Под сводами

Глава 1. Новая гравитация

Петербург в июне пах мокрым асфальтом, отцветающей сиренью из дворика-колодца и тем особенным, ни с чем не сравнимым ароматом тополиного пуха, который забивается в нос и скрипит на зубах. Этот запах был повсюду: он лежал тонким слоем на широких подоконниках квартиры номер сорок пять, витал в воздухе книжного магазина «Слово», где Катя ещё недавно была управляющей, и сейчас медленно оседал на светлых волосах спящего у неё на руках комочка по имени Арсений.

Мир Кати сузился до размеров этого пушистого свёртка. Он пах сладким молоком и чем-то неуловимо-нежным, что принято называть «запахом младенца». Её жизнь теперь измерялась не часами или днями недели, а циклами кормления и сна маленького человека. Вот и сейчас Арсений только что поел и задремал, причмокивая во сне. Катя стояла у окна гостиной в квартире на втором этаже и смотрела вниз, во двор-колодец.

Там, на улице, Серафима Павловна кормила голубей, рассыпая крошки. Птицы суетливой серой массой копошились у её ног, а она что-то тихонько им приговаривала своим мягким, певучим голосом.

Это был их новый, странный, но удивительно гармоничный быт. Днём Катя и малыш, пока Игорь был на работе, — находились в квартире номер сорок пять. У Арсения тут был личный уголок с кроваткой и персональные 3 ангела, с радостью готовые помочь молодой маме. Здесь всегда пахло свежей выпечкой и сушёными травами, царил идеальный порядок и стояла идеальная для младенца тишина. Серафима Павловна вязала крошечные носочки со скоростью света, Аглая Эдуардовна, укачивая малыша под Шопена, рассказывала ему о красоте мира, а Эльвира Генриховна пела ему французские колыбельные. Также Катя сама чувствовала себя увереннее в обществе милых дам, которых с нежностью называла мысленно бабушками.

А вечером, когда Арсению пора было купаться и крепко засыпать в своей новой кроватке (подарок от всех трёх бабушек), молодая семья уходила к себе наверх. В свою квартиру. В своё гнёздышко. Там они могли просто молча сидеть на кухне, пить остывший чай и смотреть друг на друга с безграничной любовью и немым вопросом в глазах: «Это всё правда? Это наш сын?» А потом тишину разрывал требовательный плач из радионяни, и они, смеясь и толкаясь в дверях, бежали в детскую.

Жизнь перестраивалась под нужды младенца с пугающей и одновременно прекрасной скоростью. Паника первых бессонных ночей сменялась какой-то звериной интуицией: Катя научилась различать оттенки плача Арсения. «Я хочу есть» звучало совершенно иначе, чем «мне мокро» или «просто обнимите меня».

Бабушки были их главной опорой и главным источником паники одновременно.

— Ты что делаешь?! — шипела Аглая Эдуардовна, видя, как Катя пытается надеть на сына современный боди на липучках. — Немедленно возьми пеленку! Настоящего ребёнка нужно пеленать! Туго! Чтобы ножки были ровные!

— Аглая, прекрати! — вступалась Серафима Павловна, протягивая Кате тарелку с тёплым супом. — Ребёнку нужна свобода движений. И вообще, пора вводить прикорм. Яблочное пюре с трёх недель — это то, что нужно для крепкого желудка!

— В блокаду мы мечтали о яблочном пюре... — тихо вздыхала Эльвира Генриховна, качая головой. Она редко вмешивалась в споры о методах воспитания. Она просто смотрела на Арсения и гладила его по щёчке слегка дрожащей рукой.

Именно Эльвира Генриховна однажды вечером рассказала Кате то, что объяснило всё. Они сидели на кухне вдвоём, пока Игорь гулял с коляской во дворе.

— Знаешь, Катенька... — начала она, помешивая ложечкой чай. — Мы для вас не просто бабушки. Мы... мы никогда не были молодыми матерями. Голод в блокаду... он сделал своё чёрное дело. Организм так и не восстановился до конца. У нас не могло быть детей.

Она посмотрела на Катю влажными глазами.

— Поэтому вы для нас... и дети, и внуки сразу. Особенно этот маленький принц. Он вернул нам то счастье, которого нас лишили.

Катя тогда расплакалась и обняла её. В этот момент она поняла всё: и эту безграничную заботу, и эту суету, и желание сделать всё «правильно». Арсений стал для них искуплением и даром.

А сама Катя теперь видела мир другими глазами. Вернувшись в книжный магазин «Слово» на полставки, она часами стояла у стеллажа с детской литературой. Книжки с картонными страницами про котёнка Гав или стихи Маршака больше не были просто товаром. Она трогала корешки книг и думала: «Вот эту мы прочитаем ему через год... А эту — когда научится сидеть... А эту... эту я куплю ему на первый день рождения».

Мир обрёл новую гравитацию. И центром этой маленькой вселенной был спящий у неё на руках человек.

Глава 2. Тень за стеллажом

Возвращение Кати в «Слово» было похоже на погружение в теплую ванну после долгого дня. Запах старой бумаги, клея для корешков и едва уловимой нотки ванили от кофемашины у входа окутал её, как только она переступила порог. Магазин встретил её знакомым уютным гулом: тихий шелест страниц, шаги покупателей по скрипучему паркету и бормотание Миши, стажера, который вечно путал Достоевского с Драйзером.

— Екатерина Андреевна! — Миша выглянул из-за стеллажа классической прозы, держа в руках стопку книг. — Я тут разбирал новые поступления... то есть пытался. И нашёл коробку на чердаке. Директор сказал выбросить, но там столько пыли!

Катя улыбнулась. Миша был замечательным парнем, увлечённым современной фантастикой, но понятия не имел, как обращаться со старыми изданиями. Для него все книги делились на две категории: «прочитал в цифре» и «надо бы почитать».

— Миш, оставь пока, — мягко сказала она, принимая у него стопку книг и ставя их на тележку для расстановки. — Если там что-то ценное, оно никуда не убежит до завтра. Сейчас мы закрываемся через пятнадцать минут.

Она бросила последний взгляд на улицу сквозь витринное стекло. Звякнул колокольчик на входной двери — ушёл последний покупатель. Катя сняла с вешалки свой льняной пиджак, выключила свет в торговом зале и направилась в подсобку проверить кассу. Проходя мимо того самого стеллажа, у которого возился Миша, она заметила приоткрытую дверь в крошечную каморку, которую они гордо называли «архивом».

Любопытство победило усталость рабочего дня. Катя щелкнула выключателем. Желтоватый свет одинокой лампочки без абажура осветил небольшую комнату. На полу, прямо посередине, стояла большая картонная коробка, перевязанная выцветшим шпагатом. Судя по слою пыли на ней, её не открывали лет пятьдесят, не меньше.

Миша явно пытался заглянуть внутрь, но то ли побоялся испачкаться, то ли просто поленился доделать начатое.

Катя присела на корточки. Шпагат рассыпался в руках от одного прикосновения. Она осторожно приподняла крышку. Внутри, укутанные в пожелтевшие газеты, лежали вещи. Не книги. Небольшой кожаный бювар, потрескавшийся от времени. Стопка писем, перевязанная атласной лентой. И сверху — толстый, разбухший от влажности дневник в коленкоровом переплёте.

Катя аккуратно, двумя пальцами, взяла дневник. Обложка была тёмно-зелёной, почти чёрной. Золотое тиснение инициалов А.Р. почти стёрлось, но всё ещё читалось в полумраке комнаты.

Сердце Кати пропустило удар. Андрей Романов? Так звали первого владельца их книжного магазина, легендарного букиниста, пропавшего без вести в конце двадцатых годов. О нём ходили слухи, что он спрятал свою бесценную коллекцию редких изданий, спасая её от конфискации.

Это была не просто пыльная находка. Это был знак.

Она бережно прижала дневник к груди так же, как час назад прижимала спящего Арсения, когда передавала его Игорю перед сменой. Она не стала открывать его тут же, в пыльном архиве. Вместо этого она завернула находку в чистый шарф, который всегда носила с собой на случай сквозняков, и положила в сумку.

Выключив свет и заперев магазин, Катя вышла на улицу. Город дышал прохладой после дождя. Она шла медленно, сжимая ручку сумки, чувствуя, как внутри неё лежит не просто старая тетрадь, а ключ к какой-то невероятной тайне.

Поднимаясь по лестнице своего парадного, она уже знала, кому первой покажет эту находку. Не Игорю. Им. Своим трём хранительницам, которые уже ждали её с ужином и новостями о том, сколько граммов прибавил сегодня их маленький принц.

Глава 3. Зелёная тетрадь и три чашки чая

Вернувшись в квартиру сорок пять, Катя не стала сразу рассказывать о своей находке. Она прошла в детскую, чтобы убедиться, что Арсений спит, а затем присоединилась к вечернему ритуалу — чаепитию с бабушками.

В гостиной царил уютный полумрак, разгоняемый лишь светом торшера да мерцанием проектора звёздного неба на потолке детской (откуда доносилось мирное посапывание малыша).

— Ну, как твой день? Устала? — заботливо спросила Аглая Эдуардовна, отставляя в сторону пяльцы с вышивкой.

— Мишка опять всё перепутал, — пожаловалась Катя, присаживаясь за стол. — Поставил сборник стихов Серебряного века в раздел «Кулинария».

Эльвира Генриховна хихикнула:

— Представляю себе рецепт: «Взять томик Блока, добавить щепотку Есенина и запивать чаем из самовара»!

Катя улыбнулась шутке, но её взгляд был немного рассеянным. Она поставила сумку рядом со своим стулом. Тяжесть зелёной тетради внутри словно пульсировала, требуя внимания.

— Дорогие мои... У меня кое-что есть, — тихо сказала она, доставая свёрток.

Когда она положила разбухший от времени дневник на кружевную скатерть, в комнате повисла такая звенящая тишина, что было слышно даже тиканье старинных напольных часов в коридоре.

Аглая Эдуардовна медленно сняла очки для чтения и поверх них внимательно посмотрела на Катю.

— Екатерина Андреевна, ты меня интригуешь. Рассказывай.

Катя рассказала им всё: про пыльную коробку на чердаке, рассыпавшийся шпагат и инициалы А.Р. на обложке.

— Андрей Романов... — прошептала Серафима Павловна, протягивая руку к обложке, но не касаясь её. — Тот самый первый владелец нашего книжного? Легендарный букинист?

— Именно он, — кивнула Катя. — Говорят, его коллекция бесследно исчезла перед самой революцией.

Эльвира Генриховна уже тянулась к тетради, её глаза горели азартом исследователя.

— Так чего же мы ждём?! Давайте откроем! Я просто умираю от любопытства!

Но Аглая Эдуардовна остановила её властным жестом.

— Подожди, Эльвира. Катенька ведь не открывала его? Страницы наверняка слиплись намертво. Если мы применим силу, они просто рассыплются в прах.

Она задумчиво постучала пальцем по подбородку.

— Нам нужен тонкий, абсолютно тупой инструмент. И терпение. Много терпения.

— У меня есть! — воскликнула Эльвира Генриховна и с несвойственной её возрасту прытью умчалась в свою комнату. Через минуту она вернулась с изящным костяным ножиком для бумаг из слоновой кости. — Вот! Это моего покойного мужа. Он им конверты вскрывал.

Аглая Эдуардовна взяла ножик с благоговением.

— Идеально.

Серафима Павловна тем временем суетилась у стола.

— Так, девочки! Раз уж у нас такое событие, будем пить чай! У меня как раз есть свежий смородиновый лист и мята. И я испекла пирог специально к этому случаю!

Через пять минут на столе стоял дымящийся чайник, четыре чашки и блюдо с румяным пирогом. Но к еде никто не притронулся. Все взгляды были прикованы к рукам Аглаи Эдуардовны.

Она начала работу. Это был медленный, почти медитативный процесс. Она макала самый кончик ножа в остывший чай и затем, затаив дыхание, просовывала его в миллиметровый зазор между первой и второй страницами блокнота.

Прошло десять минут. Пятнадцать. Никто не произносил ни слова. Было слышно лишь тихое сопение Серафимы Павловны да едва уловимый скрип ножа о бумагу.

Наконец, раздался тихий, едва слышный щелчок.

— Есть... — выдохнула Аглая Эдуардовна.

Она проделала то же самое со следующей страницей. И ещё раз. И ещё.

Прошло около часа. В комнате стало темнее — солнце скрылось за крышами соседних домов. Но никто не пошевелился, чтобы включить свет.

Аглая Эдуардовна закончила. Она осторожно приподняла верхнюю страницу кончиком ножа и перевернула её. Все четыре головы склонились ещё ниже.

Под светом лампы на странице каллиграфическим почерком было выведено:

«Летопись моей жизни и моей библиотеки».

Ниже шли даты и аккуратные столбцы названий книг: «Брокгауз и Ефрон, том V», «Собрание сочинений графа Толстого Л.Н., 1903 г.», «Курс чистой математики».

Это был каталог. Просто сухой перечень книг и дат их приобретения.

Серафима Павловна разочарованно вздохнула:

— И это всё? Просто список?

Эльвира Генриховна уже нетерпеливо переворачивала страницы.

— Подождите-подождите! Дайте-ка я гляну! Ага! А что это у нас тут?

Она ловко пролистала несколько уже разделённых страниц и остановилась на развороте ближе к середине блокнота. Там было пусто. Но когда она провела пальцем по корешку страниц внутри тетради, оттуда что-то выпало и со стуком упало на блюдце с недопитым чаем Серафимы Павловны.

Это был сложенный вчетверо лист плотной бумаги.

Эльвира Генриховна аккуратно расправила его на столе пинцетом для бровей, который всегда носила с собой. Это была карта старого Петербурга. Линии каналов были прорисованы тушью с невероятной точностью, а улицы петляли так знакомо и одновременно странно...

В некоторых местах карты стояли красные крестики и только один в нижнем левом углу был жирно обведен несколько раз. А рядом с ним аккуратным почерком было написано всего два слова:

«Под сводами».

Глава 4. Эхо в колодце

Красный крестик на карте пульсировал, словно живой. Он был поставлен в месте, где сходились два канала и узкий, извилистый проулок, который на современных картах выглядел иначе — его часть была застроена ещё в начале прошлого века, превратив проход в глухой тупик.

— «Под сводами», — медленно прочитала Серафима Павловна вслух и тут же всплеснула руками. — Так это ж у нас! Это же наш дом!

Двор был типичным для старого Петербурга: глухие кирпичные стены, уходящие ввысь, арка-проезд, ведущая на улицу, и гулкое эхо, которое подхватывало каждый звук — будь то стук каблуков, детский смех или ворчание мотора старого «Москвича» соседа дяди Вити.

— Точно-точно! — подхватила Эльвира Генриховна, её глаза горели исследовательским азартом. Она ткнула пальцем в карту, а затем в виднеющуюся из окна тёмную арку-проход. — Помните, мы с вами, Симочка, всё гадали, почему потолки в подвале такие высокие и странные? А я вам говорила! Говорила, что это не просто так! Это бывшие склады купца Елисеева! Вот они, своды!

Она была права. Подвалы их дома, как и многих других доходных домов в центре Петербурга, когда-то служили не просто местом для хранения дров и картошки. В конце XIX века здесь располагались оптовые склады колониальных товаров: мешки с кофе из Бразилии, ящики с чаем из Китая, бочки с вином. Высокие полукруглые своды были спроектированы так, чтобы поддерживать перекрытия и сохранять прохладу.

Аглая Эдуардовна, отложив дневник и сняв очки, протёрла их шёлковым платком. Она всегда подходила к делу основательно, её ум бывшего стратега уже просчитывал возможные варианты.

— Эльвира Генриховна, голубушка, умерьте свой пыл. Во-первых, это лишь предположение. Во-вторых, даже если Андрей Романович действительно спрятал свою коллекцию в нашем доме, получить доступ к подвалу будет непросто. Ключи находятся у управдома Фёдора Никитича, а вы знаете его характер. Без официального запроса он и чихнуть никому не даст.

Катя слушала их вполуха. Мысль уже завертелась. Книжный магазин «Слово»... Сокровище... Тайна. Это же готовое приключение. Тихое, интеллигентное приключение для четырёх женщин (и Игоря, конечно), которое могло бы немного разбавить рутину пелёнок и молочных смесей.

Игорь сегодня задерживался на работе. Арсений спал в своей кроватке под проектором со звёздами. У неё было время.

— Милые мои, — тихо сказала Катя, и её голос прозвучал с непривычной для неё твёрдостью. — Я попробую решить вопрос с Фёдором Никитичем по-своему. У меня есть идея.

План был прост и изящен в своей домашней хитрости. Он не требовал взлома или обмана. Он требовал лишь одного — искреннего уважения.

На следующий день Катя испекла пирог. Не просто пирог, а настоящий шедевр по рецепту Серафимы Павловны: с капустой и яйцом, румяный, блестящий от масла. Пока он остывал на подоконнике, распространяя по кухне умопомрачительный аромат домашней выпечки, она сварила крепкий, густой чай с чабрецом — именно такой, какой любил Фёдор Никитич.

Взяв пирог и термос с чаем, Катя спустилась на цокольный этаж. Она постучала в обитую дерматином дверь каморки управдома не как просительница, а как соседка.

Дверь открылась не сразу. Фёдор Никитич хмуро глянул на неё из-под кустистых бровей.

— Ну?

Катя улыбнулась самой тёплой и открытой улыбкой:

— Фёдор Никитич, добрый день! Я вам тут покушать принесла. Вы же, небось, опять на сухомятке сидите?

Она протянула ему свёрток. Аромат свежей выпечки сделал то, что не смогли бы сделать никакие уговоры. Хмурое лицо управдома дрогнуло.

— С капустой? — недоверчиво спросил он.

— С капустой и яйцом. И чай вот... Осторожно, горячий.

Фёдор Никитич посторонился:

— Ну, проходи... раз пришла.

Катя поставила термос и тарелку с пирогом на стол. Комната наполнилась уютным домашним запахом.

— Фёдор Никитич... — начала она, разливая чай. — Я хочу вас просто поблагодарить. За всё. За то, что лампочки в подъезде всегда горят, за то, что крышу нам чинили прошлой осенью... Вы ведь душа этого дома.

Управдом крякнул от неожиданности и откусил большой кусок пирога. Он явно не привык к таким речам.

— Да ладно... Работа у меня такая.

— Нет-нет, — мягко настаивала Катя. — Это не просто работа. Это призвание. Вы хранитель нашего дома. И я подумала... У нас ведь в подвале такие своды красивые! Настоящая история! А что если... что если мы устроим там небольшую экскурсию? Для Арсения? Когда он чуть подрастёт? Чтобы он знал историю своего дома не из книжек? Я бы попросила Серафиму Павловну рассказать ему про купца Елисеева...

Фёдор Никитич перестал жевать. Он посмотрел на Катю поверх чашки с чаем совершенно другими глазами. В них больше не было привычного раздражения или подозрительности. В них было удивление и... смущение?

— Экскурсию... — протянул он. — В подвал?

— Да! — Катя воодушевилась. — Вы бы нам всё показали! Как хранитель! А я бы потом статью написала для нашей стенгазеты в подъезде: «Наш Фёдор Никитич — главный экскурсовод дома номер 15». Представляете?

Фёдор Никитич задумчиво дожевал пирог.

— Хм... Статью, говоришь?

Он встал, подошёл к старому комоду и зазвенел связкой ключей.

— Ну... раз уж такое дело... Пирог у тебя знатный вышел. Давай-ка я тебе прямо сейчас покажу эти самые своды. А то потом забуду или некогда будет.

Катя шла за ним по гулкому коридору подвала и улыбалась про себя. Она не обманула его ни единым словом. Всё было чистой правдой: и благодарность её была искренней, и желание показать сыну историю дома — настоящим. Просто она знала маленький секрет: самый верный путь к сердцу человека лежит не через хитрость, а через доброту и уважение.

Фёдор Никитич открыл тяжёлую дверь в техническое помещение и с неожиданной гордостью включил свет.

— Вот они! Видишь? Кирпич-то какой! Царский! А свод какой держит! Сто лет простоит и ещё двести!

Он говорил о прочности перекрытий, а Катя смотрела на земляной пол у правой стены. Где-то там, под слоем пыли и песка, спал деревянный ящик с инициалами А.Р. Их тайна, пока, была в безопасности.

Глава 5. Своды

Ночь в Петербурге в июне — это не темнота, а лишь густая, жемчужно-серая дымка. Белая ночь висела за окном, размывая границы между сном и явью, и в квартире номер сорок пять никто не спал.

Арсений, сытый и довольный после вечернего купания, спал в своей кроватке под проектором со звёздами. Его ровное дыхание было единственным звуком, нарушавшим звенящую тишину ожидания. Катя сидела на кухне, глядя на тёмный экран телефона. Игорь нервно ходил из угла в угол гостиной.

— Половина второго, — прошептала Катя. — Они должны были подъехать десять минут назад.

— Пробки, — так же тихо ответил Игорь, останавливаясь у окна. — Это же центр. Будут с минуты на минуту.

В этот момент во дворе послышался глухой рокот мотора и шорох шин по асфальту. Фургон с логотипом строительной фирмы бесшумно припарковался за углом, как и было условлено — подальше от окон Фёдора Никитича.

Игорь накинул куртку и быстро спустился во двор. Катя осталась наверху, у окна кухни, сжимая в руках телефон как спасательный круг.

Операция началась. Водитель фургона и его напарник — молчаливый парень лет тридцати — быстро выгрузили тяжёлые ящики прямо на тротуар у арки, ведущей во двор.

— В подвал? — коротко спросил водитель.

— Да, но... — Игорь замялся. — Там дверь заперта.

— Ключи у кого? У управдома?

— Да.

— Ну, так иди за ключами. Мы ждать не будем. У нас ещё заказ на другом конце города.

Игорь чертыхнулся про себя. План рушился на глазах. Он не мог просто так постучать к Фёдору Никитичу в час ночи и сказать: «Откройте подвал, мы тут оборудование для тайной операции занести хотим».

Он набрал номер Кати.

— Катюш... У нас проблема. Фёдор Никитич заперся у себя. Я не могу к нему постучать сейчас.

Катя на секунду задумалась. Она посмотрела на спящего сына, затем перевела взгляд на часы.

— Я попробую что-то сделать. Жди.

Она тихонько вышла из квартиры и спустилась на один пролёт вниз, к двери каморки управдома. Она не стала стучать громко. Вместо этого она легонько поскребла ногтями по дерматиновой обивке.

Тишина.

Она подождала минуту и повторила. За дверью послышалось шарканье тапочек и недовольное ворчание. Щёлкнул замок.

Дверь приоткрылась на длину цепочки. В щели блеснул заспанный глаз Фёдора Никитича.

— Чего надо? Время видела?

— Фёдор Никитич... простите ради бога... У нас авария! Труба в подвале! Я слышу шум воды! Игорь говорит, там сейчас всё затопит!

Управдом мгновенно проснулся. Шум воды он ненавидел больше всего на свете после шума от соседей сверху.

— Какая труба?! Где?!

— В дальнем углу! Под сводами! Мы с Игорем сами глянем! Только ключи дайте!

Фёдор Никитич секунду смотрел на неё, оценивая правдивость слов, затем захлопнул дверь, чтобы снять цепочку.

— От беда-то... А чего ночью-то прорвало? Ладно, идём!

Он вышел из каморки в старом тренировочном костюме, на ходу надевая очки. В руках у него была огромная связка ключей.

— Где твой Игорь?

— Там! У арки!

Они вышли во двор. Фёдор Никитич увидел Игоря с ящиком в руках и двух незнакомцев у фургона.

— Это что за люди? — мгновенно насторожился он.

— Это... это аварийная служба! — нашлась Катя. — Спецы по фундаментам! Я их вызвала! Сказали, что могут помочь!

Фёдор Никитич хмыкнул, но спорить не стал. Его больше волновала гипотетическая протечка.

— Ну-ну... Пошли быстрей.

Он открыл тяжёлую дверь подвала и включил тусклый свет на лестнице. Они спустились вниз: впереди Фёдор Никитич с фонарём, за ним Игорь с ящиком, а следом Катя и двое «спецов» с остальным грузом.

Управдом подвёл всех к нужному углу у правой стены.

— Ну? Где тут у вас течёт? Что-то не слыхать ничего...

Игорь поставил ящик на землю.

— Сейчас... Мы тут аппаратуру поставим для диагностики сводов... Чтоб фундамент не поплыл...

«Спецы» уже вскрывали упаковку. Фёдор Никитич светил им фонарём, подозрительно щурясь.

— Какая ещё диагностика? Что вы тут затеяли?

Катя подошла к нему и доверительно взяла под локоть.

— Фёдор Никитич... Вы же хранитель дома. Вы же сами говорили, что своды — это сердце здания. Мы просто хотим убедиться, что с ними всё в порядке. Чтобы вам потом меньше работы было.

Это был правильный аргумент. Фёдор Никитич немного смягчился и снова навёл луч фонаря на стену подвала.

— Ну... ладно... Только быстро мне тут!

Работа закипела. В течение получаса в углу подвала выросла герметичная палатка с системой климат-контроля. Всё это время Фёдор Никитич стоял рядом, светил фонарём и задавал вопросы про «диагностику», на которые Игорь отвечал невпопад техническими терминами вроде «термогигрометрии» и «мониторинга несущих конструкций».

Когда всё было готово, «спецам» заплатили (Игорь незаметно сунул им конверт), и они так же бесшумно исчезли в белой ночи.

Фёдор Никитич подошёл к палатке и положил тяжёлую руку на её стенку. Он посмотрел на Игоря, потом на Катю.

— Ну? И что теперь?

Игорь молча расстегнул молнию на входе в палатку и посветил внутрь фонариком телефона. Луч света выхватил из темноты деревянный ящик.