался быть в одной лодке со вторыми.

Отстояв очередь и пройдя в душевую кабину, я приложил палец к небольшому экрану, вмонтированному в большую металлическую дверь с горизонтальной створкой. Прибор отсканировал мой отпечаток, издал противный короткий звук и выдал время на таймере: полторы минуты.

«Полторы минуты?! На этой неделе ещё меньше!».

Помню, ещё три года назад на душ нам отводили минут пять, затем это время сократилось до четырёх минут. Цифра, которую я увидел на таймере сегодня, если не вгоняла в панику, то как минимум вынуждала задуматься, а всё ли в порядке в опреснительном цеху. Впрочем, я не слышал, чтобы там были какие-то проблемы.

Несмотря на то, что большинство цехов были обветшалые и запущенные, опреснительный по-настоящему впечатлял своим масштабом и техническим инновациями. Последний раз я бывал в той части корабля, когда нас попросили помочь с монтажом одной из опреснительных башен. Когда работягам из цеха понадобилась физическая сила, нас привлекли как «лишние руки». И мы, конечно же, не отказались, поскольку на двух нижних уровнях было заведено помогать друг другу.

Десятки башнеобразных установок черпали воду из океана, перерабатывали и отправляли в большие круглые резервуары с подведенной к ним водопроводной системой, по которой вода подавалась на все четыре уровня ковчега. Однако на этом процесс очищения воды не заканчивался. Помимо систем подачи воды, в помещениях ковчега были также вмонтированы системы её обратного забора. Вода из душевых, прачечных, систем охлаждения, кухонь и даже сточных вод возвращалась в опреснительный цех благодаря системе обратной подачи. А следом начинался процесс повторной фильтрации для последующего использования.

Глядя на этот огромный организм, который решал, казалось бы, простую задачу, невольно понимаешь, что жизнь всего ковчега зависит не от вооружения и политических амбиций чиновников, а от нашей способности ценить самые простые вещи.

Я закончил мыться, хоть и было сложно уложиться в отведённые полторы минуты. Когда я собирался выходить из душевой кабины, из звуковых динамиков послышался едва слышимый мужской голос.

– Нужно поговорить, работничек.

– Кто это? – настороженно спросил я, пытаясь вспомнить, откуда этот голос мне был так знаком.

– Старый знакомый. Хочу перетереть кое-о-чём важном.

– О чём?

– Подожди вечера, сам тебя найду.

Звонок оборвался.

«Откуда у него был доступ к системе оповещения? И что ему от меня нужно?».

Ответов не было, поэтому я решил просто выйти из душевой.

– Эй, – крикнул солдат службы безопасности, постучав три раза по стенке, – твоё время закончилось. На выход.

У душевой я снова столкнулся с Лизой. Её тёмные волосы после дблестели после мытья. Она не посмотрела на меня и быстрым шагом направилась к лестнице. Я знал, что впереди её ждёт смена в гидропонном блоке – двенадцать часов духоты и влажности, от которых к вечеру будет кружиться голова. Хотелось окликнуть её, сказать что-нибудь глупое, лишь бы привлечь внимание – вроде того, что после душевой она ещё краше. Но я промолчал.

Солдат службы безопасности по-прежнему стоял в коридоре, сканируя нас взглядом, будто мы какие-то преступники. Лиза свернула к лестничному пролёту, после чего её силуэт пропал.

А меня впереди ждал рабочий день в складском блоке – такой же, как и сотни остальных до него.

По крайней мере, я так думал.

Перед спуском вниз я снова зашёл в свою каюту. На этот раз – чтобы переодеться в рабочую одежду. На спинке старого продавленного стула висел аккуратно сложенный с вечера комбинезон. Бледно-оранжевая ткань уже почти выцвела, но комбинезон всё ещё был в строю. На спине красовалась надпись: «УРОВЕНЬ 4. ТЕХНИЧЕСКИЙ ПЕРСОНАЛ. СКЛАДСКОЙ БЛОК». А рядом – прямо на ткани – кто-то написал маркером: «Держись подальше». Кто и зачем это сделал, было уже не узнать, ведь форма прошла через десятки рук, прежде чем её передали мне. Я надел комбинезон, застегнул до горла и проверил подошву на левом ботинке. Та предательски отходила уже вторую неделю, а чтобы получить новую обувь – нужно было получить визу. Сейчас такой возможности не было.

Сразу после я направился к лифтам.

В нашем коридоре, как и всегда, стоял устойчивый запах вчерашней капусты и ржавого металла. У шахт я осмотрелся.

Общественные лифты двигались только вниз, по направлению к днищу, и чтобы в них пройти, нужно было отстоять солидную очередь. Это утро не стало исключением, и к тому моменту, как я подошёл, у лифтов уже собралось человек пятьдесят. Подъемников было четыре, и каждый вмещал в себя от силы восемь человек, поэтому поездка обычно занимала минут двадцать. А иногда – все сорок. В зависимости от того, сколько человек стояло в очереди. Встав в толпу, я вспомнил о том, как было хорошо раньше ходить по лестницам. До тех пор, пока их не законсервировала администрация Виктора Жиловского. То ли новый губернатор боялся несанкционированных проникновений на верхние уровни, то ли была какая-то другая причина, нам – простым работягам – неведомая. Изредка мимо проходили безопасники – местная полиция под командованием Мэлса Союзова – жестокого, беспринципного человека. Он ненавидел жителей нижних уровней и шептал на ухо губернатору новые законы, ущемляющие права простых граждан. Впрочем, нелюбовь эта была взаимной. Безопасников здесь презирали, считали их людьми с другой планеты. Так оно и было.

Наконец, спустившись вниз, к днищу, я прошёл через переход, соединяющий агропромышленный блок со складским. Здесь, сквозь толстое и мутноватое стекло открывался вид на море. Бескрайнее, серое и бурлящее. Оно накрывало нашу планету как огромное одеяло. Вдалеке, у самого горизонта, виднелась плотная полоса туч. Шторм? Или что-то другое? Было не разобрать. Снизу доносился гул – это волны бились о борт ковчега, будто бы безуспешно пытаясь утянуть его в море. Я вспомнил, как однажды в детстве спросил отца: «А ты не боишься, что мы утонем?», и он, подумав, ответил: «Нет, сынок. Мы уже утонули».

Интерлюдия

За много лет до катаклизма...

В прозяблой хижине на окраине Заречья сквозь окна пробивались редкие огоньки света. Старая лампа освещала сырые доски, из которых давным-давно был состряпан теперь уже едва пригодный для проживания дом. Когда-то всё выглядело гораздо лучше, но сейчас хибара почти развалилась. Здесь явно не хватало мужской руки, хотя мужчина в этом доме жил, но… По какой-то причине он приходил домой не каждую ночь. И даже не каждый день.

На небольшой кухоньке внутри домика суетливо трудилась молодая женщина - симпатичная, со светлыми волосами и печальным взглядом, лет так тридцати на вид. Она усердно варила бледную массу, закидывая в кастрюлю наструганные кусочки моркови и репы – в похлёбку отправлялось всё, что находилось под рукой. В суровые северные зимы любая пища была на вес золота. Россия ещё не оправилась от разрушительной войны, настигшей её во второй четверти двадцать первого века, поэтому помощи ждать не приходилось.

О лучших временах в этих краях давно позабыли.

«Друзьям всегда в стране могучей открыты двери и сердца». Патриотические агитплакаты украшали Заречье. В некоторых местах их лепили друг на друга, в результате чего одни плакаты завешивали другие. А потом на них вешали третьи, и так повторялось снова и снова. Впрочем, на этом «островке» деревенской жизни патриотические идеалы жили только на бумаге. Равно как и везде – от Калининграда до Дальнего Востока. От той могучей страны, которую восхваляли идеологи, не осталось ни следа.

Татьяна всегда была примерной гражданкой. В двенадцать лет её посвятили в молодежное движение, надев на голову сиреневую беретку. С тех пор она жила по правилам и совести, но в какой-то момент её жизнь резко изменилась. И причиной тому было появление на свет ребёнка. Необычного ребёнка.

Достав глубокую тарелку, девушка плюхнула туда сваренное месиво и понесла к столу. Её руки едва заметно потряхивало, но Татьяна старалась не подавать виду, ибо он чувствовал, когда его боятся.

– Вот, сыночка, кушай…

Темноволосый мальчик, которого она ласково называла «сыночкой», был совсем не похож на остальных детей. Он не выходил из дома, мало разговаривал и почти никогда не улыбался. Таких, как он, обычно называли юродивыми, однако редко кто осмеливался сказать это вслух. Слухи по Заречью растекались так же быстро, как и партии агитационных листовок.

Взяв деревянную ложку в маленькую ручонку, ребёнок отведал стряпню матери.

– Фу, гадость! – выкрикнул он, брезгливо причмокнув губами, а после схватил тарелку, со всей дури обдав раскалённой похлёбкой женщину.

Горячая жижа потекла по голове несчастной, обжигая её светлую кожу и растекаясь по прядям волос. Она закричала и выронила посуду, после чего села в угол и истошно зарыдала. За пеленой слёз Татьяна видела, как на лице «сыночки» появляется гримаса, которую некоторые ошибочно могли спутать с улыбкой. Но улыбка эта была лишь защитной реакцией. На самом деле маленький Миша боялся, да так сильно, что не мог спать по ночам. Он боялся того, кто ещё не пришёл с работы. Того, у кого не доходили руки залатать протекающий после дождя потолок.

Но что ещё хуже – маленький Миша брал с него пример.

Глава 2. Вылазка

В складском блоке всегда пахло по-разному. Иногда сладко и приятно, а иногда – словно гнил весь годовой запас лососевых. Дойдя до пятого ряда, я отыскал своего наставника – Семёна Ивановича, человека совсем не знакомого с манерами, но – как это часто бывает на днище – с золотыми руками и большим сердцем. Значительную часть жизни он проработал в должности замначальника складского блока, а затем, постарев, уступил это место мне. Впрочем, работать в складском он остался – продолжил делиться опытом с молодым поколением, хоть и про то, что более здесь не командир, регулярно забывал.

– Ага, явился, – буркнул он, не оборачиваясь. – Бери тряпки, и чтобы через час сухо было. Фильтры гудят. И лопасть на третьем ряду подвывает.

Я хмыкнул, оценил фронт работ и принялся за дело. Физический труд меня успокаивал. Руки работали, а мысли тем временем двигались куда-то в другую сторону. Снова вспомнилась Лиза, её нервное движение, которым она одёрнула руку в тот момент, когда я попытался её коснуться.

На ковчеге «Москва» незарегистрированные личные отношения были под запретом. Вступать в брак и рожать детей без дозволения чиновников из администрации было категорически запрещено. Даже закон издали с громким названием: «О семье и деторождении». Впрочем, молодым людям не всегда удавалось этот запрет блюсти – ни один закон не мог сдержать гормоны. Я слышал истории, что особо рьяных влюбленных переводили на «днище» досрочно, невзирая на возраст и трудовой стаж. А законопослушные граждане право завести семью и детей ждали годами. Иногда чувства постепенно охладевали. Не у всех парочек хватало терпения не разбежаться за столь длительный срок.

Я боялся, что и нас с Лизой может постичь та же участь. Мы часто обсуждали совместное будущее и, конечно, видели себя родителями. Даже заявление подали в администрацию, но получили категоричный отказ. «С сожалением сообщаем, что в настоящее время все квоты распределены. Ваша заявка на создание семьи поставлена в очередь. О её утверждении будет сообщено дополнительно», – ответ разбил Лизе сердце, но я не терял надежды получить заветную подпись.

Я решил отвлечься на мыслей и переключился на Иваныча.

– Слышь, Иваныч, – окликнул я, выкручивая ржавый болт на решётке фильтра. – А ты когда-нибудь думал, что находится там, за горизонтом?

– За горизонтом вода, – проворчал он. – Очень много воды. Тебе заняться нечем?

– И всё же?

Он замолчал. Я думал, что ответа можно не ожидать, но Иваныч неожиданно вздохнул, после чего достал откуда-то мятую пачку сигарет. Настоящих сигарет, а не самокруток из водорослей.

– Думал, – сказал он, закурив. – Когда был моложе, думал, что может, есть где-то суша, о которой мы не знаем? Острова или города под куполом. Что, если мы плаваем в отведённых нам водах, как дураки, а где-то существует нормальная жизнь?

– И что?

– И ничего. Глупости всё это. Нет там ничего. Океан всех сожрал и переварил.

Он затянулся, выпустил дым в потолок.

– А знаешь, что самое поганое?

– Что?

– Наврал я с три короба. До сих пор об этом думаю.

Мы помолчали, седьмая установка гудела так сильно, что вибрацией отдавалась в ушах. Я вытащил забитый солью фильтр – тот был похож на окаменелую медузу – и швырнул в утилизатор.

Иваныч докурил, затушил окурок о подошву и сунул его в обратно в пачку.

– Давай работай. Бездельников на третьем уровне кормят плохо.

К полудню я должен был завершить намеченную работу. Однако в рупоре заговорили: «Всем сотрудникам складского блока срочно подойти в сектор собраний». И следом ещё раз: «Всем сотрудникам складского блока срочно подойти в сектор собраний».

Это было весьма необычно. Обычно собрания в рабочее время не проводились. Мы с Иванычем переглянулись.

– Наверное, по поводу планов, – предположил я, ускорив шаг.

Вместе мы прошли в низкое, тесное помещение, в которое едва вместились все, кто работал в складском блоке. Разодеты они были в такие же бледно-оранжевые потрёпанные комбинезоны, какой был на мне.

– Чего это нас собрали? – недовольно выкрикнул один из грузчиков.

– Прямо перед обедом! – рычал другой грузчик, имя которого я не знал.

Ровно в 12-00, с математической точностью, на сцену поднялась женщина, которую было невозможно с кем-то спутать. Это была Лидия Петровна Белова, начальница складского цеха и мой прямой руководитель.

Петровна проработала в своей должности двадцать лет, ровно с того дня, как ковчег «Москва» был впервые спущен на воду. Эта невысокая, но достаточно коренастая женщина видела своими глазами первые морские приключения «Москвы» и стала свидетелем конца света, когда исполинские волны поглотили континенты.