Кровавая графиня

Таинственный замок

Был 1608 год. Сильная буря пенила мутные воды реки Ваги, моросил мелкий дождь и опускались уже сумерки, когда молодой польский шляхтич Станислав Горка увидел вдалеке какие-то вырастающие перед ним мощные контуры. Контуры возвышающегося на холме замка.

— Эй! — сказал он слуге, который ехал чуть позади. — Слава Богу! Видно человеческое жильё! Я до нитки промок, и думал, что нам придётся ночевать в лесу под этим ливнем.

— Красивый замок! — сказал слуга, радостно поглядывая на высокие башни, возвышающиеся на холме и окружённые рядом построек. — Красивый замок! Нам тут, пожалуй, в гостеприимстве и ночлеге не откажут!

Довольный Горка пришпорил коня и поспешил в направлении замка. Это был поистине очень счастливый случай. Потому что, не зная толком Венгрии и блуждая среди дорог, он мог ожидать всевозможные приключения и опасности ночи.

Венгрия, поделённая в то время между Турцией и Австрией, находясь в ссоре, в состоянии постоянной войны и постоянных волнений, была не очень безопасна, особенно для путника, а любой, попавшийся по дороге постоялый двор, мог быть не столько приютом, сколько ловушкой и бандитским логовом. Всюду кружили вооружённые банды, состоявшие из сербов, хорватов, словаков, более того, даже из татар, поджидающих добычу, и даже ради небольшой добычи готовые лишить путника жизни.

Горка с радостью пустился в сторону магнатской резиденции. Он не был в курсе того, кому может принадлежать замок, но, прекрасно зная гостеприимство венгерской аристократии, надеялся на радушный приём.

Действительно, вскоре они вместе со слугой оказались возле замка. Был он в самом деле сильный, как большинство замков в Венгрии, предназначенных для защиты от постоянных нападений, и окружённый широким рвом. К счастью, там находился подъёмный мост и он был в настоящий момент опущен.

— Давай заедем! — воскликнул Горка, и копыта его скакуна весело застучали по доскам. — Но что это? — вдруг он выкрикнул.

Издалека донёсся до него какой-то стон.

— Что это? — повторил он.

Около ворот, находящихся на другом конце моста, стоял, опираясь на них, какой-то человек и громко всхлипывал. Раз за разом он поднимал свой кулак и бил по воротам, словно хотел попасть внутрь, а его туда не пускали.

— Вам не хотят отворить? — воскликнул Горка и впился в незнакомца удивлённым взглядом.

Правда, его внешний вид был необычен. Был это высокий, плечистый, немолодой уже мужчина, обросший, без шапки, с волосами, всклокоченными ветром, и сваленной бородой. Епанчу имел рваную и грязную; можно было подумать, что он проделал большую дорогу; а налитые кровью глаза бессознательно смотрели вокруг.

Он бросил бессознательный взгляд на Горку и его слугу, после чего снова сильно ударил кулаком в окованную железом дверь и прохрипел:

— Преступники! Преступники!

Быть может, Горка начал бы его расспрашивать и узнал из уст незнакомца, что означала вся эта сцена, если бы в стене не открылось какое-то окошко и не показалась в нём голова. Её туда привлекли, наверное, не столько удары в ворота пожилого мужчины, который долгое время безрезультатно долбил в замок, сколько стук конских копыт пришельцев по подъёмному мосту.

— Аj, ki wot? Кто идёт? — прозвучал по-мадьярски вопрос.

— Vendeg! Гость! Путник! — ответил на том же языке Горка, потому что неплохо его знал.

В то же время он вздрогнул. Приключение начинало становиться всё более удивительным. Лицо, которое показалось в оконце, было так чудовищно отвратительно и искажено таким злобным выражением, что его можно было испугаться не только ночью. Сплющенный нос, огромные уши и гигантский рот, не покрытый щетиной, придавали ему что-то звериное, а в сверлящих маленьких глазах пробивалась свирепость.

Он мерил Горку недоверчивым взглядом.

— Гости? — повторил он, переводя взгляд с Горки на незнакомца.— Вы вместе приехали?

Горка кивнул головой.

— Я воеводич Станислав Горка! — сказал он гордо. — Мы со слугой сбились с пути и долго блуждали среди лесов. Мы прибыли к вам просить гостеприимства. А этого человека, — он указал на незнакомца, — я не знаю, и рад бы услышать, почему он так отчаивается.

Лицо того, который выглядывал из окна, кажется, прояснилось. С него исчезла тень беспокойства. Наверное, он заметил в сумерках и красивого жеребца, и богатую, хоть мокрую, одежду Горки. Он понял, что имеет дело с представителем именитого рода, потому что на безобразном лице появилась отвратительная улыбка, и хриплым голосом, которому старался придать по возможности любезное звучание, он сказал:

— Я сейчас прикажу открыть ворота. Мы рады вашей милости!

— А чей же это замок? — спросил Горка.

— Ясновельможной графини Надасды! Он называется Чахти!

— Ага! — буркнул тот удовлетворённо, потому что не раз имел возможность слышать о графине в Венгрии.

— Тогда доложите обо мне вашей госпоже. Но, — добавил он, вспомнив таинственного мужчину, который стоял теперь подле его коня и, словно с надеждой, смотрел на Горку, — почему вы не хотите его впустить? Ведь он уставший, мокрый и старый. По одежде видно, что он прибыл издалека. В такую ночь нельзя оставлять на дороге человека; ураган завыл с новой силой.

— Этот человек лишён разума, — прозвучал ответ. — Он сам не знает что говорит.

— Я? Лишён разума? — закричал в эти минуты мужчина. — Как ты смеешь? Ты...

Остальные слова заглушил скрежет растворяемых ворот. Горка въехал на обширный двор. С ним, держа его за стремя, проскользнул старик. На дворе крутилось много гайдуков, одетых богато, но удивительно хмурых, с минами, не вызывающими доверия. Рядом с воротами стоял тот, кто разговаривал с ними через оконце. Когда Горка к нему пригляделся, он мог убедиться, что вся его фигура была столь же отталкивающей, как голова. Это был горбун, но с необычайно широкими плечами, с длинными, как у гориллы, руками, наверное, одарённый большой физической силой. Должно быть, он занимал в доме высокое положение, потому что гайдуки смотрели на него с боязнью, смешанной с уважением.

— Я сейчас донесу ясно графине о визите вашей милости! — он низко поклонился и сделал несколько шагов в сторону ярко освещённого крыльца, как бы указывая дорогу Горке.

Этой минутой воспользовался незнакомец. По-прежнему прижимаясь к коню Горки, он прошептал:

— Я не безумец! Чудовищный карлик лжёт. Остерегайся, шляхтич! Здесь разбойничье логово.

— Что вы сказали? — повторил Горка, толком не понимая. — Разбойничье логово! Её держат в тюрьме... Илону... я хочу склонить мольбой, попросить, чтобы Илону выпустили...

— Кого посадили в тюрьму?

— Илону... Помните, рыцарь... Помните, рыцарь, если я погибну! Ничего, кроме этого, я не могу вам сказать, потому что этот проклятый монстр снова сюда спешит...

В самом деле, горбун не дошёл до крыльца, а, словно о чём-то вспомнив, задержался на полпути. Он вспомнил о том странном мужчине, и теперь давал ему знаки, чтобы приблизился.

— Эй, дед! — крикнул он. — Не утомляй благородного пана! Иди за Сандором, — тут он указал на одного из провожатых, — в челядную комнату! Наши дела мы позже уладим!

Незнакомец отпустил стремя Горки и, бросив на него последний взгляд, как бы умоляя о жалости и помощи, начал уходить. Но, казалось, что издалека ещё доносится шёпот:

— Будь осторожен... будь осторожен, рыцарь... В другой обстановке вся эта сцена и исполненные беспокойства слова произвели бы на Горку иное впечатление и он не так легко отпустил бы незнакомца. А мрачный горбун, гайдуки с понурым взглядом вызвали бы у него страх. Но услышав, что замок называется Чахти и принадлежит он графине Надасде, он на всё смотрел другими глазами. Хоть более мелких подробностей о графине он не знал, того, что услышал в разных венгерских дворах, вполне хватило, чтобы вызвать полное доверие и уважение к ней.

Элжбета, графиня Надасды, урождённая княжна Баторовна, должно быть, была женщиной необычайно красивой и обладательницей огромных богатств. Овдовев, она повторно не выходила замуж, но, по-видимому, имела разные капризы. Но о ней говорили, что это вторая Клеопатра и что один красивый кавалер был удостоен её внимания. В любом случае была это великая дама, из могущественного рода Баториев и каждый счёл бы за честь оказаться на её дворе, потому что она в целом жила уединённо, никого не принимая.

А также в связи с её именем необычное окружение приобретало иной характер, и воеводич уже заранее радовался тому, что предстанет перед лицом прекрасной дамы. Что же касалось приключения с незнакомым стариком, то он начинал верить, что в самом деле встретил безумца, и услышанное предостережение пропустил мимо ушей. Тем более, что горбун, очевидно, был рад, что оттащил безумца от путника. Приблизившись к нему, он объяснил:

— Он лишён разума! У него умерла дочка, или воспитанница! От отчаяния он сошёл с ума. Он не хочет верить в её смерть и всюду её ищет! Ищет и жалуется, что у него её похитили.

Это объяснение вполне устроило Горку. Он соскочил с коня и, бросив поводья слуге, последовал за горбуном. Вскоре они попали в огромную прихожую, стены которой были завешаны доспехами, разным оружием и рогами оленей, а из этой прихожей — в хорошо освещённую, богато убранную комнату. Она имела слегка восточный характер и тонула среди дорогих гобеленов и смирнских ковров. Ничего удивительного. Хоть Венгрия постоянно враждовала с Отоманской Портой, однако она успела перенять в некоторых случаях турецкую роскошь и турецкие вкусы.

Посреди комнаты, словно ожидая их прибытия, стояла женщина, которую действительно можно было назвать красивой. Высокого роста, в по- настоящему мадьярском наряде, со смуглой кожей, чёрными волосами и большими огненными глазами. На первый взгляд ей было самое большее тридцать лет, и если бы не гордость, разлитая на её лице, в сочетании с каким-то невероятным выражением в глазах, она могла бы привлечь любого.

Она была так одета, будто только что вернулась с конной прогулки. Алая шубка, опоясанная золотым ремнём, обшитая дорогим мехом, турецкие, широкие шаровары, какие в то время использовали для прогулок венгерские женщины, и высокие, мужские сафьяновые сапоги.

В руке, на которой сверкало несколько дорогих колец, она держала кнут, которым раз за разом просто так ударяла по голенищу сапога.

"Красавица, красавица, — подумал Горка, — ради такой можно и жизнь отдать!"

Он тут же забыл о странном горбуне и мрачных гайдуках, суетившихся на дворе замка.

При виде Горки лицо красивой дамы озарила любезная улыбка, а слова, которые вырвались из кровавых губ, были ещё слаще.

— Приветствую, кавалер! — сказала она. — Фитцке мне говорил (она указала на горбуна), что вы заблудились и ищете у меня гостеприимства. Рада вас видеть. Весь дом для вас открыт!

Он низко поклонился.

— Это большая честь для меня, — ответил он, — оказаться в столь знаменитом доме. Ваша слава, светлейшая графиня, а скорее, светлейшая княгиня, потому что вы происходите из славного дома Баториев, гремит по всей Венгрии, и я счастлив, что vestram celsitudinem познакомлюсь и смогу убедиться собственными глазами, что красой вы действительно превосходите старинных богинь.

Составить подобный комплимент и переплетать свою речь латинскими изречениями было долгом хорошо воспитанного кавалера; это относилось к хорошему тону как Венгрии, так и в Польше.

Однако в словах Горки, кроме банальной вежливости, должно быть пробивалось искреннее восхищение, потому что прекрасная дама покраснела, тень удовлетворения промелькнула в глубине глаз и она, будто бы скромно, сказала:

— Вы чересчур любезны, рыцарь.

Горка посчитал, что нужно уделить немного информации о себе.

— Меня зовут Горка! — сказал Горка. — Ради того, чтобы посетить Венгрию, я путешествую по этой стране! — он не хотел ещё открыть настоящей причины своего пребывания в этой стране. — Из тех Горок, которые горячей других поддержали элекцию нашего короля Стефана Батория и вашего великого родственника. Меня связывали узы дружбы с другим вашим родственником, Габором Баторием. Когда он ещё находился в Польше.

— Ах, Габор... — произнесла она без большого восторга, но эту гримасу молодой шляхтич не заметил.

Чтобы понять дальнейший ход событий, несколько слов стоит посвятить истории рода Баториев. Этот род в Венгрии всегда принадлежал к магнатским, но до роли правителей его поднял только Стефан Баторий, изначально выбранный князем Трансильванским, а позже — королём Польским. После него трон Трансильвании принял брат его Кжистоф, и в княжестве Трансильванском всё ещё как-то так шло. Но уже после смерти Кжистофа начались раздоры и род Баториев начал приходить в упадок. Сын его Сигизмунд, измученный неудачными войнами, уступил престол своему брату Анджею, а сам искал помощи в Польше у Яна Замойского, своего родственника, мужа Грызельды Баторовны, сестры короля Стефана. Но и правление Анджея было коротким. Побеждённый в битве с натравленным на него Австрией мальтийским правителем Михаилом, во время побега в Польшу он был убит. Правда, после его смерти на престол снова вернулся Сигизмунд, вызванный верными трансильванцами, но, не в состоянии бороться с невзгодами, он передал власть в руки Рудольфа II, и сам потом вскоре умер.

Трансильванский престол занял Сигизмунд Ракочи, а от прекрасных времён Баториев осталась только традиция. Итак, во время нашего рассказа, помимо Элжбеты Баторовны, которая жила в Венгрии, существовал последний потомок знаменитого рода, Габор, мечтающий воскресить давние традиции. Этот племянник короля Стефана, воспитанный в Польше и отлично знающий наш язык и обычаи, мечтал не только о возвращении Семиградского княжества, но и о польской короне. Наследовав после одного из своих родственников, пана на Эзете, огромные богатства, он тихо составлял свою партию, а все те, кто презирает немецкую власть, присоединились к нему и развернули хоругвь против императора Рудольфа. Настоящей причиной пребывания Горки в Венгрии было то, что, подружившись в молодости, ещё в Польше, с Габором, он теперь ехал к князю, дабы увеличить численность его сторонников.

Но Габор, на которого император Рудольф всё ещё ставил новые ловушки, скрывался в различных усадьбах венгерских магнатов. А воеводич вёз заверение, что поляков, готовых поспешить ему на помощь с целью восстановить семиградское княжество, много. Габор в Польше пользовался такой популярностью, что в прошлом году во время бунта Зебрзидовского громко кричали, что после свержения нелюбимого Сигизмунда III на польский трон позовут только его. Так тесно была связана в то время история Трансильвании и Польши и такая, благодаря воспоминаниям о короле Стефане, царила привязанность к роду Баториев, а Габор, воспитанный в Польше и друживший с самыми видными родами, считался своим.

Но о своей миссии, которая была очень конфиденциальной, Горка ещё не хотел рассказывать графине. Если он сослался на свою дружбу с Габором, то только потому, что думал, что близость с её родственником ещё шире отворит ему ворота гостеприимства...

Он только не знал одной вещи. Что таинственная женщина, двор которой был такой странный, по разным причинам не выносила своего довольно дальнего родственника, но зато близкие отношения её связывали с немцами и австрийским домом.

— Габор! — повторила она с едва скрытой иронией. — Он, по-видимому, находится в одном из пограничных замков. Император был бы рад видеть его в оковах!

После чего она сменила тему.

— О роде знаменитых Горков я слышала! — сказала она. — Я рада, что принимаю вас, кавалер! Но, наверное, вы устали и хотите спать! Фитцке проводит вас в предназначенную для вас комнату, а завтра я с радостью вас увижу! Потому что, пожалуй, вы несколько дней захотите побыть в моём замке!

Горка глубоко поклонился. Он даже был рад, что прекрасная женщина не задерживает его дольше. Промокший и грязный, после целого дня под ливнем, он с некоторым смущением разговаривал с этой дамой, которая в одежде амазонки была поистине восхитительней Дианы. А когда он уходил вслед за горбуном в предназначенные для него комнаты, взгляд графини побежал за ним.

— Очень приятный юноша! — шепнула она и кончиком языка облизнула жадные красные губы, словно у пантеры, жадной до добычи. — Только...

Кнут с золотой рукоятью вновь беспокойно ударил по голенищу сапог.

После чего она подошла к высокому готическому окну и в задумчивости начала в него смотреть. По стёклам барабанил дождь, а со двора доходило завывание ветра.

Она недолго стояла одна. Вскоре появился горбун и доложил, что молодой поляк находиться в предназначенной для него комнате, и что скоро подадут ему ужин.

— А тот другой? — бросила она.

— Безумец? — показал он в злой улыбке жёлтые и крошащиеся зубы. — Он ждёт, запертый в комнате внизу! Милостивая пани, как прикажете с ним поступить?

— Проводи его в угловую комнату! Там... только... я... и ты... Ты понял?

Он кивнул головой.

— А поляк ничего не догадался?

— Он поверил, что это безумец.

— Поверил? А он не говорил об Илоне?

— Я стоял вдалеке. Не мог слышать. Но, пожалуй, ему не хватило времени.

— Basserem terem tiszen! — она вдруг выругалась по-венгерски, и никто бы не догадался, что из таких прекрасных уст может вылететь такое пошлое проклятие. — Я покончу со стариком! Приведи его!

Она побежала вперёд.

Комната, в которой графиня хотела принять таинственного старого человека, выглядела поистине странно. Она размещалась в угловой башне, была круглой и лишённой каких бы то ни было вещей. Казалось, что в неё никто никогда не заглядывает, потому что паутина вилась по стенам, а в углах скопилась пыль. Обычно она была заперта и под страхом самого сурового наказания было запрещено в неё заглядывать. Но когда Элжбета Надасды вошла в эту особенную комнату, на её лице появилось какое-то выражение злобного триумфа.

— A terem tiszen! — повторила она.

В соседнем, ведущем в комнаты, коридоре, послышались шаги. Гнев исчез с лица графини, а его заменило, казалось бы, мягкое выражение.

На пороге комнаты появился старый мужчина, а следом за ним горбун.

— Подойдите ближе! — любезно сказала прекрасная женщина. — Что вас привело?

Старый человек сделал сначала несколько шагов. Тем временем Фитцке приблизился к одной из голых стен и ладонью опёрся о неё.

Незнакомец внезапно рухнул на колени.

— Отдай мне, ясно графиня, Илону! — воскликнул он мощным голосом. Она смотрела на него так, как смотрят на безумных, и легко, будто бы от удивления, пожала плечами.

— Человек, вы говорите бессознательно! Какая Илона? Среди моих служанок нет такой девушки.

— Не служанка... Не служанка... — повторял он, всё больше выходя из себя. — Но она здесь...

— Мне об этом ничего не известно.

— Здесь, ясно графиня! Вы похитили её и держите в заключении в этом замке! Я собственными глазами видел ваших людей, когда её увозили! И этот проклятый горбун был среди ваших гайдуков, — он указал на Фитца.

— Вы спятили?

— Я ещё не спятил, хотя чувствую, что сойду с ума. И зачем вы её схватили? Он бедная, на выкуп не имеет. Что хотите с ней делать? Прошу вас, милостивая пани, скажите.

— Повторяю вам, несчастный человек, вы спятили...

Вдруг его охватил гнев.

— Вы отрицаете! Мои мольбы тут напрасны! Но это дело для вас не останется безнаказанным, графиня. Вы думаете, что Илона не из знатного рода и некому за неё заступиться? Она не моя дочь, но я буду ходить везде и искать для вас мести...

— Угрожаете?

— За её смерть вы ответите смертью, кровавая графиня.

— Ах так...

Вдруг произошло непредвиденное. Элжбета дала какой-то знак горбуну, после чего отскочила назад на несколько шагом. Фитцке опёрся о стену, и в тот же момент пол под стариком провалился.

— Иисус, Мария! — только успел он выкрикнуть и рухнул в неожиданно разверстую пропасть.

Ещё секунда, и пол вернулся на своё место и в комнате выглядело всё так, будто ничего необычного там не произошло.

— Больше не будет говорить нам о мести! — шикнула она сдавленным от гнева голосом. — А службе я скажу, — она повернулась к горбуну, — что ты отправил его через калитку боковым выходом! Экстраординарно только, — добавила она, — что он говорил о знатном происхождении этой девушки.

Тем временем Горка, утомлённый поездкой, сладко спал в удобной кровати. Только иногда его будили, будто какой-то стон, доходящие издалека отголоски. Однако он не обращал на них внимания и думал, что это ветер на дворе так гуляет.