Двое в моём космосе

— Помогали одному грузу, — ответил он. — Нелегальному. Но не тому, о чём ты думаешь.

— Живому? — спросила я.

Он промолчал. Я поняла.

— Вы возите беженцев, — догадалась я. — Или тех, кому грозит смерть на родных планетах.

— Не задавай вопросов, на которые не хочешь знать ответы, — холодно сказал Алекс.

Я замолчала, но внутри всё кипело. Я знала, откуда берутся беженцы. Это была старая, как сама галактика, история. Империя, раскинувшаяся на сотни световых лет, покоряла планету за планетой. Одни расы встречали их с распростёртыми объятиями, другие — с оружием. Но большинство просто не были готовы. У них не было мощного флота, ни сверхтехнологий, ни боевых традиций. Их миры — тихие, сельские, замкнутые — становились лёгкой добычей. Империя забирала ресурсы, устанавливала свои порядки, а тех, кто не вписывался, вышвыривала. Или те бежали сами. Спасали детей, женщин, стариков. На переполненных челноках, без еды, без воды, под обстрелами. Куда они девались потом, если выживали, никто не знал. Да и выживали ли?.. Это было общее горе нашей галактики. И эту боль я знала не понаслышке. Но сейчас — промолчала.

Я обрабатывала рану — гель, нано-ткани, мягкое давление. Пальцы работали автоматически. Но внутри меня — в груди, в животе, в том месте, которое не должно было отзываться, — разливалось тепло.

Его тело было под моими руками. Живое. Горячее. Уязвимое. И вдруг я поймала себя на мысли: как же давно я сама не чувствовала себя в безопасности. Как давно я не позволяла себе просто — расслабиться, довериться, вдохнуть полной грудью. Не секс, нет — тепло. Простое человеческое тепло, когда ты знаешь, что тебя не предадут, не ударят в спину, не продадут. Моё тело реагировало на него — сильного, надёжного, того, кто мог защитить. Даже если он сам ещё не знал, захочет ли.

Я подняла глаза — он смотрел на меня. Серые глаза — тяжёлые, изучающие.

— Где ты училась? — спросил он.

— Медицинская академия на Земле, — ответила я. — Терапия, потом экстренная космическая медицина. Специализация — боевые ранения и психологическая реабилитация.

— Почему ушла?

— Не захотела быть винтиком в системе. — Я усмехнулась с горечью. — На Земле медицина сейчас — это бизнес. За сотни лет ничего не изменилось. Если у тебя куча денег — сделают всё, хоть любой орган, хоть клона. Если денег нет — идешь на эти самые органы. Или на колбасу. Или в долговую яму. А я хотела помогать по-настоящему. Не ради прибыли — ради жизни.

Это было правдой. Но не всей.

— А ты? — спросила я. — Как вы с Дэном оказались здесь?

Он помолчал. Потом сказал:

— Пять лет назад. Нейтральная зона, сектор семь. Пираты атаковали конвой. Я был на крейсере «Гром» — военный эскорт. Дэн — на торговом судне «Скиталец». Наш крейсер взорвали первым. Я успел в капсулу — её выбросило в открытый космос. «Скиталец» разнесли следом. Дэн тоже оказался в капсуле — его выбросило в ту же сторону.

— Как вы встретились?

— Капсулы столкнулись через два часа. Две железные банки посреди космоса — какая вероятность? Но они столкнулись. Глухой удар, скрежет, тишина. Дэн пробил мою герметизацию — у него был ручной лазер. Перетащил меня к себе. В его капсуле было теплее. У меня — сотрясение, внутреннее кровотечение, помутнение. Я не понимал, где я, кто он. Думал — смерть пришла. А он делал перевязки своими руками — без медицины, под вой сирены. Трое суток не спал — следил, чтобы я не впал в кому. Трое суток в железной банке, в холоде, в темноте. А он улыбался. Говорил: «Мы выберемся. Я не оставлю тебя».

— И вы выжили.

— Мы выжили, — поправил он. — После я уволился из флота. Он — из корпорации. Купили «Ласточку» вместе. Я — деньгами, он — умением торговаться.

— Вы команда, — сказала я, пытаясь улыбнуться.

— Мы семья, — просто ответил он.

Я не знала, что сказать. У меня была семья когда-то. Отец — учёный, медик, гениальный изобретатель. Его сожрала государственная машина Империи. Потому что был слишком умный, но не слишком покладистый. А такие долго не живут. Потом был Рик. И Рик — умер. Теперь у меня не было никого.

Я нажала кнопку регенератора сильнее, чем нужно. Алекс вздрогнул.

— Извините, — сказала я.

— Ничего, — ответил он. Как всегда. Кратко и холодно. Интересно, а он вообще хоть что-то чувствует?..

Тишина. Только гул регенератора и наше дыхание.

— Эта рана, — сказала я тихо. — Она похожа на ту, что я уже видела. У человека, который… не выжил.

— Что с ним случилось?

Я подняла глаза. Он смотрел — не отрываясь.

— Он прикрыл меня, — сказала я. — А я — не прикрыла его.

Алекс молчал. Не задал больше вопросов. Понял.

— Ты боишься, — сказал он, внимательно глядя мне в глаза, — только вот не понятно, своего прошлого или… чего-то ещё? А, док?

— Нет, — соврала я. — прошлое — это прошлое. Оно прошло. А в настоящем всё хорошо.

— Настолько всё хорошо, что пальцы дрожат? Лана, я чувствую твой пульс через сканер, — усмехнулся он. — 112 ударов. Ты врёшь.

— Я врач. Я имею право врать пациентам, если это идёт на пользу их здоровью.

— А моему здоровью идёт на пользу, что ты боишься меня?

— Я не боюсь вас, капитан. Я боюсь — себя. Рядом с вами.

Его холодные серые льдинки впились в мои глаза, и он протянул руку. Не к моему лицу — к моим пальцам, которые лежали на его груди, у края раны. Остановился в миллиметре. Я чувствовала его тепло — не касаясь.

— Что Вы делаете? — прошептала я.

— Ничего, — ответил он. — Пока — ничего.

В динамике раздался голос Ника:

— Капитан, ваше давление…

— Заткнись, Ник, — сказал Алекс.

— Молчу, капитан, — ответил андроид.

Я убрала руки. Выключила регенератор.

— Осмотр окончен, — сказала я. — Можете одеваться.

Он сел, надел футболку — медленно, не торопясь. Я стояла к нему спиной, смотрела на экран сканера, хотя ничего там не видела.

— Лана, — сказал он.

— Да?

— Ты не ответила на мой вопрос. Почему ты здесь?

— Потому что вы меня наняли.

— Повторяю: такие специалисты, как ты, не летают на маленьких яхтах.

— Может быть, я просто хочу покоя.

— Тогда ты ошиблась адресом.

Он направился к двери. Остановился. Не оборачиваясь, сказал:

— И вот что. Это мой корабль, и я устанавливаю правила. Мы все здесь на «ты». Принимай это, девочка.

Я подняла голову. Внутри что-то вспыхнуло — злость? Упрямство?

— Я не девочка, — сказала я. — Я…

— Тем лучше, — перебил он.

И сделал шаг назад. Ко мне. Резкий, короткий шаг — и его лицо оказалось слишком близко. Я видела каждую ресницу, каждую морщинку у глаз, каждую тёмную искру в серой глубине.

Он наклонился к моим губам.

Миллиметр. Ещё миллиметр.

Я не дышала.

Он резко выпрямился. И вышел.

Дверь закрылась.

Я стояла, прижимая руку к груди. Сердце билось так, что, казалось, его слышит весь корабль.

Шесть месяцев, — напомнила я себе. — Ты — врач. Только врач.

Но тело не слушалось. Оно помнило его тепло, его запах, его «пока — ничего». И боялось того, что будет, когда «пока» закончится.

ЭПИЗОД 2.2. «Осмотр и точка невозврата»

Алекс.

Рубка. Тот же вечер.

Рубка «Ласточки» была моим убежищем. Не потому, что я прятался — потому что здесь я чувствовал себя живым. Кресло пилота — потертое, с удобными подлокотниками, помнившее сотни прыжков. Пульт управления — тусклое свечение кнопок, рычаги, экраны. На стене — карта звёзд, исчерченная маршрутами, которые мы уже прошли, и теми, что ещё предстояли. В углу — старый термос, из которого я пил кофе, когда не мог спать. На термосе — смешная картинка: бравый военный в окружении четырёх девушек. Дэн подарил когда-то, вполне в его стиле. Рядом — фотография Дэна и Сэма в каком-то порту, дурачащихся перед камерой. Сэм тогда ещё улыбался. По-настоящему.

Сейчас рубка казалась другой. Тесной. Слишком знакомой. Слишком пустой.

За иллюминатором — космос. Чёрный, бесконечный, равнодушный. Миллиарды звёзд — холодные точки, которым нет дела до того, что происходит в маленькой яхте на окраине галактики. И одна звезда — ближе, ярче — золотисто-голубая, как искрят её глаза цвета тёмного мёда, когда она злится.

Я провёл рукой по лицу. Усталость. Бессонница. Имплант передавал Дэна — он волновался, думал о ней, стоял в машинном отсеке и смотрел на пульс реактора, хотя всё работало исправно. Осматривал на автомате, бездумно. Ждал. Мы оба думали. Об одном.

Я посмотрел на свои руки. Те самые, которые почти коснулись её. Которые держали оружие, штурвал, жизнь Дэна — а сейчас дрожали, потому что какая-то рыжая девчонка сказала «я не девочка».

«Тем лучше», — сказал я.

Лучше? Болван. Придурок. Капитан, который потерял контроль над собой за одну секунду. Я злился. На себя. На неё. На то, что она сделала со мной, даже не прикасаясь.

Я знал, что она скрывает прошлое. Чувствовал — кожей, нутром, тем самым шестым чувством, которое ни разу не подводило в бою. Документы? Они выглядели слишком чистыми, слишком правильными. Ни одного лишнего слова, ни одной ошибки. Люди, у которых нет прошлого, обычно его прячут. А она — прятала. И не умела врать глазами.

Я знал, что она опасна. Не для корабля — для нас. Для Дэна. Для меня. Потому что, когда она смотрела на мой шрам — тот, что на груди, — в её глазах была не жалость. Было узнавание. Боль. Чужая, старая, незажившая. Я знал эту боль. Я носил её в цифре 147 на своём предплечье. Я носил её каждую ночь, когда не спал.

Она — носила свою. И не говорила, где.

И я всё равно наклонился.

За иллюминатором, далеко-далеко, виднелось смутное пятно — газовая туманность, фиолетово-розовая, похожая на старый синяк. Красивая. Бесполезная. Она не проплывала — она просто была. Как память. Как правда.

Я закрыл глаза. И снова увидел её — маленькую, рыжую, с дрожащими пальцами. Она не выглядела на двадцать восемь — в ней было что-то беззащитно-юное, почти детское, когда она не злилась и не строила из себя неприступную скалу. Сейчас — особенно. Как мышонок, которого очень напугали, и он пытается теперь отрастить колючки. Хочет казаться колючим — куда там. У неё даже иголки пушистые.

Она боялась меня. Боялась себя. Боялась того, что уже начало расти между нами — между мной, Дэном и ею. Ещё ничего не началось — всего один день, один разговор, одна почти случайная близость в медотсеке. Но это «ещё» уже не имело значения. Потому что семя упало в землю. И прорастёт. Сорняком? Или тем, что не выкорчевать?

Я — майор Имперской Безопасности в отставке, капитан малой яхты, человек, который привык контролировать всё. Каждый мускул, каждое слово, каждое решение. А тут — потерял управление. Одна рыжая девица с веснушками и неправильным сердцем разрушила мою броню за секунду. Я злился. Я не понимал, как с этим справиться.

Может, забыться в следующем порту? Снять девчонку покрасивее, попроще, без этих её языков и шрамов. Выпить, расслабиться, не думать. Чёрт… я уже так не смогу. Каждая будет не она. А к ней подойти — поймёт неправильно. И вообще — я капитан. Субординация, мать её. Дэну проще — он всегда умел быть ближе. Дэн… Дэн!

Он на осмотре. С ней. Сейчас!

Я дёрнулся. Включил экран. Холодный свет скользнул по лицу, высветил морщины, которых ещё не было. В рубке стало тихо. Только гул вентиляции и моё дыхание.

Я должен это видеть. Не только слышать через имплант — видеть. Как она на него смотрит. Как он на неё. Как они оба делают вид, что ничего не происходит.

Я сжал подлокотник кресла. И уставился на экран.

Лана:

Я не была готова к Дэну.

После Алекса — его тяжести, его напряжения, его почти… касания. Того самого, когда его пальцы замерли в миллиметре от моей руки, когда он смотрел, но не брал. Это было хуже поцелуя. Это было обещание, которое он не сдержал. А Дэн — он казался лёгким. Слишком лёгким. Опасным по-другому.

Он вошёл в медотсек, улыбаясь. Русые волосы падали на лоб — он сдул их привычным движением. Голубые глаза смотрели на меня с теплом, от которого у меня заныло под ложечкой.

— Привет, док, — сказал он. — Будешь меня раздевать?

— Не двухлетний, — ответила я сухо. — Раздевайся сам. До пояса. И садись.

Он стянул футболку — легко, без напряжения. Его тело было иным, чем у Алекса: плечи чуть уже, талия тоньше, мышцы — не сухие, а пластичные, как у танцора или бойца, который полагается не на грубую силу, а на скорость. И запах — другой. Пряный, острый, с нотками кардамона и чего-то манящего, отчего хотелось вдохнуть глубже.

Я смотрела. Не должна была — но смотрела. Сердце забилось чаще, в груди разлилось тугое, горячее напряжение — не то что с Алексом, не тяжёлое, а какое-то сладкое, тревожное, будто я стою на краю и меня зовут прыгнуть.

Он сел на кушетку, откинулся на спину, вытянул ноги. Расслабленный. Домашний. Будто мы знакомы сто лет.

— А тебе точно двадцать восемь? — спросил он — так спокойно, будто мы сидим на лавочке у подъезда. — Выглядишь моложе.

— Точно, — сказала я, поднося сканер к его груди. — Дыши.

Он вдохнул. Я смотрела на экран — пульс ровный, давление в норме. Никаких патологий. Но сама я чувствовала, что мои собственные показатели сейчас зашкаливают. Дэн скользил по мне изучающим взглядом, сканируя мою фигуру от макушки до пят, задерживаясь на тех местах, которые особенно привлекали внимание этого Казановы. Блин, будто не я его осматриваю, а он меня… И от этого сканирования становилось ужасно жарко. Грудь поднималась чаще, дыхание сбивалось, руки — дурацкие руки — слегка дрожали. Ещё немного — и он услышит, как колотится моё сердце.

— У тебя был мужчина? — внезапно спросил он.

Я замерла.

— Прости, что? — переспросила я.

— Ну, — он улыбнулся, и в уголках его глаз заплясали бесенята. — Сейчас модно давать странные обеты. Есть даже целый орден космических монахинь, которые позволяют себе первый секс только после брака. Правда, я не шучу.

— Я не монахиня, — сказала я. — И не даю обетов.

— А мужчина был?

— Это не относится к осмотру.

— Значит, был, — кивнул он. — И что-то пошло не так.

Я промолчала. Он не настаивал.

Я приложила сканер к его животу — мышцы напряглись под моими пальцами. Я чувствовала их тепло даже через датчик.

— Расслабься, — сказала я.

— Не могу, — ответил он. — Ты слишком близко.

Я подняла глаза. Он смотрел на меня — серьёзно, без улыбки. Голубые глаза — глубокие, как космос за иллюминатором. И с опасными детонаторами внутри.

— Ничего личного, — сказала я. — Я — врач.

— А я — не пациент, — выдохнул он. — Я — Дэн.

Он взял мою руку. Не резко — мягко, будто проверял, не отдёрну ли я снова. Я не отдёрнула. Не смогла. Слишком близко были его глаза с весёлыми чёртиками, которые уже тащили меня в свою бездну…

— Можно? — спросил он.

— Что?

— Посмотреть на твоё кольцо.

— У меня нет кольца.

— Значит, и мужа нет, — усмехнулся он. И провёл пальцем по моим подушечкам — медленно, изучающе.

Я замерла.

— Странные у тебя отпечатки, — сказал Дэн небрежно. — Микрохирургия?

Я выдернула руку.

— Это старая травма, — сказала я. — Кислотный ожог. Пришлось восстанавливать.

— Жёстко, — кивнул он. И ничего не добавил.

Но я знала — он не поверил. И знала — он промолчал.

— Откуда у тебя шрам? — спросила я, кивая на его шею. Нужно было сменить тему.

Он провёл пальцем по тонкой белой линии.

— Авария в стыковочном узле, — сказал он. — Алекс вытащил меня. Без него я бы истёк кровью. Так что шрам — напоминание. О том, что я жив. И о том, что у меня есть семья.

— Он тебя спас, — сказала я.

— Мы спасли друг друга, — поправил он. — Так бывает, когда два человека становятся одним целым.

Я не знала, что ответить. Потому что никогда не была частью такого целого.

— Ложись, — сказала я. — Проверю живот. Визуально и пальпаторно.

Он лёг. Я подошла сбоку, провела ладонью по его прессу — мышцы перекатывались под кожей, твёрдые, горячие. Рубцов почти не было — только несколько тонких белых линий на рёбрах.

— Всё чисто, — сказала я. — Можешь вставать.

Дэн не встал. Вместо этого он сжал мою кисть — не сильно, но так, что я не могла вырваться. И медленно повёл мою ладонь по своему животу — вниз. К тонкой полоске волос, которая начиналась от ямочки пупка. И уходила за пояс брюк. Там, ниже пояса, было напряжено. Я чувствовала это — твёрдое, горячее, живое. Даже через ткань.

Я не смотрела. Но чувствовала.

Кровь прилила к лицу, к ушам, к шее. И ниже — туда, где не должно было ничего приливать во время медицинского осмотра.

— Дэн, — сказала я. Голос сел.

— Что? — его голос был ровным, но в глазах — уже не бесенята. Чёрт. Настоящий чёрт.

— Убери руку.

— Ты хочешь, чтобы я убрал?

Я молчала.

Он улыбнулся — краешком губ.

— Я так и думал.

Я закрыла глаза. Когда открыла — его рука была на месте. На моей. Не двигалась.

Но он смотрел — и я тонула.

Дэн (через имплант, Алексу):

— Кэп, у нас проблема.

— Вижу, — ответил Алекс. Я чувствовал его напряжение — он наблюдал через камеру. Или просто знал. Мы всегда знали.

— Я не могу удержаться, — сказал я.

— Можешь.

— Она реагирует, кэп. Я чувствую. Её пульс, её дыхание, её запах. Она хочет. Боится. Но хочет.

— Дэн, это приказ.

Я убрал руку.

— Извини, — сказал я вслух. — Переиграл.

— Ничего, — ответила она. Её голос дрожал.

Она отошла к столу, взяла планшет, сделала вид, что что-то записывает. Я сел на кушетке, смотрел на её спину. Рыжий хвост, тонкая талия, бёдра, которые сводили с ума. В штанах стало тесно — я не мог не заметить, не мог не чувствовать. Напряжение ниже пояса было почти болезненным, но я не двигался, не поправлял — только смотрел. И ждал.

— Лана, — сказал я.

— Что? — она опять вздрогнула. Как же это заводит!

— Приходи завтра в тренажёрный зал. Я покажу тебе несколько приёмов. Псевдогуманоидные расы используют очень эффективные техники. Тебе пригодится.

Она обернулась.

— Зачем мне это?

— Чтобы ты могла защитить себя, — сказал я. — От кого угодно. Даже от нас.

Она смотрела долго. Потом кивнула.

— Хорошо, — сказала она. — Во сколько?

— В восемь. Не опаздывай.

— Не буду.

Я надел футболку. У двери обернулся.

— Док, — сказал я.

— Да?

— Ты красная до кончиков ушей. Это мило.

Я вышел, не дожидаясь ответа.

ЭПИЗОД 2.3. «Тренировка. Точка невозврата»

Спортивный зал «Ласточки». Утро.

Дэн:

Зал был тесным, как почти всё на малых яхтах, но здесь умещалось необходимое. Посередине — квадратная платформа с мягким, пружинящим покрытием вместо матов, чтобы амортизировать падения. В углу — классическая боксёрская груша, потрёпанная, но ещё крепкая. Рядом — голографический проектор, создающий виртуального спарринг-партнёра для отработки ударов. На стенах — зеркала, чтобы видеть ошибки. Полки с мелкими гантелями и эспандерами. И запах — лёгкий, чуть солоноватый, пота и озона.

Дэн:

Я ждал её. Стоял на платформе, разминал плечи. На мне была чёрная майка — тонкая, облегающая торс, подчёркивающая рельеф мышц. Штаны — свободные, серые, не сковывающие движений. Волосы чуть влажные — я только что из душа. Я хотел выглядеть хорошо. Не для неё — для себя. Чтобы она видела: я — боец. А не просто шутник, любящий копаться в железках.

Дверь открылась. Она вошла.

В спортивном топе и лосинах — чёрных, облегающих бёдра и талию, как вторая кожа. Волосы распущены — рыжие, до плеч, чуть вьются. Я вдохнул. И забыл, как дышать.

Она пахла сладко — чем-то цветочным, нежным, как весна, которой в космосе не бывает. И под этим всем — феромоны. Та самая неуловимая волна, которую не описать словами, но которую чует каждый мужчина, даже не органами обоняния, а какой-то неизвестной точкой мозга, мгновенно посылающей импульс в противоположную известную точку тела. Обычно я воспринимал это как сигнал: цель близка, можно брать. Легко, без напряга. Но тут — запах этой девочки, весь её вид, её несмелость, когда она вошла, останавливаясь после каждого шага и не зная, куда деть руки, — ворвался в меня резко и сокрушительно, как удар под дых, посланный противником, от которого ожидаешь лишь оборону, а не атаку. Бой ещё не начат, но опасность уже висит в воздухе. И противник, сам до конца не осознающей всей своей силы, уже нашёл твоё слабое место и нанёс первый удар. И даже если ты априрои сильнее, исход этого поединка предсказать сложно.

Что же ты делаешь со мной, девочка? — подумал я.

Она двигалась осторожно, немного скованно — волновалась. Это было видно по плечам, по тому, как она сжимала и разжимала пальцы, по тому, как обводила взглядом зал, будто искала пути к отступлению.

— Готова? — спросил я.

— Не знаю, — ответила она.

— Я научу, — сказал я. Выдохнул. Собрался. Сейчас надо было сдержаться и быть спокойным. Хотя бы некоторое время.

— Начнём с блоков, — сказал я. — От ударов. От захватов. Смотри.

Я показал базовые приёмы — чётко, профессионально. Объяснял, куда ставить ноги, где центр тяжести, как разворачивать корпус. Она повторяла — старательно, сбивчиво, но быстро схватывала.

— Мой рыжий мышонок учится сопротивляться, — усмехнулся я, поправляя её локоть. — Только не мне, маленькая…

Она подняла глаза. Я осекся. Нельзя. Не сейчас.

— Да, именно так… — сказал я мягче. — Маленькая.

Она не спорила. Не отстранилась. Только смотрела — и ждала.

Я отметил про себя: связки хорошие, растяжка приличная, тело слушается — даже когда разум сомневается. У этой девочки было какое-то несгибаемое упорство. Такое бывает у обречённых на смерть, которые знают об этом с самого детства. Интуитивно — но знают. И потому даже к решению лёгких задач они подходят с решимостью выиграть кубок мира. Мне это нравилось. Это заводило. Это значило, что стоит ей только попробовать меня на вкус… и её уже не остановить…

— Хорошо, — сказал я. Мне потребовалась целая минута, чтобы выровнять дыхание и заставить инстинкты отступить. — А теперь — падение. Самое важное. Если ты не умеешь падать, ты не умеешь драться.

— Я умею падать, — сказала она, смешно шмыгнув носом. Ну надо же — неужели ты ещё сопротивляешься, мышонок?

— Докажи.

Она попробовала — неуклюже, с перекосом. Я подхватил её за талию, чтобы не ушиблась.

И не отпустил.

— Дэн, — прошептала она.

— Тихо, — сказал я.

Я стоял у неё за спиной — её лопатки прижались к моей груди. Мои руки на её талии — чуть выше бёдер. Её запах — кофе, корица, страх — ударил в голову. Я вдохнул, шумно, жадно, чувствуя, как её волосы щекочут мои щёки, как прядь касается моей кожи. Огонь пробежал от висков до самых кончиков пальцев. Я не дышал. Она — тоже. Замерла.

— Я не сделаю тебе больно, — прошептал я в самое ухо.

— Я знаю, — ответила она.

— Но я не могу отпустить.

— Знаю, — она замерла в моих руках. Ждала.

Я развернул её к себе. Наши лица были в дюйме друг от друга. Её глаза — карие, раскрыты широко, зрачки — две чёрные бездны. Её губы — приоткрытые. Её дыхание — на моих губах. Один миллиметр — и я коснусь её губ своими.

Она не отстранилась.

— Дэн, — прошептала она.

— Что?

— Что ты делаешь?

— Ничего, — сказал я. — Пока — ничего.

Она не отвела взгляд. И я понял — я пропал. Окончательно. Бесповоротно.

Алекс (через камеру и имплант):

Я смотрел и не мог оторваться. Не хотел следить за ними — но все внутренние камеры были включены. Я сам их включил, когда они ушли из медотсека. И теперь пялился в экран, как ревнивый муж. Потому что Дэн — это Дэн. А она — это она. И вместе они — огонь, который я не мог потушить.

Она в его руках. Её голова откинута назад, глаза закрыты. Он держит её так, будто она — его.

Чёрт!

«Остановись», — послал я.

«Не могу», — просто ответил он.

«Дэн, это приказ».

Он не ответил.

Я встал. Пошёл к тренажёрному залу. Не знал, зачем — остановить? Или — защитить? Потому что сейчас, в этом наваждении, она могла не думать о последствиях. А когда страсть утихнет — пожалеть. Или… я просто не мог позволить, чтобы Дэн сейчас переступил черту. Не потому, что я ревновал. Потому что она не заслуживала спешки.

Я шёл быстро. Сердце колотилось. Я чувствовал — между ними что-то решается. И я должен быть там.

Лана:

Он держал меня за талию — не отпускал.

Наши лица были совсем рядом. Я чувствовала его дыхание — тёплое, с запахом возбуждённого мужчины, того самого, древнего, который не скрывает желания. И силу. Мягкую, обволакивающую, всепоглощающую, которой просто хотелось отдаться. Не думая, на одних древних инстинктах.