Марго

Посвящается И. Д. С.

ПРЕ-АМПУЛА

Мне приходилось слышать, будто гипнокассеты хранятся вечно, но даже следующее поколение может не найти ничего интересного в моём рассказе. Время – ржавчина мира, и память –консервант его. Мир на наших глазах и на глазах Бога ведёт свою обречённую борьбу со своим угасанием и разрушением, и моя мнемозапись рискует оказаться бесполезной: за три года наше обмелевшее общество далеко продвинулось от цивилизации к варварству. Однако в целях соблюсти хотя бы иллюзию порядка в Поднебесной (наше вам, достопочтенный Кун Цю) мною был изобретён определённый ритуал, помимо прочего нехило подсобивший прибраться на собственном, изрядно покосившемся чердаке: один час каждого из пяти последних вечеров я, как умея очинив стило моего красноречия, исправно посвящала… то есть посвящал воспоминаниям, как больше стремясь ничего не упустить, в то же время стараясь не особо стараться, дабы результат не казался слишком уж вымученным, а кроме того, непрестанно дёргала… дёргал моего верного R: как известно, самые нечаянные свидетели прошедших событий могут добавить много такого, что частенько упускается их непосредственными участниками – снаружи посудной лавки слона за прилавком видать стократ лучше. Тем паче, R потомственный татаро-монгол, и наблюдательность у него в крови.

Меня часто спрашивают – эй, а не выдумки ли всё это? Провокация стара как мир, и любое моё слово выглядело бы неуклюжей потугой отмазать заведомое враньё, так что отвечать я избегаю – думайте что хотите. И мне, и R правда известна, и нам этого вполне достаточно. Хотите разделить её с нами – велкам. Хотите вытереть об неё свои грязные копыта – что ж… от правды не убудет. Ежели рукописи, особенно электронные, даже не горят, что им до ваших копыт?

Пользуясь случаем, хочу упредить и заранее извиниться перед тем, кто ожидает услышать на этих кассетах что-то наподобие хроники – приступая к записи, я вовсе не задавался составлением некой летописи конца света и в первую голову намеревался обессмертить нечто дорогое для меня… для меня и, надеюсь, моего друга… пускай и в виде закодированного на мнемокристалле сигнала (нотка неуверенности в моём голосе подсказывает, что истинная причина много глубже). Прости мне мой авторский эгоизм, о неизвестный слушатель. Кто знает… может, именно тебе достанется шанс сделаться очередным переписчиком учебника нашей самоновейшей истории, откуда дети наших детей будут узнавать, что стряслось с доставшимся им миром. Кто знает, кто знает… этого человеку знать не можно.

Мой рассказ – о необыкновенном маленьком существе с большим сердцем и тонкой душою, ненадолго вошедшем в нашу жизнь вкрадчивой бесшумной поступью и столь же скоропостижно её покинувшем. Как мимолётное виденье, как гений чистой красоты… ах, сколь неумны ваши жёлчные смешочки – бедные, вы даже не представляете, насколько нечем вам противостоять той засасывающей вас пропасти, что ждала бы и меня, не встреть я мою героиню. О, Марго! Не устаю благодарить тебя за твой английский уход – ведь я…

… ведь я никогда так и не видел тебя МЁРТВОЙ.

ЗАПИСЬ НОМЕР ПЕРВАЯ

Неурочный Спазм тряхнул сильнее обычного. Меня запорошило бетонной крошкой, R так вообще снесло с раскладушки. Будильничек, мать его… ладно, и так вставать.

– Старость, – бубнит спросонья друг, выпутываясь из обломков. – Раньше бы плюнул и растёр – теперь забивающая голову проблема. Теперь меришь по тому, на сколько пережил Есенина, Пушкина, Гоголя, или Льва Толстого… если очень повезёт, и Солженицына. Старость… всё, что нравилось прежде, нынче не нравится. И наоборот. И это уже навсегда. Ходют, всё ходют мимо, фигуряют своей дурацкой, никому не нужной молодостью… натоптали тут…

Утренний R ворчлив и недобр, как начинающий стеклянеть подкисший рыбный пирог. А тут ещё кофе с сахарином вышли… и если бы только они.

– Тебе двадцать… два, старче, – пытаюсь шутить с дальним прицелом – коли сразу такое не сбить, будет до выступления брюзжать, а зритель – судья хоть и неизбалованный, но всё же довольно придирчивый, а главное, весьма и весьма прижимистый.

R восстаёт из руин и тащит себя к рукомойнику.

– Старость! – возвещает он потолочной трещине в соль-мажоре, и у меня мало-мало отлегает – друг в норме (читай: смирился). – Старость! Она вся полна отживших фанаберий, она сотрясает своими дряхлыми боеприпасами, она… – R плещет себе в лицо и ненадолго отвлекается. – Она – заржавленный ключ от истлевшего замка на двери в никуда. Весь поинт уже в том, – бросает он через мокрое плечо, – что ты не можешь вдруг залиться слезами жаркими и безжалостными. Но только лишь расслабленными и сентиментальными.

«Нет, философ, я тебе возражаю: некоторые лишены и этого», – язвит в подвздошье мышка-мыслишка.

– Эх, знать бы о жизни что-то важное, нестерпимое… но уж сие не означает, естественно, что сама жизнь важна и нестерпима! Не означает… но и не вступает в противоречие, впрочем. Так пой же песни горечи и содрогания, пройдя отметку «середина жизни»! – пройдя на середину «студии», раскладушечный философ утирается собственным свитером, раскорячивается горделивым фертом и воздевает перст горе. – Застегнись скорее на все пуговицы афоризмов, скандируй цинические формулы счастья, коллекционируй опыты бездарности и безнадёжности! Живи, радуйся, восторгайся, печалься, безумствуй, священнодействуй – энтропия всё равно своё возьмёт! Аллегро! Фортиссимо! Закладывай скверные мины при блистательной игре! Устрой сообразный летам своим образ бурной безжизненности, к коей был ты подготовлен всею историей детства своего, смысла своего и всех сомнений своих! Сохраняй всё мгновенное, и тогда сиюминутное покажется тебе вечным! «Остановись, мгновенье! Ты прекрасно!» – не врал старик Йоханн, не врал самолюбивый романтик, всё так, всё так, не спорь, мой омерзительный безногий друг! Вот только не надо, не надо делать из жизни далеко идущих выводов, понеже жизнь – это… это… это всегда ссылка! Предсмертие, если угодно! Генеральная репетиция!

Умытый и наконец-то облачившийся R склоняет голову набок и косит на меня левым косящим глазом. Чего это я безногий-то?

– А может, если жить не каждый день, жизни на дольше хватит? Промедление, быть может, смерти и подобно, но гораздо более того именно бессмертие похоже на вечное, неизбывное промедление! Может, стоит лечить подобное подобным: например, смерть лечить промедлением? Так?

– Зачётный анамнез. Достойно пера маляра, – усмехаюсь я, отпихивая шуляка от умывальника. – Это следовало бы сделать транспарантом и повесить над Проспектом. А рядом – тебя.

– Ты завистник и сердишься – значит, я прав, – пихается R в отместку, и пару минут мы пыхтим и боремся. – Что ещё в этой жизни найдётся более непостижимого и бездонного, чем сама жизнь? Вот разве что макароны с сыром… кстати, о макаронах.

Вялый запал тухнет сам собою.

– Вчера съели последнюю луковицу.

Какое-то время молчим. В углу из вентиляционной отдушины что-то нервно капает. За окном обрастает штрихами привычный городской шум: сухое машинное шварканье инструмента, придушенные журчание толпы, шмелиный перегуд заград-цеппелинов.

– Пройдёмся разок, что ли, – буркает R, подтягивая за перевязь видавшую виды басуху, я поспешно хватаюсь за свою шестиструнку. – Давай вот… с этого места. И-и-и ван, ту-у-у, ван, ту, фри, фо!

ВНЕНОМЕРНОЙ СПРАВОЧНЫЙ БЛОК

(для удобства помещён на отдельную гипнокассету)

Что и почему стряслось в ту ужасную предрождественскую ночь, головастики спорят и по сей день. Работа у них такая, спорить. Что ни говори, а нечто, в считанные часы буквальнейшим образом развеявшее прахом добрую половину человечества, для научных диспутов объект самый что ни на есть подходящий. Урбанисты катят бочку на проснувшийся Чернобыль, космисты вешают собак на инопланетян и в крайнем случае согласны на заблудившийся метеорит, натуралисты предъявляют взбесившейся матушке-природе, глобалисты раскрывают происки мирового заговора, фундаменталисты уверяют в божественном вмешательстве, социалисты – во вмешательстве фундаменталистов, и так далее. Сходятся лишь в описании: резкая, прожигающая веки вспышка, затяжной упругий толчок, странная лёгкость в голове и теле, заложившие уши и носоглотка, сырокартофельный, как от жёваной промокашки, привкус. И глубокий продолжительный обморок – у кого с полдня, а у кого и все целых три. Очнувшись, бежали к окнам, а там…

Видимо, неосознанно отгораживаясь откровенно пошловатеньким юморком от чудовищной действительности и при этом поспешно заговаривая зубки самоуспокоительному «но ведь мы-то живы!», с лёгкой руки – вернее, языка – пожелавшего остаться неизвестным остряка трагедию осмеяли Катаклизмой. Сальность прижилась моментально, а вот прикрытая ею искалеченная реальность выздоравливала трудно и с осложнениями.

На удивление быстро оправившись и оплакав пропавших без вести, чьё бесследное исчезновение всё-таки оставляло какую-никакую надежду, люди принялись разгребать завалы и строить новый мир – «благодаря» колоссальной разрушительной мощи необъяснимой Катаклизмы восстанавливать старый вышло бы попыткой склеить разлетевшуюся вдребезги чашку. К тому же – в этом не признавались, но по глазам читалось более чем отчётливо – никому не хотелось копаться в погибшем таким образом прошлом, как бы поначалу обжигающе родно и больно ни было найти под развалинами балкона семейную фотографию или обгоревшую детскую игрушку. Одно дело – выгрести подальше останки рухнувшего потолка и заткнуть дыру куском шифера или огрызком весёленького билборда с рекламой доступного жилья, и совсем другое – реконструировать по кирпичику «как было раньше», с каждой встроенной на прежнее место лепнинкой растравляя незаживающую рану всё глубже и глубже.

И загрохотала уцелевшая строительная машинерия, и зачадили уличные костры и полевые кухни, и засуетились разноцветные одежды и одежонки. Загорланили – на первых порах опасливо, потом всё зычнее и начальственнее – выборные бригадиры. Работа – универсальное средство отвлечь и даже развлечь себя, а также безотказный убийца времени, это вам каждый ИБДшник подтвердит. Разруха, раззявившая было свою гнилозубую пасть, нехотя отступала.

Связь наладили быстро. Эфир незамедлительно заполонили расплодившиеся как кролики частные радиостанции одиночек-энтузиастов, внеся бесценную лепту в подсчёт потерь и относительно непредвзято освещая с разных сторон отдельные аспекты текущей ситуации в мире. В частности, выяснилось, что сильнее прочих пострадал Запад, менее остальных – вероятно, в силу географической обособленности – Австралия и Океания. Утихшие было споры о причинах катастрофы разгорелись по новой: технократы хором завопили о прямой связи нанесённого урона с уровнем технологического развития страны-реципиента, геофизики – о том, что ноги Катаклизмы растут-де из треснувшей земной коры, политологи – о долго вынашиваемой интервенции герметического альянса государств третьего мира, доморощенные эксперты – о чём-то своём, диванном. Верными своей позиции осталась лишь оппозиция верующих всех мастей – тут на ум приходит поговорка о божьей росе. Да, чуть не забыл! – обе Америки не откликаются до сих пор. «В сущности, – неполиткорректно ёрничает R, безуспешно ловя Voice of America на нашем отреставрированном «Маяке», – в сущности, Запад был бы даже хорош… когда бы из него изъять всё западное. Бог не фраер, всё видит. Когда пресыщенный ковбой, этот некоронованный кинг оф де ворлд, под «Янки Дудль» швырялся в несогласных с его моделью Вселенной своей толерастической демократией с обеднённым ураном, зуб даю на отсечение – гамбургер казался звездато-полосатому патриоту пуще олимпийской амбросии. Но стоило, фигурально выражаясь, из его провонявшего вьетконговской сельвой вещмешка пропасть рулону туалетной бумаги, пиндос испуганно пёрнул и сгинул вдогонку за «Титаником». Оу май гаш! Наша Катаклизма до зарезу показательна, мой друг. Где вы теперь, Штаты, хеллоу? Энибади хер? А прозябавшие за чертой аутсайдеры вроде нас или тех же африканцев, чаю, и разницы-то особой не заметили – ну, делось куда-то вражье племя за речкой, ну делось и делось, как выживали, так и выживаем. Кто даёт своим винтовкам женские имена, кто несёт мир в каждый дом, вынося двери армейской «джамп-бутсой», видит себя как минимум Полом Баньяном или, на худой конец, Богом – пока не попадает в торнадо, которому его «Шарлин» что слону дробина. А кто с голой жопой рыщет по помойкам, кто насмерть грызётся в одиночку против толпы таких же за свой завтрашний день, становится как высечен из камня или дерева и готов ко всему. Что нам хорошо, Западу – schmerz1! Осталось ещё узкоглазых от эгоцентризма отвадить – и здравствуй, о дивный новый Золотой век!» Вот же трепло.

В высших эшелонах предсказуемо разыгралась кровопролитная схватка за трон царя горы, а вот на кресло мэра баллотироваться почему-то никто не притязал, и после кассации третьих выборов кряду разгневанный Сам сам возложил «кепку Мономаха» на главу первого заместителя пропавшего городского главы. Новый эпарх, нахохлившись, произносил по двум правительственным каналам текст присяги городу, а некоммерческие радио гнали шлягеры 80-х и пургу. Что то, что другое, как всегда, большинству электората было что в лоб, что в полбу.

Не прекращая делить новоиспечённый «пирог» и препираться, кому под кем ходить, власти не забывали и о своих подданных, оперативно развёртывая активную деятельность махания кулаками после драки. Над обрубками высоток, пугая детей сиренами, забарражировали металлизированные цеппелины летучих заградотрядов – на всякий пожарный. В городах установилось жёсткое нормирование питьевой воды, пробудившее от летаргии спрута чёрного рынка и забытую профессию маркитанта; ввёлся крайне необходимый комендантский час, который никто и не думал ни соблюдать, ни следить за его соблюдением; вынесся законопроект декрета о создании единой мировой валюты, на что внизу отреагировали малой бескровной революцией и самоуправно заменили старый добрый рубль чем бы вы думали? – стеклянными черепками! «Кин-Дза-Дза!» с «Фоллаутом» нервно курят одну на двоих – куда там тамошним крышечкам и «обломкам кавказской керамики»! Чуткий к вибрациям подпольной экономики курс гласкоина устаканился феноменально быстро и уверенно, а завидная обеспеченность, синтетическая бартерная конвертируемость и топовая ликвидность всецело объяснялись непреходящей ценностью запасов сохранившегося стекла, поскольку – удивительно, но факт! – вслед за пропавшими без вести из нашего постапокалиптического мира практически исчезла и эта хрупкая оконная субстанция.

Ежеутренне по центральному радиоканалу (ТВ всё не работало) транслировались актуальные сводки с полей и ворковались оптимистические новости, ежевечерне их уточняли, а то и напрочь опровергали независимые диджеи. Рубить голову этой гидре было всё равно, что тушить искры бензином, и на них негласно махнули рукой, пустив, как почти всё остальное, на полуподконтрольный самотёк, в итоге чего обе стороны только выиграли – каждый занимался чем хотел и мог. Сложившийся расклад устроил всех, шаткий статус-кво был призван к порядку и водворён на полагающееся ему место. Немного придя в себя и зализав самые кровоточащие раны, жизнь продолжалась.

Всё вокруг виделось теперь совершенно по-иному… каким-то более, выпуклым, что ли, более чётким, более… настоящим. Словно та пронзительная вспышка, просветив извне самые потаённые уголки наших душ, за долю секунды выжгла дотла все наросшие поверх них шоры, мешавшие нам быть самими собой. Светлое и хорошее, стыдливо скрываемое годами, засияло так, что с непривычки было больно глазам – однако и идущее с ним рука об руку тёмное делалось ещё чернее и гаже, принимая всё более фантасмагорические формы: не наигравшиеся подростками в любимых антигероев сбивались в банды и, не делая различий между я, очертя головы бросались бесчинствовать и мародёрствовать, мыкавшиеся по съёмным углам, компенсируя былую неустроенность, окружали себя дичайшего вида крепостями, которым бы позавидовала и иная средневековая фортеция, из кожи вон силясь переплюнуть ненавистного соседа – у тебя забор выше? а мой – с электроколючкой – съел? – по окончании чего, едва подведя под крышу, на полном серьёзе затевали междоусобные разборки по всем правилам родоплеменных вендетт, даже пару «ведьм» сожгли – и смешно бы, кабы не так страшно: твой мир обрыдл, и мой обрыдл – у кого же из нас обрыдлее?‥ да я вам всем сейчас морды понабиваю за мою любовь к родине, а за ваши любови – тем более! Нувориши раздаривали наворованные состояния и морили себя аскезой, а еле сводившие концы с концами исступлённо набивали наволочки дармовыми, прекратившими всякое хождение «деревянными» и, зарывшись в груду цветных фантиков, которыми бы ныне и бонист побрезговал, с чувством глубокого удовлетворения испускали дух. Пронырливые как тараканы фантасты, чьи рептильные бредни поимели несчастие сбыться, радостно зарядились в ризы Иоанна Богослова и наперегонки застрочили было сиквелы к своим апокалипсисам, но быстро попридержали коней: рухнувшая пенитенциарная система и обнищавшая мораль более не сдерживали несогласных с авторами читателей, благо рана была слишком свежа. Всё менялось, иногда – местами. Одни потребности примитизировались до полного наплевательства, другие, напротив, распухали до обсессивно-компульсивного состояния. Фобии выворачивались наизнанку и яростно плодили уродливых ублюдков, которых зачастую опасались даже сами объекты этих фобий. Ценности обесценивались и переоценивались на новый лад. Бог и родина махнулись не глядя своими прописными буквами, фамилии и отчества отмерли полностью, имена атрофировались до бесточечных инициалов (наше вам, мистер Мэрион) и латинизировались во избежание нарушения межэтнического паритета нашего многонационального градонаселения, и как-то так сложилось, что из десятка теперешних тёзок оклику всегда отзывался именно нужный (примечательно, что всевозможные, даже самые завалящие бренды и, как ни странно, домашние питомцы свои именования сохранили). Погань лезла на свет почём зря, давя в кашу своих и несвоих, в особенности из переполненных молодецкой удурью юношеских тел, но опьянённая вседозволенностью молодёжь на диво быстро выбесилась, отрезвела и с не меньшим азартом включилась в строительство будущего – своего будущего, временами по инерции ударяясь в обратную крайность и подрываясь упоённо состязаться промеж себя в отвращении к задымлённым отчизнам, да так, что летящие по закоулочкам клочки порою долетали и до наших с R окраин: «Говорят ещё, мол, «И дым отечества…» – уж это дудки! И так страна – одно большое, памятное пожарище! У памятников, как и у беспамятств – свои постаменты! А бронзовым не много ль чести прозываться веку? Наш век свинцов! А иногда так даже, вроде, переходит в свинский!» Может, отчасти и прав был мой дорогой толстокожий друг, когда во время одного из приступов своей оральной диареи сравнил Катаклизму с медицинским кровопусканием, назвав её чудодейственным средством оздоровления мира, отсекшим лишнее, изжившим нежизнеспособное, отбраковавшим нароговевшее? «Аще же око твое дѣсное влѣчетъ тя на зло, изми е и вѣрзи от сѣбѣ, унѣ бо ти есть, да погибнѣтъ Ѣдинъ от уд твоихъ, а не всѣ тѣло твое ввѣржѣно будѣтъ въ геянну огнѣнную!» – надувшись сладким газом самодовольства и щедро пересыпая вольный перевод «ерами» и «ятями», цитировал он Евангелие от Матфея, призывая апостола в свидетели своей правоты и непоследовательно довбрасывая модную тему последствий демографического бэби-бума: «Надо бы уж и Земле расширяться, что ли, коль народы умножаются! А то иной недород на земле таков, что… что даже глобусы голодными сидят! А решение всех проблем зараз… так никто и не обещал, что панакея будет иметь вкус амриты!» Помнится, тогда я обругал его бездушным циником, посоветовал повторить сказанное во всё народное всеуслышание, только предварительно крепко помолясь и предупредив меня не выходить в этот день с ним из дому. «Что-то слишком… слишком глобальное решение, не находишь?» – отчего-то дико разозлившись, говорил я ему… да-да, именно так я ему и говорил… но вернись тот вечер в сегодня, трижды бы подумал.

Не будет большим преувеличением сказать, что рождённый ползать мир теперь изо всех сил учился летать, молотя по воздуху культяпками ампутированных конечностей. На израненном теле многострадальца, неизвестно кем почти низвергнутого в бездонную чёрную дыру, как опёнки на лежалом трупе, сначала боязливой сапой, а, осмелев, так и в открытую, там и сям всеми цветами побежалости запестрели обитатели самого неожиданного вида. Судя по всему, без радиации Катаклизма всё же не обошлась, да и в воздухе, на самой границе видимости нет-нет, да и промелькивало что-то мелкое, мельтешащее, будто мушки летают, будто в жаркий день над асфальтом рябит воздух, да в горле поселилась едва ощутимая, но никогда не проходящая до конца простудная сухость. Головастики, не мудрствуя лукаво, записали метаморфозу «атипичной мутацией», мы же зовём эту дрянь попросту Отклонениями (наше вам, Татьяна Никитична). Фантасты, ошалев от обилия материала, наперебой заизощрялись в высасывании с потолка нового тренда – как теперь зваться виду, в который выродился сапиенс. В фестивале абсурда с приличным отрывом обскакал соперников шестиногий бицефал по кличке Homo Anomalus, продукт коллективного бессознательного брожения умов сталкерского комьюнити какого-то урюка из отдалённого уральского аула. Нет, конечно, оголтелый бестиарий наш город никоим образом не напоминает, и двухголовые тянитолкаи по улицам не ходят, но неординарный цвет кожи, лишний палец или там неполноценный третий глаз – зрелище уже, в общем-то, достаточно заурядное. К примеру, у моего R повыпадали в ноль все волосы и… ладно, не буду, дружбан всё-таки… скажу лишь, что на басу ему теперь лабать ровно втрое сподручнее. Моя же патология радикальна куда как более, ибо от нормы отклонилась, если можно так выразиться, по вектору транссексуализации нативной идентичности. Короче говоря, теперь я вроде как мужчина. Правда, есть одно неудобство – в самом интересном месте заколосилась дремучая колючая борода, и приходится регулярно брить, а такую красоту жалко.

А вот городскую животную фауну Катаклизма почему-то пощадила – разумеется, на свой лад и манер – ограничившись лишь тотальным истреблением с лица земли собак, грызунов и насекомых (передавали, что, в отличие от добела отутюженной южной Африки, в северной выжило море рептилий, но это, как говорится, уже совсем другая история). Кошки остались – и моментально сделались ходовейшим товаром ушлых торгашей: обезумевшие от потери своих чад родители спасались от петли всеми доступными способами. Злая катаклизмическая ирония заключалась в том, что все поголовно кисы – как одомашненные, так и одичавшие – выглядели так, будто от начала до конца светопреставления (конца ли?‥) пересидели в нарнийском шкафу, выйдя оттуда без малейших признаков какого-либо Отклонения! Вот такие пироги с котятами.

Напоследок справочного блока – конспективно-ретроспективная интродукция главных героев, не так чтобы уж сильно лирических, но тем не менее. Думаю, самое время. Мой неизвестный слушатель по ту сторону гипнопроектора, верно, уже в который раз мается вопросом о занятии вашего непокорного слуги и его экспансивного как пуля товарища, чем они дышат, кто по жизни и всё такое прочее. Возможно, его смутило неоднократное упоминание музыкальных инструментов – как, мол, так? вокруг тотальный ***, а тут какие-то бас с шестистрункой? Спешу же развеять твои непонятки, о неизвестный слушатель! Итак, действующее лицо номер раз – R. Сложения среднего, росту обычного, собою непримечателен, но цену себе знает – про таких говорят «дети проходных дворов» (наше вам, Виктор Робертович). Лыс, упрям, языкаст. Характер трудный, не женат. До Катаклизмы подвизался системным администратором в частной конторе средней руки, занимавшейся поставкой гидрооборудования (так, хохму про руки отставить). В отроческом возрасте был выучен дядей акустической гитаре, однако, набив руку дворовыми «лесенками» и «звёздочками» (да что ж такое!), ограничился репертуаром пресловутого «КИНО» и незаслуженно забытого «Рондо». Обладатель редкой способности не вникать в песенный текст и одновременно искренне тащиться от басовой партии любого музыкального коллектива, будь то русскопоющая «Сфера», англовопящее The Prodigy или франкотанцующий Pin-Occhio. В прошлом ярый ценитель кожаных плащей, настольного тенниса и творчества Бориса Валледжо – именно в такой последовательности. Курит.

Действующее лицо номер два – S. Сложения субтильного, росту выше среднего, собою внимание привлекающий, и весьма. Патлат, перманентно бородат, ухо проколото. Упрям, трезвый всё больше молчалив. Характер огнеопасный, но отходчивый, не женат (дважды). Перед Катаклизмой перебивался программированием софта самых широких сфер применимости и ненужности. В бытность свою студиозусом имел счастье пересечься с действующим лицом номер раз, косившем от армии в параллельной группе того же потока, кому и по сегодняшний день несказанно признателен за преподанные азы гитарной аккордовой грамоты. Некурящий.