Марго

Сегодня, по прошествии жизни, мне чрезвычайно трудно переоценить судьбоносность той роковой (верны оба ударения) встречи. Угодив в одну физкультурную секцию специальной медицинской подготовки (читай: безнормативный загончик для дистрофанов, чтобы под ногами не путались), разговорились о «КИНО», потом о музыке в целом, быстренько пришли к общему знаменателю – и группа была создана. Такие мелочи, как моё тогдашнее неумение играть на гитаре, новорождённых рокеров ничуть не останавливали, а наоборот, мотивировали. Не хвастовства ради, но вящей справедливости для замечу, что под методическим руководством R (опять руки?) первая четвёрка аккордов (как живые, так и стоят перед глазами эти таинственные каббалистические гиероглифы: Am, C, D и Em – да-да, «Пачка сигарет», она самая!) была мною не покладая рук (уф-ф-ф…) вызубрена ровно за месяц. Месяц каждодневных занятий.

Такие отличные внешне, но чуть менее, чем полностью когерентные по своей сути, мы не могли, просто не имели ни единого шанса разминуться – одноимённые заряды отталкиваются только в учебниках физики. На дворе таяли 90-е, уходила в небытие Великая Империя, от звонка до звонка оттрубившая в свой гипсовый пионерский горн без малого семь десятков лет, умирала, унося с собою подаренное нашему поколению в рассрочку счастливое детство. На бледное чело безвременья наползала паучья тень миллениума, из всех подворотен сквозило ветром перемен, жилось тревожно и весело, как бывает стоять в День города на площади чересчур близко к подожжённому фейерверку. Всё воспринималось просто и свободно, как должное. Мы не были ясновидцами или записными мыслителями, как не были и снобами, наперёд не загадывали, смысла жизни не искали и наслаждались ею как она есть: посещали и прогуливали универ, напропалую прикалывались над окружающей нас повседневностью, пили вкусное дешёвое пиво, играли чужие песни и пытались писать свои. Друзья, лишённые непередаваемого кайфа от умения наконец-то кое-как зажать намозоленными пальцами непослушное красномедное баррэ, становились нашими первыми слушателями, и на первом же своём квартирнике рок-группа, окрещённая «Трансформатором» (мне очень нравилось звучное «ЭПИЦЕНТР», но против него категорически упёрся R), уже вовсю играючи попирала и ветхий Nazareth, и сладкоголосый Uriah Heep, и даже – подумать только! – непререкаемый местный «ДДТ» (наше вам, Юрий Юлианович). Убелённые и не очень мэтры, правда, о том были ни сном ни духом, но разве такусенькой ложечке дёгтя под силу испортить огроменную бадью «Крепкого медового»? Вот-вот.

Маленькая новая сверхновая продержалась на квартирном небосклоне долгих пять (!!!) лет и, едва начав выдыхаться, тихо-мирно ушла в закат, оставив после себя ворох любительских видео, десятка три шипящих звукозаписей и восхитительное послевкусие причастности к чему-то грандиозному. Однако спокойно почить в бозе «Трансформатору» было не суждено – едва отгремело эхо Катаклизмы, как он был призван на службу человечеству вновь – и после долгих раздумий, ссор и консенсусов воскрес в самой непредвиденной ипостаси. Образно говоря, мы с R решили… пойти по миру.

«Чего всегда хотелось человеку? – рассуждал я. – Хлеба, зрелищ и потрахаться. Первого мы дать не умеем, последнего и без нас до хрена и выше – так почему бы украсить этот торт свечами? Ведь если не мы, то кто?»

R, фактически соглашаясь, последнее слово оставлял, как всегда, за собой и витийствовал не в пример основательнее:

– Погрязший в выживании Хомо Аномалус, не знающий удержу даже здесь… и кто мы такие, чтобы пенять ему в этом? Такие же хомы и такие же аномалусы, бредущие в грядущее, неотрывно пялясь в гарцующего на горизонте журавля и не замечая, как топчем прикорнувшую под ногами синичку. Мир наступил на горло собственной песенке, частушке, молитве… песня почти умерла… спасти, спасти её немедля! Прохрипеть полузадушенною гортанью, не обращая внимания ни на слова, её составляющие, ни на смысл, её образующий!‥ вот, вот призвание истинного стритзингера! Ко всему прочему, – тут оратор хитро ухмылялся, – от выпускников «спецмеда» на завалах всё одно никакой пользы. Dixi!

Странное дело – манера его говорения, при всей её книжности и засмысловатости, никогда не казалась мне натужно-выспренной, напротив – любая другая на её месте представляется мне сюрной аффектацией, как если бы деревенский Фома, забывший все слова, кроме слова «чума», подрядился читать в Кембридже курс фонетики с помощью русско-английского разговорника. Мало того – все мои попытки сымитировать R терпели сокрушительное фиаско, толком даже не начавшись, и более всего напоминали аппроксимативную реинкарнацию давнишнего самонадеянного поползновения вашего непокорного слуги повторить за восьмидесятидевятилетним Дэвидом «Ханибоем» Эдвардсом его такие с виду простенькие, если не сказать примитивные, мелодические и аккордовые ходы знаменитой Going Down Slow, когда я, весь из себя в белом, после получасового корпения над дивиди с Crossroads Guitar Festival замолил пощады и был вынужден признать сухое поражение: мой с иголочки «эпифон лес пол классик» решительно спасовал петь корявые аккорды, как попало зажимаемые на грифе обшарпанной перламутровой развалюхи жилистой чёрной рукой. Закругляя сю внеплановую ремарку, отмечу, что неудача имела и положительную сторону, заставив на всю жизнь (ах, как часто мы бездумно щеголяем этим оборотом!) зарубить себе разницу между урождённым блюзменом и человеком, играющим в блюз – конечно, нежели музыкальную конкретику, смысл я беру более общий.

Так наш дуэт оказался на улице (с названием решили не заморачиваться и оставили старое). Суровая реальность отрезвила быстро, без особого членовредительства, но несколькажды чувствительно макнув в дерьмо и с ходу раскидав на пальцах who is who2. Оказалось, что драть струны на квартирнике в кругу близких друзей, начинавших аплодировать чуть ли ни с первых аккордов и прямо-таки глядевших нам в рот, и музицировать на загаженном городском пленэре, стоя промозглом ветреным вечерком в перекрестии цеппелиновых лучей и трёх-четырёх десятков настороженных взглядов – две большущие несопоставимые разницы. Приняли нас не сразу, хотя били недолго – возжаждал громкой славы – укрепляй вестибулярный аппарат! – так что с крохотной натяжкою дебют можно назвать удачным. Полагаю, выручила, говоря языком R, наша «единственность и неповторимость» – по крайней мере о других «прожектах» подобного рода лично мне неизвестно. Мы оказались тем рачком-наутилусом, кого взбалмошная Фортуна подбросила на обмелевшее людское безрыбье в самое нужное время в самом нужном месте, и изголодавшийся по прекрасному слушатель, не веря своему счастью, скоро споро тащил нас на берег, но и мы, в свой черёд, тоже тащили его – прочь от злобных старух и разбитых корыт, и толком было не разобрать, кто же из нас рыбак, а кто улов. Лихо беда начало – крючок был проглочен, и в ход пошла тяжёлая артиллерия: наработанная годами техника и воссозданные по памяти тексты «нетленок». Хорошо забытое старое чувство товарищеского локтя, кропотливые «репы» и никуда не девшаяся любовь R к басу работали в плюс нашей сыгранности, а заморивший первого червячка слушатель, распробовав, требовал ещё и ещё. Стали подавать, и щедро – так решилась проблема заработка (треть уходила «крыше», треть – муниципальному упырю, оставшееся съедалось, по меткому выражению пьяного R, «наляпопам»). В благодарность мы решились расширить репертуар и осторожненько шагнули от музыки чуть в сторону, сначала просто зачитав вслух, а после и сынсценировав в лицах всем известные анекдоты и собственные житейские байки. Прокатило на «ура»:

– Может, песню спеть?

– Можно, можно.

R куртуазно перемигивается с одной из слушательниц, я выжидающе низаю его глазами. Наконец, он как бы простодушно прозревает:

– А-а-а, ты имел в виду – «МЫ СПОЁМ»! Ну конечно (в сторону слушательницы), без меня, понимаешь, никуда, потому что… потому что… потому что НЕКУДА!

Или вот:

– Света не будет до пяти.

– Хорошо, начнём в половине шестого.

– Так это… в объяве же не сказано, что свет дадут в пять… там написано, что его не будет до 17:00!

– А-а-а… то есть потом, вполне возможно, его не будет и дальше?

– Ну да.

Или напористый душещипательный солилоквиум:

– Рисую вам картинку: во льдах Антарктики похаживает горстка вислокрылых пингвинов. Клювами пощёлкивают, ластами поскрипывают, слышно беспокойное птичье кудахтанье, даже рыбу для пропитания ловить позабыли – сочиняют свою пингвинью национальную идею. (Пауза.) Есть нация, избранная Богом – евреи, и есть отвергнутая – русские. Избранные на отвержение. Отвергающую руку любят более привечающей. Русские более самих евреев любят «еврейского» Бога. Интересно было бы взглянуть на еврея, молящегося Перуну или Даждьбогу. (Возвышая голос, покуда выкупают и не побили.) А ты – выполнил ли сегодня свою дневную норму отчаяния? Вытошнит – иль пронесёт? Как знать, а чем ещё чревато чрево? (Упадочный мах рукой.) Да мне и самому противно то, что вам неприятно. (И в сторону – увильнув от прилетевшего отломка шифера.) Пожалуй, всё же надо чаще носить на лице своём запустелом оскал человеколюбия.

Есть контакт. Занавес. Шквал рукоплесканий. Толпа наша.

Со временем у «Трансформатора» с публикой сложилось вполне гармоничное взаимопонимание. Уставшие за день чумазые работяги, утирая пот и копоть, улыбками встречали героев наших песен словно старых знакомых, провожая их неистовой овацией. В перерывах подходили, мяли руку, целовали, угощали: «Нам песня строить и жить помогает!» Со своей стороны мы в грязь лицом не били и в поисках сюжета для новых песен рыли носом землю, не жалеючи ни себя, ни инструмента. Перечеркнуть доверие и репутацию мог любой пустяк, любой неверный шаг – тут в голову лезет притча про Олафа-Мостостроителя – и мы, как два канатоходца, продолжали нащупывать путь к людским сердцам в кромешной темноте безо всякой страховки, стараясь не глядеть вниз, а только вверх и вперёд, но самое главное – ни единой строчкой НЕ ВРАТЬ. Как говаривал фронтмен горячо чтимого нами «КИНО»: «За честность нам простят всё: плохой звук, слабый текст…» Как в воду глядел.

Наш исполнительский уровень оставлял желать лучшего, инструментарий выжимал слёзы жалости, а убогонькие аранжировки заставили бы рыдать «Автоматических удовлетворителей», но мы росли над собой не по дням, а по часам, впрочем, не сильно зацикливаясь на внешней стороне вопроса – в этом смысле мы были самыми отъявленными панками. Нам невероятно повезло жить на стыке эпох, о чём нашим предкам и потомкам приходится только мечтать. Совсем скоро на смену пузатым ЭЛТ-мониторам и 486-ым арифмометрам придут жидкокристаллические панели и домашние сервера, а новомодные шайтан-коробочки пейджеров без боя сдадут пьедестал коммуникаторам и первым смартфонам. По всем фронтам музындустрии наметятся серьёзные подвижки, народятся первые квалифицированные продажные аранжировщики, оборудование подешевеет и подоступнеет, и каждый от горшка двухвершковый ламер-самоучка станет срать продуктами своей духовной жизнедеятельности вполне приемлемого качества. Но это всё потом, перед самой Катаклизмой, а тогда…

Интернет дал миру, как и любому из его ничтожных субъектов, уникальную возможность свободно запердолить своим ничто во всеобщее и ничьё никуда – мы возвращали року его первоначальный смысл. Мы рвали себя в фарш на каждом выступлении, как будто оно последнее (учитывая состояние пациента, такое могло очень даже вполне). Оставаясь в душе махровыми олдами, мы неустанно экспериментировали с формой и содержанием, мешая в гремучую смесь априори взаимоисключающие ингредиенты и вливая ещё не остывший, скажем, хэви-ментал в развесистые ушки доверчивой аудитории, а в бисовом отделении, наспех сполоснув грим, вместо ожидаемого перепева полюбившихся хитов внезапно обрушивали на гудящие головы, скажем, получасовой моноспектакль за моим исполнением; мы нещадно стегали по сусалам взмыленное вдохновение бегать нагишом по зимнему лесу в погоне за неуловимым; мы гоняли наших слушателей туда, куда и Макар телят не гонял… впрочем, и они гоняли нас тоже… своей телячьей податливостью. Путём проб, ошибок и ненаучного тыка мы учились чувству меры, мы искали – и находили! – гармонию образа и его значения, соответствие внешнего оформления внутренней идее, мы сильно рисковали – и я сейчас объясню почему.

В безмятежные молодые годы основной части нашей аудитории понятие о «шоу» на рок-концерте и о сценических костюмах было чисто конкретным, и мало кто отваживался отступать от канонов, определяющих поведение рок-группы на сцене и её внешний вид: длинные волосы, джинсово-рвано-заплатно-просторные одежды или широкие белые приталенные рубахи – довольно известный стандарт раздолбайских пассивных семидесятых, унаследованный холодными, математически выверенными, компьютерно-чистыми и активными восьмидесятыми – «ревущими восьмидесятыми», как сказал один наш знакомый музыкант. Рокеры вообще, в массе, не отличаются гибкостью и быстротой мышления, и в их костюмах это было тогда очень заметно. Кое-кто накладывал и грим на свои бледные лица, но ежели уж до такого доходило, то непременно за образец бралась группа KISS, и никаких других вольностей никто себе не позволял. Сценическое же «шоу» заключалось, в основном в принимании певцом вычурных «красивых» поз (помню, тот же гитарист всё шутил по этому поводу: «Смотри, опять он в ПАУЧЬЮ ПОЗУ встал…»), а поскольку специально заниматься пластикой рокеры считали ниже своего рокерского достоинства, то эти позы порою получались очень неплохими – стремясь сделать «красиво», неуклюжие волосатые парни иногда двигались настолько забавно, что с профессиональной, в смысле пластики, точки зрения, это было, может, и очень даже неплохо, но в целом выглядело неталантливой пародией на западные группы среднего уровня, известные только по фотографиям и записям пластинок: ноги чуть согнуты в коленях, корпус наклонён вперёд, чуть прогнувшись в спине, прямые руки отведены назад и вверх, пальцы рук (а желательно и ног) сжаты в кулаки, глаза сверкают – поза демонстрирует мощь и решительность. Апогеем шоу всякой хоть немного уважающей себя группы было падение гитариста на колени в особо патетических местах и игра на гитаре в этом положении, прогнувшись в спине, и с головой, закинутой назад. Особый шик был, если длинные волосы гитариста при этом доставали до пола.

И вот теперь, привыкшие ко всему этому безобразию, постаревшие фаны самопальных рокешников с удивлением взирали на R, на его кружева, кольца с поддельными бриллиантами, на вышитую накладной позолотой жилетку, на его аккуратный и изысканный грим, совершенно непохожий на грубо размалёванные рожи хард-рокеров, и на Франкенштейна, в которого превратился я с помощью грима, лака для волос и объединённых гардеробов разгромленных ТЮЗа и Госцирка. Признаюсь, бывало, что и освистывали.

В отличие от традиционных красивых поз ленинградских старых рокеров мы ввели в концерт уже откровенно срежиссированное шоу – я, как уже имеющий опыт сценической хореографии, иногда оставлял гитару и переключался на пластические ужасы – например, в фантастической песне «Ночной грабитель холодильников» я изображал этого самого грабителя. Скажу по секрету: окромя как потрясти башкой и урвать автограф, зритель приходит на своего кумира, чтобы досмотреть, выживет тот на этот раз или нет – и у обоих, как вы понимаете, выбора особо нет: подписался груздем – не говори, что не дюж, грибы не разговаривают. Творчество – оно сродни рвоте: уж коль пришло, так обратно не затолкаешь. Видно, и впрямь судьба: и самому тебе, заносчивому, и слову твоему, окаянному, вечно выламываться за пределы.

Мы с полуслова вытягивали друг друга в сложных вокальных местах, с полукивка импровизировали там, куда ткнула дирижёрской палочкой порхнувшая над головою муза, и единственная всплывающая в памяти осечка случилась, когда R, с удовольствием играя загодя составленный на бис плейлист, наотрез воспротивился исполнить, так сказать, просьбу из зала. «Шлуженье муж не черпит конформижма! – шамкал он дома после концерта, жуя честно заработанную краюшку. – Мы не лабухи, лабухи – не мы! Ишкушштво не может быть на потребу… на по требованию! Хошешь – ижволь, но беж меня!» «Мы и так на потребу. Тебе что, трудно?» – риторически пожимал я плечами – признаться, по большей части мне было всё равно, что играть, лишь бы не галимую попсу. «Не трудно, – риторически ответствовал басист. – Ты положь им палец в рот – по локоть отхватят. Вот тогда будет трудно. Синатру, небось, не закидывали бы заявками сбацать «Владимирский централ». Ешьте что дают». «Так и ты не Синатра!» – не сдержавшись, заводился я. «Конечно, – невозмутимый как кафель R протягивал мне двухэтажный бутерброд с маргарином. – Я лучше! Имей же хоть каплю человеконенавистничества!» Отхохотавшись, порешили сжалиться и попробовать – только попробовать! – как бы невзначай разбавлять антракты чем-нибудь умеренно мейнстрёмным в самой щадящей обработке. На том ударили по рукам (***) и более к теме не возвращались. Слушатель был удовлетворён, мы и подавно – вот она, волшебная сила искусства! Забегая вперёд, проспойлерю, что никто третий, будь то клавишник, подтанцовщица или менеджер, в группе не прижился: во-первых, нам было неплохо вдвоём, и обкатанный нашим тандемом общий ритм жизни стал одним из тех потайных ходов в святая святых Его Величества «Трансформатора», куда постороннему, сами понимаете, ход был строго-настрого заказан, а во-вторых, опять же выражаясь словами R, «как бы низко ты ни пал, всегда возможно пасть ещё ниже, но даже зарабатывающие на твоих падениях раньше или позже утратят к тебе интерес». Что характерно, почин наш не пропал втуне – впоследствии времени до нас дошли слухи о других уличных группах, а в Подмосковье, передавали, организовался даже почти полноценный оркестр. Но я без зазрения гордости ответственно заявляю – первопроходцами постап-стритзингерства были мы.

Икона глэм-рока Страны заходящего солнца Дэвид Боуи, негодующе сверкая мелированной макушкой после своего турне по постперестроечной Стране пьяных балалающих мишек в ушанках, посмевших – страшно подумать! – СИДЕТЬ на протяжении всего его шоу (спасибо, хоть semechki не лузгали), тем не менее признавал, что Россия – единственная известная ему страна, где к року относятся серьёзно. Нашу песню каждый понимал по-своему, даже дети – в этом и заключается феномен «русского рока», вызывающий такое обильное слюноотделение у русофобов и славянофилов по совершенно непонятной для меня причине: с моей дилетантской колокольни отчётливо видится, что ларчик сей не просто просто открывается – он не заперт от слова «вообще» и умещается в одно предложение. Танцевальное качалово-и-крутилово, выросшее из чёрного ритм-энд-блюза и белого кантри и упавшее в благодатную почву непаханого русского поля, стремительно обрусело, решительно сбросило хвост и с головою погрузилось в текст, в Слово – а Слово в русском языке было, есть и пребудет вполне реальной мистической силой: Словом можно убить, Словом можно спасти, Словом можно полки за собой повести, Словом можно продать, и предать, и купить, Слово можно в разящий свинец перелить. Палку наш брат, вестимо, перегнул, без этого ему всегда слишком скучно: ничуть не утратив исконного мелодизма и напевности, русская песня по привычке набухла фрактальной матрёшечной вложенностью смыслов, тем самым вытянув все соки из музыкальной составляющей. Она, песня, всегда брала именно содержанием, тут ей равных нет, и русский рокер рассказывал свою песню именно Словом, в то время как нерусский – Музыкой, где отродясь чувствовал себя как рыба в воде. Должно быть, генеалогическое древо русрока, прижившись, пустивши мощные корни и богато заплодоносив, наряду с национальной спецификой впитало и опрощенческую концепцию графа-косаря, что отразилось на урожае существенным снижением музыкальной калорийности, чем с удовольствием козыряют западники, характеризуя нехватку этой самой музыкальности словами «и так сойдёт», что в какой-то мере справедливо, однако, на мой взгляд, такое всё же лучше, нежели виртуозное музло с напетой шелухой вроде «О май бэйби, йе-е-е!». Если мне не изменяет память, в последнее докатаклизматическое время ситуация как будто бы начала выправляться. Оставалась сущая малость: поддержать отечественного производителя электробалалаек да ударить автотюном по бездарь-рожью и разгильдяйству, а там, глядишь, – и до коммунизма недалече. К Слову сказать, в дальнейшем аналогичная судьба постигла и рэп, когда добропорядочный русский ванёк – aka «проэкт» новоявленного продюсера – по наущению последнего заплёл дрэдлоки, замахал распальцовками, затряс мешковатой приспущенной задницей, затопал раскачивающейся как на шарнирах подскакивающей походкою и невменяемо забредил в нос матерную тарабарщину, по примеру неграмотного «гэнгста» из гетто ломая язык и глотая окончания исковерканных инглиш-исходников: «Но хомо, хоуми, но хомо!» Ни шагу назад – позади трущобы! Да будет русрокерский «скрим» с обнимку с русрэперским «рил током» нашим ответом амерусскому «Какьие вящи докъязателства?»! Аккультурация, мля! В бхай бхай руси умеют не только с хинди! Но камбэк уже к нашим баранам – заждались, поди. Йоу, бро, на чём я остановился? Ах да, на многоточии после «и всё бы айс, но…»

И всё бы айс, но только имелась у нашего «Трансформатора» одна нехорошая врождённая болячка, могущая до конца наших дней так и проспать в своей зиготе, но угрозою своего потенциального пробуждения хронически маячившая перочинным дамокловым гом-джаббаром у самой яремной вены нашего двуглавого бэнда. Речь о дуумвирате. Кидайтесь камнями, но я буду стоять на том, что одна голова у группы хорошо, а две – ненормально. Чтобы не выродиться в крыловский квартет и хоть куда-то двигаться, ей нужен вожак. А чтобы двигаться целенаправленно и бесперебойно, вожак должен быть диктатором. Идеальный рецепт не раскачивать лодку – когда все гребцы равны, а капитан вдвое равнее.

Недуг сей, к сожалению, сплошь и рядом игнорируется, особенно неоперившимися группами, и даже почасту необдуманно преподносится ими как преимущество: чем, дескать, больше народу пишет матерьялу, тем, дескать, больше полезного багажа для восхождения на музыкальный олимп, бла-бла-бла. Нет, други, поверьте, это так не работает. Багажа, точно, становится больше, вот только заместо изящной башенки из слоновой кости он скорее напоминает грубо сколоченную из случайного подножного хлама времянку. Масла в огонь подливают разного рода взаимные претензии, до поры до времени насильно сбрасываемые со счетов ввиду своей кажущейся несущественности, но подсознательно приберегаемые на чёрный день. Такой «багаж» – отнюдь не подспорье штурмовику вершин, он тянет вниз и назад, если вообще позволяет двинуться с места. А остановка на этом пути – смерть. Прецедентов тому предостаточно – взять тех же The Beatles.

Мы с R новичками не были и прекрасно отдавали себе отчёт в опасности двоевластия, однако прийти к кому-либо решению не смогли. Обкашляв ситуёвину вдоль и поперёк, мы постановили вверить себя божьему провидению, а в качестве профилактических мер чётко разграничили внутригрупповые епархии: текста́, вокал, ритм-секция и менеджмент отошли мне, а R взял на себя бас, солирование, бэк-подпевку и, что немаловажно, ремонт нашей нехитрой аппаратуры (понятное дело, никто не запрещал басисту предлагать для аранжировки спонтанно написавшийся текст, а текстовику – вставлять в композицию экспромтом слетевший с пальцев соляк, в безотходное производство хитов шло всё, лишь бы оно, как мы говорили, «попадало»). Переложив с больной двойной головы на ещё более больную, «Трансформатор» вернулся к репетициям.

С третьим (а на самом деле первым) действующим лицом (на самом деле мордочкой) слушатель познакомится чуточку спустя, в самом начале следующей записи… да вот, собственно, и она!

ЗАПИСЬ НОМЕР СЛЕДУЮЩАЯ

Спазмы – ещё один отголосок прокатившейся по нам Катаклизмы, Отклонение мира, с точностью метронома, обычно поутру, наподдающее спящим городам мощного сейсмического пинка. Беря во внимание, что даже в пределах одной страны восход как бы течёт с востока на запад, можно нарисовать себе картину, достойную перьев Босха и Айвазовского: вот стелется, точно огонь от спички, наливаясь оранжевым, солнечный фронт, а по пятам, настигая и давя отстающих, наплывает зловещий, приземистый, окутанный пылевыми взрывами вал. Красота.

Иногда, как вот не далее чем вчера, Спазмы случались раньше установленного Катаклизмой срока, но никогда позже. Первое время думали – землетрясения. Оказалось – ничего общего. В присутствии головастиков о них старались не говорить – умеющая много гитик наука, с грехом пополам установив внеподземную природу загадочных пароксизмов, встала раком в тупик и здесь. А мы чо, мы ничо. Привыкли и к Спазмам.