Ангел смерти Е.И.В.

1

В приемную вошла девушка. Городской голова, бородатый мужчина средних лет в мундире со следами былой щеголеватости, на мгновение поднял глаза от бумаг и замер. Его взгляд, привыкший к купцам и чиновникам, скользнул по незнакомке в дорогом костюме, задержался на четких линиях черной жилетки, распахнутом вороте алой, как рассвет или закат, рубашки и, наконец, встретился с ее взглядом. В глазах мужчины читалась смесь неодобрения и невольного любопытства.

— Чем могу служить? — Голос его прозвучал несколько сухо и официально, но без привычной начальнической грубоватости. Он явно пытался понять, кто перед ним: сумасбродная барышня из «столичных», каких еще ни разу не заносило в эту глушь, или что-то иное… Его пальцы тихонько постукивали по столешнице дубового письменного стола, заваленного документами и папками с гербовыми печатями. Воздух в комнате был густым: запахи табака, пыли и дегтя от сапог смешивались, создавая тяжелую, удушливую, почти осязаемую пелену.

— Добрый день, меня зовут Анна. Анна Энгельгардт. Из самой столицы. — Голос вошедшей был ярким и по-сценически напевным. Не дожидаясь приглашения, девушка отодвинула стул и села. Градоначальник медленно, с видимым усилием кивнул.

— Анна… Энгельгардт, — повторил он, растягивая гласные, вкладывая в произношение какую-то особую тяжесть. — Из столицы. Это… Ничего не проясняет. — Он откинулся на потертую спинку кресла, которое ответило тихим скрипом, и, так же тяжело выговаривая слова, представился: — Федор Игнатьевич. В наших краях барышни появляются крайне редко, да и то проездом с родственниками или мужьями. А Вы… — его взгляд вновь оценивающе скользнул по костюму Анны, — Вы, простите, одна?

Приказчик в смежном кабинете отложил огромную конторскую книгу и затих, затаив дыхание, чтобы не пропустить ни слова. Вокруг воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем массивных стенных часов с маятником.

— Одна, любезный Федор Игнатьевич, совершенно одна. Решила отвлечься от городской суеты и путешествую по городам и весям. — Губы Анны тронула легкая, искренняя улыбка. — Я, видите ли, артистка… артистка оригинального жанра. Выступаю с гипнотическими опытами. Организуете мне концерт в вашем городе?

Усы городского головы дрогнули. Слова «артистка» и «гипнотические опыты» прозвучали в душном кабинете как выстрелы. Приказчик встал со своего места и, подойдя к дверному проему, уставился на посетительницу с немым изумлением, смешанным с суеверным страхом.

— Гипноз? — переспросил Федор Игнатьевич, и его голос стал настороженным. — Это месмеризм, что ли? Вы, барышня, извините за прямоту, но у нас народ простой, богобоязненный. В цирк с медведями, канатоходцами и французской борьбой, может, и сходили бы, а на это… — Градоначальник качнул головой, и его взгляд вдруг сделался совершенно чиновничьим. — Разрешительные документы у Вас имеются? Искусства-то… сомнительные. Да и помещение, — продолжал он, глядя Анне прямо в глаза и стараясь не обращать внимания на её костюм, который явно смущал его, — Народный дом, он, барышня, под богоугодные чтения или патриотические лекции. Для ваших месмерических… «опытов»… не подойдет. Народ-то у нас не столичный, а ну как неправильно поймет? Может, вам в Иркутск?

Провинциальная подозрительность головы уже рисовала в его воображении, как местные купцы и священник идут к нему с жалобами. Сибирский городок Нерехтинск был весьма глухим местом, и любое новшество, тем более такое непонятное и похожее на бесовщину, с высокой долей вероятности могло быть воспринято в штыки.

— Вы так старательно избегаете смотреть на мой костюм, — неожиданно весело рассмеялась Анна, — неужели Вам не нравится? Красивый же. Что до представления, то… упрашивать Вас я, разумеется, не стану, но имейте в виду, организовывать «хлеб и зрелища» я могу великолепно, и довольны будут все, включая Вас. А хотите пари? Прямо здесь и сейчас!

Федор Игнатьевич вскинул голову. Его лицо покраснело от гнева, как медный самовар.

— Молодая женщина! Это не место для шуток и… фокусов, а я представитель власти, а не зритель в балагане! Способности Ваши, — произнес голова с явным недоверием, — я под сомнение не ставлю. Однако же применять их здесь считаю неуместным. И смените, ради Бога, манеру разговора, — добавил он сухо и коротко, словно вколачивая гвозди в доску. — У нас ценят почтение к чину и возрасту.

— Вы обиделись? Напрасно… я вовсе не хотела Вас обижать. — На губах девушки снова заиграла улыбка. — Ну ладно. Пойду посмотрю пока на ваш город. — Анна пружинисто встала со стула и пошла к двери. — Ах да… сегодня же головная боль, что так измучила вас, пройдет. Может быть, не сразу, но к вечеру непременно пройдет. На душе станет удивительно тихо и спокойно. И вот тогда, вероятно, вы снова захотите поговорить со мной и вернуть меня в ваш кабинет. Я вовсе не гордая, однако вам придется послать за мной экипаж и оплатить мне мой номер. Это будет небольшой штраф за отсутствие гостеприимства.

Не дожидаясь ответа, Анна вышла из кабинета. Она не злилась и не обижалась на Федора Игнатьевича, но говорила так, будто знала наверняка, как все произойдет. Дверь за странной гостьей мягко закрылась, оставив в кабинете звенящую тишину, нарушаемую все тем же неумолимым тиканьем часов.

Словно очнувшись от забытья, градоначальник вздрогнул и бросил взгляд на стоявшего в дверях приказчика.

— Иван! Ты… Ты слышал?

Приказчик кивнул, не в силах произнести ни слова. Он смотрел на дверь, которую только что закрыла артистка, и в его взгляде читался суеверный ужас.

Федор Игнатьевич снова откинулся на спинку кресла и уставился в потолок. В его ушах еще звучал бархатный и напевный голос незнакомки: «…захотите поговорить со мной и вернуть меня в ваш кабинет…» Он уже хотел. Не из чувства вежливости и не из интереса, но потому что это внезапное дарованное ею спокойствие было таким сладким и желанным, хотя и было куплено ценой его унижения. Градоначальник перевел взгляд на портрет императора. Глаза государя смотрели на него с немым укором, а тишина в душе между тем становилась все более совершенной и соблазнительной.

— Узнай, где она остановилась. В «Сибири» или у Тихомировых… И чтобы потихоньку. Да никому ни слова. Понял? Ни слова.

Приказчик кивнул и выскользнул из кабинета, и городской голова остался один. Он проиграл это странное «пари», даже не заключив его. А теперь… теперь придется заплатить. Экипажем, номером и Бог знает чем еще…

2

Анна остановилась в трактире у Тихомировых. Она зашла в заведение с одним небольшим дорожным чемоданом так же стремительно, как в здание Городской Управы часом ранее. Вручив свой багаж расторопному половому, гостья опустилась за стол, на котором скоро появился почти весь имевшийся в наличии ассортимент: дымящаяся миска со стерляжьей ухой, расстегаи с рыбой и грибами, начищенный до блеска самовар с чаем, миска варенья и бублики. Артистка на столичный манер заказала «всего», не утруждая себя изучением местного меню.

— Уютное у вас место тут, голубчик, — удовлетворенно хмыкнула гостья, аппетитно поглощая простую, но казавшуюся невероятно вкусной с дороги еду.

— Стараемся-с, сударыня. Хозяин наш, Иван Сергеевич, на том и стоит: все продукты наисвежайшие. У нас господа исправник и доктор изволили кушать — ни разу претензий не имели.

— Мм… а чай-то хорош. Не чай — песня, — блаженно закатила глаза девушка. Вдруг в ее взгляде вспыхнул озорной огонек. — А что, милейший, как у вас, к примеру, насчет цыган? Или просто музыки? Танцевать охота, спасу нет!

— Цыган-то… — замялся половой, оглядывая трактирную залу. — Барышня, так время же… Да и таборы у нас не кочуют. Эдак до ближнего неделю не меньше.

Однако неожиданный вопрос гостьи зажег в его глазах живую искорку. Трактирная жизнь скучна и однообразна, а тут такое событие: барышня-артистка из столицы, да еще в жилетке, да еще цыган требует.

Он понизил голос, наклонившись ближе:

— А вот Петьку-гармониста вызвать могу, только… — половой снова оглянулся, — хозяин может не одобрить. Музыка во время трапезы… Не совсем, чтобы…

Несмотря на осторожную нерешительность, всем своим видом он, казалось, говорил: «Я готов устроить представление, если от вас прольется хоть капля столичной щедрости».

Анна молча достала увесистый бумажник, раскрыла его и припечатала к столу несколько крупных купюр.

— Зови! И шампанского.

Глаза полового расширились до размеров чайных блюдец. Лежащие перед ним купюры были больше, чем его месячное жалованье. Будто опасаясь, что гостья передумает, он быстро сгреб их, кивнул и буквально вылетел через черный ход за гармонистом.

Тихое послеобеденное болото трактира всколыхнулось. Из-за двери на кухне слышались удивленные возгласы, шарканье ног и звон посуды. Минут через десять, смущенно озираясь, в залу вошел Петька с гармошкой-хромкой в руках и в залихватски сдвинутом набекрень картузе. За ним семенил сияющий половой с бутылкой шампанского и бокалами.

Грубоватая музыка, полная дикой сибирской тоски и удали, разлилась в воздухе и заполнила собой все пространство.

— Господа купцы, а ну подсобите! — будто вырвавшись на волю из плена, радостно закричала Анна.

— Что вы, барышня, помилуйте. Мы люди степенные, не до плясок… — пробормотал седой купец, но его товарищ, зараженный этим вирусом веселья, уже скинул с себя сюртук.

Зазвенел разбитый «на счастье» бокал, и ритм танца, набирая обороты, понесся под горку. Забывший про свои обязанности половой стоял, облокотившись на дверной косяк, и, открыв рот, наблюдал, как посреди всего этого яркого, стихийно возникшего представления, словно охватившее сухие дрова пламя, танцевала и металась не то артистка, не то демон в юбке.

— Всех поить за мой счет! Чего ни пожелают!

Услышав шум и волшебное слово «угощают», в трактир, словно мухи на мед, стали слетаться прохожие. Через какие-то полчаса у Тихомировых яблоку негде было упасть.

Выплеснув что-то дикое и первобытно-яростное в танце, Анна с довольной улыбкой сытой львицы сидела и наблюдала за происходящим. Она была царицей этого карнавала.

3

Утром в дверь Анны постучал тот самый половой, что накануне организовал для нее гармониста, и с каким-то неистовым подобострастием доложил, что гостью ожидают. Федор Игнатьевич прислал «штрафной» экипаж и просил заехать, «если барышне будет угодно и время позволяет».

Время вполне позволяло. Несмотря на вчерашний кутеж, лицо Анны было свежим и ясным. На сборы ей потребовалось всего несколько минут, словно она была уже готова и знала, что произойдет заранее. Мягко и упруго, как цирковая пантера, артистка оригинального жанра спустилась вниз и села в ожидавший ее экипаж.

В приемной городского головы, также как и в прошлый раз, не было людей, но тишина теперь казалась какой-то особенно тревожной. Сам Федор Игнатьевич встретил вошедшую у двери. Судя по бледному лицу и кругам под глазами, он еще не ложился.

— Ну что, Анна Энгельгардт, — произнес градоначальник с тяжелым вздохом. — Весь город только и говорит, что о вашем вчерашнем… представлении у Тихомировых. Мне уже доложили, что вы устроили в трактире форменный дебош. Вы — скандал. И скандал этот находится в моем городе.

— И что же Вы теперь от меня хотите? — Он подошел к столу, но не сел. — Позволения на ваши «гипнотические опыты»? Чтобы весь Нерехтинск сошел с ума, как вчера у «Тихомировых»?

— Помилуйте, Федор… как Вас по батюшке… Игнатьевич. Где уж тут дебош. Ну, повеселились немного. — В голосе Анны не было ни грамма светской жеманности, только странная прямолинейная и добродушная искренность, от которой почему-то пахло горячей сталью.

— Вчера хотела представление дать. Сегодня уже и не знаю. Раз Вы мне так сильно не рады… — Девушка с улыбкой развела руками. В этом жесте была не обида и не кокетливая попытка что-то выпросить, но абсолютное принятие. — А город ведь можно не только с ума свести, но и успокоить. Как и вашу мигрень…

Анна неожиданным стремительным, но в то же время органичным и плавным движением подошла к Федору Игнатьевичу и, с силой усадив его на стул, положила пальцы на виски. Градоначальник дернулся, но сопротивляться не стал.

— Да не бойтесь Вы, право. Я же не дикий зверь и зубами в вас не вцеплюсь. — Хищная улыбка заиграла на лице артистки, словно дразня собеседника.

— Вы вполне можете расслабиться, когда будете к этому готовы… Прямо сейчас или спустя мгновения… Расслабиться и отдать всю боль мне… Просто позволить ей изливаться, а я ее заберу…

— Я… — Федор Игнатьевич хотел что-то сказать, но его голос осекся. Может быть, от усталости или оттого, что ему так хотелось ощутить снова ту вчерашнюю тишину. Тишину, за которую он, не торгуясь, отдал бы любой капитал.

Пульсирующая за левым виском боль, которая постоянно приходила к нему без приглашения последние десять лет, исчезла. Ушла без следа, как уходит вода в сухую, выжженную солнцем землю.

Вместо боли по голове, шее и плечам разлилось приятное бархатистое тепло и пришла тишина. Абсолютная, спокойная и непоколебимая, как горные вершины.

Судорожно вцепившиеся в подлокотники кресла пальцы разжались, а на щеках появился румянец.

— Как вы это… Что Вы… — Он медленно поднял руку и прикоснулся к своему виску, будто проверяя реальность происходящего. — Что Вы сделали?

— Забрала вашу боль, — Анна неожиданно весело рассмеялась, — так ведь гораздо лучше, правда?

Так было действительно гораздо лучше. Ощущение, рожденное этим странным разговором и касанием, было столь же мощным, как и действие морфия, которое Федору Игнатьевичу довелось испытать на себе во время Русско-Турецкой войны, — только лучше, глубже. Это была не просто эйфория. Это было освобождение.

— Народ, говорите, доволен будет… — неуверенно произнес голова. — Казну пополнить… Допустим, я Вам дам разрешение. Одно выступление. В народном доме. Но! — Его палец властно взлетел вверх. — Во-первых, никакой чертовщины. Во-вторых, цены на билеты утверждаю я. В-третьих, Вы будете под присмотром. Мой человек сядет в зале, и если что-то пойдет не так… Все закончится.

Несмотря на длинный перечень озвученных условий, это была капитуляция. Федор Игнатьевич удовлетворил просьбу странной артистки, которая каким-то мистическим, непостижимым образом смогла за пять минут избавить его от хронической боли.

— Не волнуйтесь. Вы меня еще благодарить будете… — В веселых глазах артистки зажегся грустный огонек — не уверенности, но знания. — И помнить будете. До конца жизни.

Оставшись один, градоначальник снова потрогал свои виски, точку между бровями, переносицу. Боли по-прежнему не было. Будто она и впрямь ушла, как уходит живое существо. Лишь одна упрямая мысль изредка нарушала тишину душевной идиллии тревожным шепотом, предупреждая о том, что он впустил в свой тихий дом совершенно непредсказуемого, неуправляемого хищника. И что с этим хищником делать теперь, он решительно не знал.

4

Зал народного дома был забит до отказа. Все хотели поглядеть на столичную барышню, которая появилась из ниоткуда и за пару дней сумела всколыхнуть тину местного сонного болотца. Истории об артистке оригинального жанра постоянно перерабатывались и дополнялись.

Набор сплетен был столь слоистым и многообразным, что их можно было разделить на категории. От бытовых и социальных: «из ссыльных и вообще нигилистка», «еврейка, оттого и одевается не по-нашему», — до скандальных: «и не артистка вовсе, а из цыганского балагана выгнали за распутство», «вчера к купцу Ермолаеву в карете возили», — и даже мистических: «кто на нее посмотрит, тот влюбится, как городской голова», «русалка или лешачиха, мужиков в лес заманивает».

Занявший место в первом ряду Федор Игнатьевич с трепетом ожидал начала представления и корил себя за то, что пошел на поводу у столичной артистки. Однако все тревоги городского головы оказались напрасны — никакого «скандала» не было. Анна начала выступление с обличительной речи о вреде суеверий. Затем показала несколько эффектных «опытов над волей», фокусов с угадыванием имен и чисел, а также «чтением» мыслей с последующим разоблачением всех ментальных трюков.

Завершилось выступление массовым гипнотическим внушением под аккомпанемент рояля.

Голос Анны летел над залом, укутывая, убаюкивая и заряжая слушателей силой, которую ощущает в себе хорошо выспавшийся человек после пробуждения.

— Ваше дыхание становится ровным и глубоким… Как дыхание спящего младенца… Каждый вдох приносит вам покой… Каждый выдох уносит прочь все ненужное…

— Прислушайтесь к тишине внутри вас — это тишина верноподданного сердца, которое бьется ровно… в унисон с миллионами других сердец… создавая могучий ритм верности…

— Когда я досчитаю до пяти… Вы откроете глаза… Исполненные силы и уверенности в завтрашнем дне… И этот покой станет вашим верным спутником…

Роялист в последний раз вдавил клавишу, и музыка, как сладкий дым, растворилась в воздухе. Веселый, беззаботный смех Анны смыл остатки морока, как пригоршня прохладной родниковой воды смывает ленивую дремоту.

— Вот видите, сколь могущественна может быть сила простого сосредоточенного разума. Сила, которой обладает каждый русский человек, верный Богу, Царю и Отечеству, — торжественно произнесла девушка.

После этих слов музыкант заиграл хорошо знакомую всем присутствующим мелодию. Зал, сплоченный единым порывом, встал и запел «Боже, Царя храни!».

Успех был оглушительным.

5

Добрую половину гонорара, полученного за концерт, Анна выложила перед оторопевшим хозяином трактира, который не видел гуляний такого размаха, пожалуй, ни разу в своей жизни. Шампанское лилось рекой. Откуда-то появились и цыгане с гитарами, прознавшие о невероятной барышне по своему, одним им известному «телеграфу». Танцевали в ту ночь абсолютно все. Анна сидела на почетном месте, принимала поздравления с успешным концертом, выслушивала местные истории и, в свою очередь, потчевала подходивших засвидетельствовать ей почтение гостей историями столичными.

Веселые и беззаботные, на первый взгляд, глаза артистки подмечали каждую деталь происходящего с фотографической точностью, а нечеловечески острый слух ее улавливал суть каждого разговора вокруг:

«…а цыган все одно зря пустили. Того и гляди, начнут по карманам шнырять…»

«…знаете, эти писатели нынче такие странные…»

«…с рыжего и молодого глаз не спускай. Начнут драться — в холодную…»

«…справедливость? Я двадцать лет верой и правдой, а он за взятку…»

«…смелость. Она едет одна и говорит, что думает, Соня! Я тоже так хочу…»

«…только вот ружьишко твое старенькое менять пора, братец, а то…»

Внезапно из всего этого пестрого лоскутного одеяла внимание Анны выхватило чужеродный, совершенно неподходящий кусок ткани. За столиком в углу сидела молодая пара. Их реплики были короткими и туманными, а их внимание, хоть они и пытались это маскировать, было приковано исключительно к ней. На губах артистки появилась хищная улыбка.

Широко зевнув, Анна встала, накинула пиджак и тенью скользнула к черному ходу, чтобы подышать воздухом перед сном. Парень с девушкой осторожно, стараясь не привлекать внимания, пошли следом. Шли молча, изредка перекидываясь короткими, ничего не значащими для любопытного постороннего уха фразами.

Сразу за дверями балом правила тишина. В тот день она была какой-то неестественно густой и абсолютной. Будто сама ночь накрыла их толстым одеялом, соорудив маленький домик, за стенами которого остались танцы, музыка, разговоры, а внутри было лишь темное безмолвие.

— И что теперь? — неуверенно пробормотал парень. — Темно, хоть глаз коли.

— Постоим еще, пройдемся. — Голос девушки был гораздо более спокоен, но и в нем слышалась досада.

— Пройдетесь. Вон до той рощи. — Неожиданно за спиной у наблюдателей, словно из-под земли, выросла фигура Анны.

Молодые люди вздрогнули. Они ожидали чего угодно, но не этой реплики за своей спиной, не этой дикой улыбки и не этого прожигающего насквозь взгляда. Только что они были охотниками, а сейчас зверь, по следу которого они шли, оказывается, за их спиной. Не рычит, не набрасывается. Просто стоит. Просто смотрит да улыбается. Зверь, после встречи с которым на конспиративную квартиру подпольщики больше не вернулись.

Содержание этого разговора осталось тайной за семью печатями. Ни одна живая душа не слышала, о чем говорила артистка с двумя членами революционной ячейки. Лишь темное небо Нерехтинска было немым свидетелем того, что произошло в тот вечер. Свидетелем, который по сей день хранит эту жуткую тайну и заговорит лишь тогда, когда солнце взойдет на Западе и закончится само время.

Совершив свою прогулку, Анна вернулась в зал, выпила кружку чая и пошла отдыхать наверх. Наполовину опустевший трактир после гулянки представлял собой что-то среднее между хлевом и полем боя. Половые подметали осколки разбитой посуды, вытирали столы и поднимали опрокинутую мебель. Одним из последних ушел приставленный для надзора за Анной человек из управы, черкнув нетвердым от выпитого почерком в своем блокноте: «Возвратилась въ номеръ».

6

— Вы?.. — Вышедший на крыльцо парень в мешковатом пиджаке и косоворотке не успел договорить. Руки Анны, как две голодные змеи, метнулись к его горлу, и стальные пальцы намертво вмяли ему гортань, перекрывая кислород. Сопротивление было запоздалым, хаотичным и совершенно нерезультативным. Через какое-то время его тело обмякло, а глаза закатились. Внимательно следя за дверью, артистка не разжимала хватку еще несколько минут, пока не убедилась, что все закончено.

Будничным движением вытащила из сапога убитого нож, которым тот так и не смог воспользоваться, взлетела на крыльцо и со смертельной грацией нырнула в дом.

Получив короткий и точный удар ножом в сердце, ближайший к двери молодчик рухнул на пол, как мешок с картошкой. Еще трое сидевших за столом членов ячейки так и остались на своих местах, парализованные ужасом. Их разум смирился с гипотетической возможностью встретить смерть в борьбе за общее дело, но совершенно не был готов к тому, что смерть сама столь внезапно зайдет к ним в дом без всякого стука, как заходит хорошо знакомый гость.

Анна отодвинула стул и села.

— Сидите. Сидите, и трое из нас останутся в живых. — Спокойный, негромкий голос гостьи буквально ломал реальность. — Я отпущу вас позже. Я уберу свинцовую тяжесть, которой сейчас налились ваши руки и ноги. Когда видишь смерть так близко, сами мысли становятся тяжелыми, что пудовые гири в болоте. Сердце колотится, как пойманная птичка, правда?

Девушка вытерла о скатерть окровавленный нож и положила его на стол.

— Ты можешь попробовать взять этот нож, товарищ Набат, — обратилась артистка к руководителю ячейки, — попробовать и убедиться, что руки не слушают тебя… Пошевелить пальцами и понять, что они окаменели… Как окаменели мысли, скованные льдом.

Речь Анны была текучей, как ручей. Некоторые слова она произносила громче и резче, словно вколачивая гвозди, затем снова обволакивала и снова била.

— И в какой-то момент понять, что единственные оставшиеся мысли — мои. И они звучат громче всего… Они говорят, что ты пойдешь на площадь, разденешься догола и с криком бросишься на городового… А потом наступит тишина. Без мыслей. Сейчас я освобожу твои ноги и руки… Ты можешь встать сразу же или спустя несколько мгновений.

Тот, кого Анна назвала Набатом, медленно, преодолевая сопротивление густого, как смола, воздуха, встал. Также медленно сжал и разжал пальцы.

— Пошел!!! — резко и оглушающе громко выкрикнула Анна.

Охваченный непонятным мороком Набат, шатаясь, будто пьяный, исчез в дверях. Пронзительный взгляд артистки упал на двух совсем молоденьких членов ячейки, которые с трудом дышали, придавленные неподъемным ужасом.

— Ну, вот и все. — Девушка развела руками.

— Вы же… Вы его убили… — смог наконец выдавить из себя один из парней.

— Кривое не может сделаться прямым, и чего нет, того нельзя считать… — В голосе Анны не было сожаления, лишь констатация печальной истины. — Но у вас еще есть шанс. Вы еще не кривые. Вы уедете и забудете все происшедшее как кошмарный сон. Пламя революции пожирает своих детей. Вас оно только лизнуло.

— Мы уедем, — торопливо выпалил второй. — Отпустите нас… пожалуйста.

— Живите и помните про этот ожог, — произнесла Анна напоследок и покинула дом вслед за обреченным Набатом. Она исчезла так же спокойно и стремительно, как появилась.

«Именно так врывается в нашу жизнь сама смерть», — годы спустя напишет в своих мемуарах один из бывших подпольщиков. Тот самый, что с детским страхом в глазах умолял о пощаде. «Вы спокойно живете, мечтаете, строите планы на будущее, а потом приходит она. Приходит и ставит точку, когда этого совершенно не ждешь. Её нельзя ни купить, ни разжалобить. В тот день она позволила нам жить, потому что мы были глупыми, романтически настроенными ягнятами, и нас еще можно было «выпрямить».