Дневник психиатра Цигельбойма. Записки из палаты 14

Вступление и Пролог

ВСТУПЛЕНИЕ

МОНОГРАФИЯ ДОКТОРА

Случай пациентки N. (Наташи N.)

Клинические наблюдения и литературный феномен

Автор: Соломон Маркович Цигельбойм, врач-психиатр высшей категории, кандидат медицинских наук, заслуженный работник здравоохранения, почётный член Общества изучения пограничных состояний.

ВСТУПЛЕНИЕ ОТ АВТОРА

Уважаемый коллега (если вы держите в руках этот текст) или просто любопытствующий читатель (если монография каким-то чудом попала в ваши руки помимо издательских каналов) — предупреждаю сразу: то, что вы здесь прочтёте, не укладывается ни в одну классификацию DSM, МКБ или даже в мою пятидесятилетнюю практику, включавшую всё: от тихих шизофреников до буйных маниакалов с топорами.

Пациентка N. — отдельная вселенная.

Мне 73 года. Я Соломон Маркович Цигельбойм. Моя фамилия происходит от местечка под Бердичевом, где мой дед был раввином и лечил души молитвами, а я лечу души таблетками и беседами. Последние пятьдесят лет я наблюдаю человеческие странности, но такого... такого я не видел никогда.

Всё началось с того, что в моё отделение поступила женщина, доставленная с травмой сантехника. Буквально. Я потом долго объяснял интернам, что травма сантехника — это не диагноз, а обстоятельства, но в данном случае обстоятельства требовали отдельного протокола.

ПРОЛОГ

Знакомство, или Первое впечатление часто бывает обманчивым (но не в этом случае)

День первый. Утро.

В палату 14 (я специально не дал ей 6-ю, чтобы избежать ненужных ассоциаций с Чеховым) поступила новая пациентка. Направление: «Острое психическое расстройство на фоне гормональной перестройки, осложнённое травматическим опытом взаимодействия с представителями противоположного пола и, предположительно, посмертными визитами бывшего психолога».

Я, признаться, сначала подумал, что это шутка коллег из приёмного покоя. Они любят надо мной подшучивать. Но когда я увидел её...

Женщина 47 лет. Выглядит мда, не знаю, что и сказать. Медные с проседью волосы, голубые глаза поверившей в себя Золушки, которой принц не только вернул туфельку, но и пообещал жаркую ночь и смылся. На лице выражение одновременно трагическое и восторженное. Одета в больничную пижаму, поверх которой накинута косуха со странным орденом непонятного происхождения. Косуха потрёпанная, собственная, как выяснилось позже. Принесла с собой. Отобрать не разрешила, сказала: «Это моя броня, доктор. Без неё я беззащитна перед мужиками и призраками». Я разрешил оставить. В конце концов, косуха — не опасный предмет. Пока.

— Здравствуйте, — сказал я самым мягким голосом. — Я Соломон Маркович, ваш лечащий врач.

Она посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом. Потом спросила:

— А вы женаты?

Это был первый вопрос. Не «где я?», не «что со мной будет?», не «когда меня выпишут?». А «вы женаты?».

— Да, — ответил я. — Уже сорок пять лет. И очень счастлив.

Она вздохнула с таким выражением, будто я сообщил о своей неизлечимой болезни.

— Жаль. А то вы симпатичный. Для своих лет. Евреи, они вообще... темпераментные. Я читала.

Я промолчал. Сделал пометку в карте: «Выраженная гиперсексуальность, отсутствие социальных фильтров, склонность к генерализации этнических стереотипов».

— Рассказывайте, — предложил я. — Что случилось?

Она рассказала. За сорок минут без остановки. Я слушал и чувствовал, как моё сердце, которое и так уже работало с перебоями, начинает ритмично подёргиваться в такт её повествованию.

Краткое содержание (я записывал стенографически, потом расшифровывал три дня):

— Капланов приходил по ночам, пальцы тёплые, а он мёртвый, представляете? Я думала, беременна, а это климакс! Спираль взяла в кредит, 50 тысяч, а сантехник этот... ну вы знаете... Настя говорит, психушка, а я не псих, я просто ищу любовь! А полковник, гад, пользовался бесплатно, я ему трусы под столом оставила для приворота, а он денег не дал! И Пилюков женат, оказывается! А часы китайские! А кукушку Паштет украл, и ситечко, и фенечку от Али! А Али вообще порно снял, я звезда турецкого интернета, доктор, вы представляете? А Ростислава я сама изгнала, танцевала топлес у костра, вся деревня смотрела, а он развернулся и уехал, 10 лет, доктор, 10 лет! И полку прибивал! И тюльпаны дарил! А я, дура, бабу Лану послушала!

Я слушал. Записывал. В голове постепенно складывалась картина, напоминающая полотно Босха, но с элементами советской сатиры и турецкого мыла.

— Наталья, — сказал я, когда она сделала паузу, чтобы перевести дыхание. — У меня к вам предложение.

— Какое? — она посмотрела с подозрением. — Секса не будет, доктор. Я после спирали ещё не отошла. И вообще, вы женатый.

— Нет-нет, — поспешил я. — Речь не об этом. Я вижу, что у вас богатый... э... жизненный опыт. И литературный талант. Вы упоминали, что пишете. Что преподаёте риторику.

— Да! — она оживилась. — Я гений, доктор! Я книгу написала! «Лучишко напушковое»! Это шедевр! Там про всё! Про любовь, про смерть, про Капланова, про то, как свет надежды пробивается через... ну, вы понимаете, через что.

Я не понимал. Но кивнул.

— Я дам вам бумагу. И карандаш. Короткий, чтобы вы не могли... ну, мало ли. И вы будете записывать всё, что приходит вам в голову. Всё, что вспомните. Всех мужчин. Все истории. Все стихи, переводы, ассоциации. Это поможет мне понять... вашу картину мира. И вам станет легче. Договорились?

Она посмотрела на меня с благодарностью. Настоящей, детской, почти трогательной.

— Доктор, вы первый, кто захотел меня слушать. А не послать. Спасибо.

Я вышел из палаты. Прислонился к стене. Вытер пот со лба. Сердце стучало где-то в районе горла.

Санитар Степан, работающий у нас тридцать лет, видевший всякое, спросил:

— Соломон Маркович, вы чего такой бледный? Тяжёлый случай?

— Степан, — сказал я. — Ты даже не представляешь. Это не случай. Это эпос. Это Одиссея. Это... если бы Фрейд и Булгаков сели писать вместе, у них бы получилось скучнее.

Степан покрутил пальцем у виска. В смысле, у своего. Я не стал объяснять.

День второй. Утро.

Прихожу на обход. В палате тихо. Наташа сидит на кровати, согнувшись над листочками. Кончик языка высунут наружу. Иногда она шумно сглатывает и облизывает губы. Порой тихо хихикает и чешет макушку. Карандаш летает, она иногда покусывает его, задумчиво поднимая глаза к потолку, иногда вставляет в ухо. Что-то тихо бормочет себе под нос.

— Доброе утро, Наталья. Как спалось?

— Капланов не приходил, — сообщила она доверительно. — Наверное, чувствует, что я под защитой. Вы, доктор, моя защита. Больше ж некому. Я – жертва. Вы – мой рыцарь в тумане.

Я хотел возразить, но передумал.

— Покажете, что написали?

Она протянула мне листки. Я прочитал. И понял, что пропал.

Там было:

«Риторика. Поиграем? Сегодня вольный антонимичный перевод советской классики...»

Дальше шёл текст, от которого у меня заболело сердце. Не потому что он был плохой. А потому что он был... странный. Жуткий. Пророческий. Она переворачивала слова, и они начинали звучать как апокалипсис. Волосы на моей голове приподнялись сантиметра на два, в носу неприятно защипало, где-то внутри гулко стукнуло, замерло и упало в желудок сердце.

Я прочитал про «капиталистическое забугорье», про «камень чужбины», про «самую ненавидимую отчизну». И понял: это не просто бред. Это диагноз. И одновременно — литература.

Потом были фразеологизмы. Она заставляла угадывать их по научным описаниям. «Отсутствие финансового благополучия не является характерным признаком стойкого стремления к определенному виду греха...» — это, оказывается, «не в деньгах счастье». Я не угадал.

Потом — ассоциативные пары:

· Гантели — подлец (это про Ростислава, тренера, как я понял).

· Прикасаться — волновать (про оргазмы).

· Орех — преступника (про ж... ну, вы поняли).

· В Сибирь — на сайт (про Барнаул, полковника, всех сразу).

Я сидел и читал. Потом перечитывал. Потом позвал Степана и попросил никого ко мне не пускать час.

— Сердце? — спросил Степан.

— Душа, — ответил я. — Душа болит. И ликует одновременно.

День третий. Вечер.

Наташа написала ещё. Она вспоминала, как научилась пить самогон. Сначала с папой, лет в 16 на мокрой от дождя даче, потом в институте под лестницей, с пятью студентами мужского пола, потом на Алтае, С Каплановым. Подробно, смачно, с деталями про то, как её тошнило в кусты, а потом они целовались. Я читал и чувствовал, что моя юность, прошедшая в тихом еврейском местечке без самогона и Каплановых, была безнадёжно скучной.

Потом она написала про зелёных чёртиков. Не тех, что от белой горячки, а особенных. «Они приходили после третьей мензурки, — писала она. — Играли на балалайках и просили рассказать про Булгакова. Я им читала «Собачье сердце», они плакали и просили добавки, лазили мне в трусы своими длинными тонкими пальцами. Потом оказалось, что это соседи по даче, но какая разница? Главное —впечатление».

Я задумался. Впечатление. Да, у неё с этим было всё в порядке.

А потом — шедевр. «Рыцарь в тумане». Роман, который она написала когда-то и теперь переписывала по памяти. Про рыцаря, который брёл в тумане по лесу, без коня (видимо, волки съели), почему-то в полном облачении, гремя на весь лес деталями доспехов, пугая белочек и не имея даже возможности отлить в кустики. Доспехи ржавели на глазах, рыцарь скорбел. Искал свою прекрасную даму, а нашёл... ну, нашёл то, что обычно находят женщины в её возрасте. Разочарование. Но с намёком на свет.

Я прочитал. Перечитал. И понял, что это гениально. Не литературно — там слог хромает на обе ноги. Но экзистенциально. Это же метафора всей её жизни! Туман, поиски, надежда, и в конце — ничего, кроме собственного отражения в луже того, что не смогло вылиться в кустики. Но она продолжает идти. Потому что рыцарь. Потому что должна.

День пятый. Ночь. (Я не спал.)

Я позвал коллег. Заведующего, двух интернов, психолога. Прочитал им вслух «Лучишко напушковое» — главный, как она говорит, шедевр.

Цитирую:

«Лучишко напушковое падало на столешницу, где стояла чашка с недопитым счастьем. Счастье было холодным, как руки Ростислава в последнюю ночь перед изгнанием. Но лучишко грело. Оно пробивалось сквозь пушок разочарований и обещало: завтра будет новый день. И новый мужик. Или не мужик. Но лучишко — оно же не спрашивает. Оно просто светит. Тем, у кого есть пушок, сверху и снизу. То есть у всех».

Интерны молчали. Психолог плакала. Бездомная собака на улице жалобно выла. Заведующий сказал:

— Соломон Маркович, это гениально. Я ничего не понял, но это гениально.

Я кивнул. Я тоже не понял. Но почувствовал. В ней, в этой женщине, есть что-то большее, чем климакс, спираль и травмированный сантехник. Есть тайна русской души. Или еврейской. Или просто женской. Которая ищет, страдает, падает и встаёт. Которая пишет «членобитную» и верит в призраков. Которая танцует топлес у костра, чтобы изгнать единственного нормального мужика, а потом рыдает, что он ушёл.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.