- -
- 100%
- +
Алексей присмотрелся к краю платы — действительно, было видно, как по слою лака проходит линия, где текстолит аккуратно отпилили и поверх залуженной кромки припаяли гроздья проводов, уходящих к пустой шахте клавиатуры.
Классика, — подумал он. — Сначала всё рисуем впритык, потом корпус нам меняют, и мы начинаем пилить плату. А потом удивляемся, что всё ломается.
Где-то в глубине памяти всплыло первое знакомство с БК-0010, уже в конце восьмидесятых. Там тоже всё было монолитно: и процессор, и память, и видео — на одной плате, закрытой сверху крышкой. Если что-то вылетало, ремонт превращался в пляски с шаманским бубном и феном. Тогда он был подростком и считал это нормой. Сейчас — смотрел иначе.
— Работает? — спросил он.
— В какой-то степени, — честно ответила Люба. — Показывает, считает, но только простые вещи. Табличные формулы… — она чуть усмехнулась, — пока не очень. Мы по ним только один цикл храним — на этаких микросхемках… — она поискала взглядом, — вот, К155ТМ2, триггеры. — Она ткнула в плотный квадрант платки. — Там восемь шагов последовательности. Фролову казалось, что для домоуправления достаточно.
Восемь шагов.
В его детстве, на Электронике МК-61, можно было записать больше сотни шагов программы. И этого уже хватало, чтобы на коленке гонять какую-то физику. Здесь же им предлагали для табличных формул восемь шагов — по сути, один сложный пример и всё.
— Восемь — маловато, — мягко сказал Алексей. — Хотя бы тридцать два…
— Я тоже говорила, — вздохнула Люба. — Но у нас по ТЗ требование не менее восьми. А больше — это уже, как сказал Иван Михайлович, излишества и несогласованные функции.
Она говорила без злобы, просто как факт жизни.
Алексей провёл пальцем по краю платы. На стыке текстолита и корпуса была едва заметная грязная полоска, как от копоти. Наверное, плату уже не раз доставали, включали, что-то горело — он знал этот след.
— Сколько таких макетов? — спросил он.
— Три, — ответила Люба. — Один — вот этот, почти рабочий. Второй — в шкафу, без индикаторов. Третий — в макетном цехе, там Валера корпус ковыряет. — Она чуть улыбнулась. — Валера у нас художник по железу. Говорит, стыдно такую морду людям показывать, ужасно всё кривое.
Алексей кивнул.
— Понятно. А блоки у вас отдельно не делались? — спросил он, указывая карандашом на разные части платы. — Ну, там, блок индикации, блок клавиатуры, арифметический блок…
Люба чуть удивлённо взглянула.
— Нет, — сказала она. — У нас же не мини-ЭВМ. Прибор бытовой, маленький. Один блок — одна плата.
Ага, — хмыкнул про себя Алексей. — Бытовой — значит, монолитный и одноразовый. Логика железная: ломается — выбрасываем. Только это же СССР, ребята. Тут выбросить целый прибор — это чуть ли не преступление.
Он осторожно взял плату за края и приподнял. Снизу ничего необычного — те же дорожки, пара перемычек, следы доработок. Никаких разъёмов, никаких штырьков для подключения ещё чего-то.
— Иван Михайлович говорил, что вы пытались блок индикации вынести? — спросил он.
Люба кивнула, бросив быстрый взгляд в сторону двери, за которой ходил Михалыч.
— Я думала… — она чуть понизила голос. — Если вынести индикаторы на отдельную плату и соединить через разъём, можно было бы потом сделать вариант с другой индикацией. Ну, там, ИВ-ки или вообще ВКУ, когда… если… — Она запуталась в собственных если, махнула рукой. — Но Иван Михайлович сказал, что тогда будет лишняя номенклатура плат, а у нас и так снабжение ругается.
Алексей улыбнулся краем губ.
— Понятно, — сказал он. — Лишние платы — зло. Лишние провода — зло. Лишний разъём — двойное зло.
Люба посмотрела на него с лёгкой тревогой, не разобравшись, смеётся он или серьёзен.
— А вы как бы… сделали? — тихо спросила она. — На Авроре?
— На Авроре мы бы, — он на секунду задумался, подбирая выражения помягче, — сперва развели всё узлами. Отдельно арифметика, отдельно управление, отдельно индикация с клавиатурой. Между ними — одна нормальная шина. Чтобы потом, если министерство вдруг передумает и скажет: давайте нам теперь не восемь разрядов, а двенадцать, — мы не пилили плату пополам, а просто меняли модуль.
Люба задумчиво кивнула. В глазах мелькнул знакомый азарт.
— Шина… — повторила она. — Ну, как у больших машин, что ли?
— Ну, не совсем как у ЕС-ки, — сказал Алексей. — Но, скажем, общий набор сигналов, по которым все узлы разговаривают. Тогда, — он аккуратно поставил плату обратно, — ваш БВП-1 перестаёт быть чужим прибором и превращается… — он поискал слово, чтобы не сказать компьютер, — …в небольшую универсальную машинку. Которую можно и бухгалтеру на стол поставить, и школьникам на урок.
Люба снова взглянула на дверь.
— Иван Михайлович скажет, что это фантазии, — тихо сказала она. — Он боится, что нас за такие слова наверху по головке не погладят.
— Иван Михайлович боится не Первого отдела, — раздался за спиной знакомый хрипловатый голос. — Иван Михайлович боится того, что вы тут всё по-новому перестроите, а сроки у нас — вчера.
Алексей обернулся. Михалыч стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку и глядя с тем выражением, в котором смешались и усталость, и профессиональное любопытство.
— Так, товарищ Морозов, — сказал он, подойдя ближе. — Уже успели всё раскритиковать?
— Я пока только смотрю, — спокойно ответил Алексей. — Попробуйте сесть в чужую машину и сразу сказать, как она едет. Сначала педали найти надо.
— Педали у всех машин в одном месте, — буркнул Михалыч. — Газ — справа, тормоз — слева. А вы тут мне уже шину какую-то предлагаете. Шины у нас в цеху, на погрузчиках.
Сказано было ворчливо, но без настоящей злобы. Скорее — как старший мастер шутит над молодым инженером.
— Шина — это чтобы не паять всё заново каждый раз, — не отступил Алексей. — Шина — это унификация, Иван Михайлович. Мы один раз разрабатываем стандарт стыковки. Потом, если нужно поменять блок памяти, мы не переделываем всю плату, а меняем только субмодуль. Это экономия текстолита, припоя и нормо-часов монтажниц.
Михалыч прищурился. Слова унификация и экономия подействовали как заклинание.
— У нас для этого ТЗ есть, — отрезал он, но уже не так категорично. — Там всё написано. Функции, требования, габариты. Мы по ТЗ работаем. По нему и сдаём. Иначе, товарищ Морозов, никакой отдел нам этого не согласует. И министерство тоже.
Алексей промолчал пару секунд, прислушиваясь к себе. Внутренний инженер бурчал: Но можно же…. Внутренний консерватор отвечал: Спокойно. Они здесь так жили десятилетиями, и просто с порога ломиться — глупо.
— Я не предлагаю менять ТЗ, — наконец сказал он. — Я предлагаю выполнить его так, чтобы потом можно было на этой же базе сделать ещё три прибора. Без нового ТЗ. И без страха перед Первым отделом. — Он выдержал паузу. — Это же хорошо?
Михалыч прищурился.
— Ещё три прибора… — задумчиво повторил он. — Это вы чего? Сразу в серию замахиваетесь?
— Пока — в макет, — мягко ответил Алексей. — Но если мы сейчас заложим возможность, потом будет проще. Вы же сами сказали: камень треснет — всё в помойку. А если у нас не камень, а три кирпича, из которых сложена стенка… — он пожал плечами. — Один треснул — поменяли кирпич.
Люба слушала, не мигая, явно наслаждаясь тем, что кто-то ещё произносит вслух то, о чём они с Сашей, вероятно, шептались над платой.
Михалыч вздохнул, погладил ладонью по краю корпуса.
— В этом НИИ, Алексей Николаевич, так не делают, — наконец сказал он. — У нас как? Пришло ТЗ — мы по нему сделали. Изделие получилось — хорошо. Не получилось — плохо. Тогда пишем объяснительную. А чтобы мы тут заранее кирпичи под другие стены откладывали… — он покачал головой. — Это вы в своих Аврорах можете. У нас завод. План. Снабжение. Каждая лишняя дырка в плате — это лишний акт согласования.
Вот, — сказал себе Алексей. — Наконец-то прозвучало волшебное: «в этом НИИ так не делают».
Он улыбнулся — не иронично, а скорее чуть устало.
— Я не прошу вас сразу менять НИИ, — тихо сказал он. — Я прошу позволить мне нарисовать плату так, чтобы в ней было меньше дырок. Не больше. — Он кивнул на макет. — Здесь у вас уже лишние дырки есть, Иван Михайлович. Вон, — показал на отпиленный угол и пучки проводов. — От них потом хуже только. А если мы заранее подумаем, где у нас индикатор, где клавиатура, где арифметика — мы этих дырок избежим.
Михалыч молча смотрел на его палец, на плату, на отпиленный край.
Где-то в дальнем углу лаборатории тихо щёлкнуло реле, зашипел паяльник. Радио Маяк бубнило что-то про очередные успехи советской науки и техники. Мир продолжал жить своей жизнью, не замечая, что здесь, вокруг одного неказистого макета, крутилась своя маленькая революция.
— Ладно, — наконец буркнул Михалыч. — Теорию вы красиво рассказываете. Посмотрим, как вы её на миллиметровке нарисуете. — Он повернулся к Любе. — Любовь, вы ему все схемы Фролова и наши варианты покажите. Пусть здесь посмотрит. — Потом снова к Алексею. — А вы мне к пятнице сделайте записку. Кратко. Что вы там хотите оптимизировать. Только без этих своих… как вы сказали… — он поморщился, вспоминая, — шины. Пишите по-русски: соединительная линия.
— Есть, — кивнул Алексей. — Соединительная линия.
— Вот. — Михалыч чуть смягчился. — А то напишете мне шину, а мне потом в министерстве объясняй, что мы не автомобили делаем.
Они переглянулись. Для скандала вроде бы поводов могло быть достаточно, но он не произошёл. Каждый остался при своём, но мостик между старой школой и новой наметился.
Люба принесла из конструкторской толстую папку с надписью БВП-1. Эскизный проект, аккуратно раскрыла на столе. На листах — чертежи Фролова: блок-схема, функциональная схема, отдельные листы по клавиатуре, индикации, питанию.
— Вот, смотрите, — говорила она, чуть наклоняясь над столом так, что несколько выбившихся из пучка прядей коснулись бумаги. — Здесь управление клавиатурой у него жёстко завязано на счётчики индикации. Если мы захотим добавить режим какой-нибудь, нам придётся весь этот кусок перепаивать.
Алексей скользил по схемам карандашом, словно пальцем по карте. В его голове параллельно строилась другая, невидимая схема — будущий Сфера-80 со своей шиной, регистрами и портами.
— А вот здесь, — он аккуратно зачеркнул воздух над одним из прямоугольников, — можно было бы между клавиатурой и логикой вставить маленький буферный блок. Который знает только, какие кнопки нажаты, и даёт наверх код. Тогда, если мы захотим когда-нибудь вместо этой клавиатуры повесить другую… — он поискал глазами аналогию, — ну, допустим, телетайп, мы просто меняем буферный блок, а верхние схемы трогать не надо.
Люба задумалась.
— Телетайп… — протянула она. — Это как у больших машин: лента, печать?
— Ну… — Алексей пожал плечами. — Это я так, к примеру. По ТЗ у нас, конечно, ничего такого нет. — Он постучал по обложке папки. — Но в ТЗ и про табличные формулы было одно слово, а вы уже целый режим придумали.
Она чуть смутилась.
— Это мы… с Евгением, — призналась. — Он говорит, что можно сделать такой способ, чтобы бухгалтер не просто нажимал каждую цифру, а сразу записывал алгоритм. На ЕС ЭВМ это называется макроопределения. Но… — она опять бросила взгляд в сторону двери, — Иван Михайлович боится, что это слишком умно для бытового прибора.
Алексей усмехнулся.
Слишком умно для бытового прибора — это было определение примерно всей электроники двадцать первого века.
В памяти всплыла другая картинка: он, школьник, сидит поздним вечером перед Агатом в кружке при Дворце пионеров. На столе — серый ящик, сверху — маленький телевизор Юность, на экране — BASIC-интерпретатор. Полчаса назад они с товарищем грузили игру с кассеты, ругаясь на каждый сбой. Сейчас курсор ждёт новой команды.
Тогда его больше всего раздражало не то, что кассета трещит и сбоит, а то, что нельзя было толком сохранить свои программы. Всё памятью называлось, а по сути было заложником одного магнитофона и капризной ленты. Одно неверное движение — и час работы в никуда.
Если уж я сюда попал, — подумал он, глядя на чертежи БВП-1, — то хотя бы сделаю эту штуку так, чтобы она держала то, что ей доверили. Чтобы бухгалтер или школьник могли включить её и быть уверенными, что вчерашние формулы не умерли из-за одного конденсатора.
— Давайте так, — сказал он вслух. — Оставьте мне рабочий экземпляр схем и ТЗ здесь, в лаборатории. Я после смены посижу, подумаю. Завтра принесу вам несколько вариантов, как разделить это на блоки. Мы не будем писать в документах новые функции, не волнуйтесь. Напишем, что улучшаем ремонтопригодность и унификацию. Это нормально пройдёт по режиму.
Люба улыбнулась, уже открыто.
— Вы прям как Наталья Сергеевна, — сказала она. — Она тоже так умеет: было страшное слово, а станет — повышение эффективности.
— Потому что это и есть повышение эффективности, — серьёзно ответил Алексей. — Только без страшных слов.
В этот момент в дверь заглянула сама Наталья Сергеевна, как будто её вызвали по имени.
— Что, уже эффективность обсуждаем без меня? — язвительно спросила она, но глаза смотрели тепло. — Алексей Николаевич, вот вам выписки по согласованиям БВП-1. — Она положила на край стола несколько тонких папок. — Тут что министерство уже утверждало, что мы предлагали менять, что нам зарубили. Почитайте на сон грядущий.
— Спасибо, — сказал он. — Без этого никак.
— И не забывайте, — добавила она, уже на пороге, — любое хорошее инженерное решение можно убить дурной формулировкой. И наоборот. — Она поправила идеальную укладку. — Ваша шина, например, может быть унифицированным каналом связи. А может быть лишним сложным узлом, не предусмотренным ТЗ. — Она многозначительно выгнула бровь. — Я предпочитаю первый вариант.
Алексей поймал себя на том, что ему стало чуть легче.
Он ещё раз посмотрел на чужую плату, на чужие схемы и чужое ТЗ. Всё это было не его — не он это придумал, не он согласовывал, не он выбивал элементную базу. Чужой прибор. Чужая жизнь.
Но сейчас у него в руках были и папки, и макет, и свежий квадратик миллиметровки. Начерти он на нём всё как есть — получится честный, но безнадёжный калькулятор, обречённый через пару лет пылиться в шкафу.
Начерти он чуть иначе — оставив в нужных местах щели — и этот безымянный БВП-1 мог стать тем самым маленьким шагом, который в его собственном прошлом не был сделан вовремя.
— Что, Алексей Николаевич? — спросила Люба, уловив его задумчивый взгляд. — Нравится?
Он пожал плечами.
— Пока это чужой прибор, — сказал он честно. — Но если мы сейчас заложим возможность, потом будет проще. Вы же сами сказали: камень треснет — всё в помойку. А если у нас не камень, а три кирпича, из которых сложена стенка… — он пожал плечами. — Один треснул — поменяли кирпич.
Люба тихо усмехнулась.
— Для меня главное, чтобы он просто заработал, — сказала она. — А уж чей он будет… — она поправила сползшие очки. — Главное, чтобы не министерский.
Вот с этим, — подумал Алексей, — как раз и придётся жить. Главный враг у нас не логика и не резисторы. Главный враг — ведомственная надпись на крышке.
Алексей собрал папки в аккуратную стопку, засунул под мышку. Плату чужого прибора Люба бережно вернула в корпус, закрыла крышкой и снова поставила на стеллаж, на прежнее место — как инкубатор, в котором лежит ещё не вылупившееся что-то.
— До завтра, — сказал он.
— До завтра, — ответила Люба. — Я вам, если хотите, вечером в общагу схемы ещё принесу. У нас там всё равно один этаж.
— Давайте завтра, — мягко отказался Алексей. — А то вы так до утра бегать будете между корпусами. Лучше вы сегодня выспитесь. Нам ещё шину рисовать.
Он произнёс последнее слово вполне серьёзно, и Люба, удивившись, но не споря, кивнула.
Он вышел в коридор, чувствуя под пальцами плотный картон папки с ТЗ. На сегодня задача была простой: дочитать схемы Фролова, понять, где у прибора лишние слабые места, и к пятнице принести Михалычу записку, которую можно будет защитить без громких слов.
И, может быть, самому себе. Тому мальчишке из восьмидесятых, который мечтал, чтобы компьютер не ломался.
Глава 4. Окно возможностей
На следующий день Алексей принёс в лабораторию не записку, а несколько листов миллиметровки, исписанных аккуратными прямоугольниками и линиями.
Михалыч взял первый лист, прищурился, потом второй. Люба стояла рядом у стола и молчала так старательно, что это само по себе выдавало её участие.
— Значит, не одна большая плата, а блоками, — сказал Михалыч. — Арифметика отдельно, память отдельно, ввод и вывод отдельно. Красиво. Только красиво у нас обычно заканчивается тем, что потом это в кружках своими руками соберут. Тут каждую железку через снабжение выбивать надо.
Алексей едва заметно дёрнулся от слова «кружки». Мозг послушно подкинул картинку из девяностых: школьный кабинет труда, столы, заставленные самодельными «Радио-86РК», запах канифоли и подгоревшего лака. Мальчишки в свитерах, гордо называющие эти коробки «своими ЭВМ».
Он отогнал воспоминание.
— Тем более, — спокойно сказал он. — Если каждая железка идёт через снабжение, лучше, чтобы их было меньше типов. А не весь зоопарк на одной плате.
— Зоопарк у нас один — серия К-сто-пятьдесят-пятая, — буркнул Михалыч. — Ладно, не поедай мне мозги. Что ты предлагаешь конкретно?
Алексей посмотрел на плату, на стоящий рядом макет, на аккуратную схему у Любы.
— Давайте так, — сказал он. — Я доделаю эскиз. Не разводку сразу, а структуру. Как это могло бы выглядеть, если разбить на блоки. Магистраль, отдельная плата арифметики, отдельная — памяти, отдельная — сопряжения с индикаторами и клавиатурой. Без фанатизма, на тех же К155. Покажу вам. Если скажете «ерунда» — выбросим кальку и забудем. Никаких лишних работ.
Михалыч прищурился.
— Калька — она, конечно, не дефицит, — проворчал он. — Хотя и её сейчас через склад выбивай… Ладно. Рисуй. Только без этих, — он ткнул пальцем в воздух, — без ваших модных иностранных слов. У нас не «компьютер», а прибор. Э-В-Эм.
— Понял, — кивнул Алексей. — Будет ЭВМ. Табличная.
— Вот и отлично. — Михалыч захлопнул крышку макета. — Ветрова, смотри за ним. Если начнёт совсем уж в космос улетать — тяни обратно к земле.
— Есть, Иван Михайлович, — сказала Люба, но в голосе её послышалась едва заметная улыбка.
* * *
Рабочий день уже закончился. По коридору прошёл последний уборщик, гремя ведром и шваброй. Где-то хлопнула дверь, в соседнем кабинете чиркнула задвижка сейфа. Потом здание потихоньку выдохло и стихло.
В КБ-3 всё ещё горел свет.
На длинных столах лежали стопки чертежей, обрезки кальки, карандаши. Над кульманом у окна, под жёлтым кругом настольной лампы, склонился Алексей. Рядом, сдвинув к себе несколько схем и расчётов, сидела Люба и задумчиво крошила в стакан с чаем кубик сахара.
Радио «Маяк» где-то в соседней комнате шептало про «сводки погоды по стране» и про урожай. Сквозь приоткрытое окно тянуло прохладой и чем-то сладким — то ли с хлебозавода, то ли из столовской вентиляции.
— Так, — сказал Алексей, отбрасывая взглядом очередной лист. — Давайте попробуем ещё раз, но без красивостей. Самое простое, что может летать.
Он положил на кульман свежий лист кальки, прижал по углам металлическими шайбами. Карандаш привычно лёг в руку.
— Без красивостей — это по-нашему, — отозвалась Люба. — Главное, чтобы работало.
— Главное, чтобы потом можно было добавить, — поправил он.
Люба вздохнула, но промолчала.
За последние две недели они успели неплохо притереться. Днём — официальная работа: проверка макета Фролова, составление перечней, «выполнено/не выполнено по ТЗ». А вечером, когда народ расходился, они оставались. Сначала на час, потом на два, а сегодня уже никто не удивился, пошел четвертый час работы, а Люба даже не встала за сумкой.
— Напомните ещё раз, — сказала она, переворачивая лист со схемой Фролова. — Что вы хотите от этого… — она поискала слово. — От этого чудовища.
— От этого чудовища я хочу, чтобы у него был позвоночник, — сказал Алексей. — И чтобы к нему можно было вешать новые конечности, не переламывая всё тело.
— Магистраль, — кивнула Люба. — Мы же уже говорили.
— Говорили, — согласился он. — Но одно дело — говорить, другое — нарисовать так, чтобы Михалыч не возненавидел нас окончательно.
Он провёл карандашом горизонтальную линию почти через весь лист, оставив небольшие поля.
— Вот это, — сказал он, — наша шина. Магистраль. Пусть будет… — он на секунду задумался. — Шестнадцать адресных линий и восемь линий данных.
— Зачем шестнадцать? — тут же спросила Люба. — Вариант Фролова адресует всего одну плату, там и восьми хватает с головой.
— С восьмью вы адресуете только две-три микросхемы памяти и пару регистров, — ответил он. — А если вдруг через три года кто-то скажет: «давайте удвоим объём памяти»? Что мы ему скажем?
— Что пусть уходит в другое КБ, — мрачно пошутила Люба. — У нас и так дефицит микросхем.
— Вот чтобы не уходил, — усмехнулся Алексей, — мы сейчас оставим запас. Шестнадцать линий адреса — это пространство для… — он чуть не сказал «шестидесяти четырёх килобайт», вовремя остановился. — Для достаточно большого количества ячеек. Для наших скромных задач хватит с большим запасом.
Люба чуть помедлила, затем кивнула:
— Хорошо. Шестнадцать. Рисуйте.
Он схематично обозначил над линией прямоугольник:
— Здесь — арифметика. Вариант Фролова, только собранный покомпактнее. Сюда подойдут его счётчики, сумматор, всё как есть. Чуть больше логики для связи с шиной.
Рядом набросал ещё два прямоугольника, подписал «Память данных» и «Память программ».
— Память данных — это где хранятся числа, с которыми считает прибор, — пояснил он. — Память программ — где хранятся сами последовательности операций. Сейчас у нас это всё переплетено, как лапша. Если разделить — нам будет проще и тестировать, и расширять.
— Память программ… — Люба задумчиво вывела на полях «ПЗУ?» и «ОЗУ?».
— На первых порах можно и на ОЗУ, — сказал Алексей. — Пользователь набрал последовательность, она живёт, пока прибор включён. Потом — выключил, всё пропало, как и раньше. Но если когда-нибудь нам разрешат ставить постоянку… — он постучал карандашом по буквам «ПЗУ». — Можно будет часть режимов зашить раз и навсегда.
Люба скептически хмыкнула:
— «Разрешат» — хорошее слово. Кто нам разрешит? Первый отдел?
Алексей пожал плечами:
— Первый отдел в схемах не разбирается. Он разбирается в режиме и бумагах. Вот про это мы с ними спорить не будем. На лицевой панели у нас — табличные формы, кнопки «сложить/вычесть» и спокойные бухгалтеры. А внутри… внутри пусть будет то, что нам удобно.
— Они же схему всё равно увидят, — возразила Люба. — Подписывать будет кто-то из них. Если там будут какие-то непонятные узлы, спросят.
— Поэтому узлы будут понятные, — сказал Алексей. — Только называться правильно. — Он улыбнулся. — Я ещё в своём… прошлом месте работы видел, как один и тот же блок можно назвать либо «модуль удалённого доступа», либо «устройство для резервного копирования конфигурации». От названия очень зависит, сколько вопросов зададут.
Люба не сразу ответила. Потом аккуратно положила карандаш, взяла со стола папку с ТЗ, раскрыла на середине.
— Вот, — сказала она. — Пункт три: «предусмотреть режим табличных расчётов с возможностью запоминания последовательностей операций и их многократного воспроизведения». Всё. Никаких других режимов.
— Прекрасный пункт, — сказал Алексей. — Широкий, как Волга. В него очень многое помещается.
Он наклонился к ней, чуть не соприкоснувшись плечом, провёл пальцем по строчке.
— «Табличные расчёты» — это ведь не только бухгалтерия. Это вообще всё, что можно представить в виде таблицы. Допустим, у нас есть таблица, где каждый столбец — это набор какой-то формулы. В одной ячейке — исходные данные, в другой — результат вычислений. И где-то есть место, где написано, что к чему прибавлять.