Смерть содержанки

Rex Stout

A RIGHT TO DIE

Copyright © 1964 by Rex Stout

THE DOORBELL RANG

Copyright © 1965 by Rex Stout

DEATH OF A DOXY

Copyright © 1966 by Rex Stout

This edition is published by arrangement with Curtis Brown UK and The Van Lear Agency

All rights reserved

Перевод с английского Ольги Александровой, Александра Санина

Издание подготовлено при участии издательства «Азбука».

© О. Э. Александрова, перевод, 2022

© А. В. Санин, перевод, 1993

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022 Издательство Иностранка®

Глава 1

Я стоял и шарил глазами по сторонам. Обычно я поступаю так чисто в силу привычки, чтобы проверить, не оставил ли лишних отпечатков там, где им быть не положено, но на сей раз я руководствовался не только привычкой. Я должен был убедиться, что и впрямь нигде не наследил. А подозрительных предметов в комнате было хоть отбавляй: красивые кресла, мраморный камин без огня, роскошная телевизионная консоль, заваленный журналами кофейный столик перед большим диваном и так далее. Решив, что здесь я ни к чему не прикасался, я вернулся в спальню. Там все было слишком мягким, чтобы сохранились отпечатки – огромный, от стены до стены, ковер, розовое покрывало на кровати королевских размеров, мягкие кресла и еще три предмета мебели, обтянутые розовым атласом.

Я шагнул вперед, чтобы еще раз взглянуть на распростертое у кровати тело женщины с раскинутыми ногами и неестественно вывернутой рукой. Безусловно, я не терял головы и не притрагивался к трупу, чтобы убедиться, в самом ли деле женщина мертва, или чтобы рассмотреть поближе глубокую рану на голове. Но вот был ли один шанс на миллион, что я случайно прикоснулся к тяжелой мраморной пепельнице, лежавшей возле тела убитой? Рядом на полу валялись окурки и пепел. Я готов был побиться об заклад, что именно пепельница и послужила орудием убийства. Я покачал головой – нет, не мог я быть таким ослом.

Я ушел. Дверную ручку, естественно, я тщательно вытер носовым платком изнутри и снаружи, а на кнопку вызова лифта, а затем и на кнопку первого этажа надавил костяшкой пальца. Кнопку четвертого этажа, на которую я нажимал еще внизу, я тоже протер носовым платком. В небольшом вестибюле никого не оказалось, а входная дверь меня не волновала, поскольку открывал я ее в перчатках. Двинувшись в западном направлении, к Лексингтон-авеню, я поднял воротник пальто и натянул перчатки. Денек выдался, пожалуй, самый промозглый за всю зиму, а пронизывающий ветер также не прибавлял настроения.

Обычно во время ходьбы я предпочитаю не предаваться размышлениям, чтобы не натыкаться на прохожих, но в данном случае ни гадать, ни ломать голову мне было совершенно ни к чему; требовалось лишь одно: задать кое-какие вопросы человеку, проживающему на втором этаже дома без лифта на Пятьдесят второй улице, между Восьмой и Девятой авеню. Я же находился на Тридцать девятой улице, то есть в тринадцати коротких кварталах вперед и в четырех длинных кварталах в сторону. Мои часы показывали 16:36. Поймать такси в такое время – все равно что узреть восьмое чудо света, а торопиться мне было некуда, благо интересующий меня субъект все равно еще находился на задании. И я потопал дальше пешком.

Без одной минуты пять я вошел в телефонную будку гриль-бара на Восьмой авеню и набрал наш номер. Трубку снял Фриц, и я попросил его соединить меня с оранжереей. Минуту спустя в мое ухо ворвался рык Вулфа:

– Да?

– Это я. Возникла маленькая закавыка, так что я не знаю, когда вернусь. Возможно, к обеду и не успею.

– У тебя серьезные неприятности?

– Нет.

– Смогу я с тобой связаться, если понадобится?

– Нет.

– Ладно. – Вулф повесил трубку.

Такую терпимость он проявил исключительно потому, что я был занят личным делом, а не выполнял его поручение. Вулф совершенно не выносит, когда его отрывают от занятий с орхидеями, поэтому, случись мне все же выполнять его задание, он бы наверняка напомнил, что мне следовало позвонить Фрицу, а не ему.

Выйдя на улицу, я прошагал еще полквартала на запад, пряча лицо от леденящего ветра, добрался до нужного дома, зашел в подъезд и нажал на кнопку с надписью «Кэтер». Подождал, потом позвонил снова, а затем еще раз, но дверь не открылась, как я, впрочем, и ожидал. Поскольку околачиваться рядом в такую холодрыгу мне совершенно не улыбалось, я повернул назад к Восьмой авеню, мечтая о хорошей порции бурбона. Мечты мечтами, а виски я обычно позволяю себе лишь тогда, когда уже имею факты на руках, а не гоняюсь за ними, поэтому вместо бара я завернул в аптеку и заказал кофе.

Выпив чашку, я вошел в телефонную будку, набрал номер, повесил трубку после десяти длинных гудков, вернулся к стойке и попросил стакан молока. Потом снова навестил будку – с тем же успехом, и заказал еще кофе и сэндвич с солониной на ржаном хлебе, поскольку в кухне нашего старого особняка из бурого песчаника на Западной Тридцать пятой улице ржаного хлеба не держат. Лишь в двадцать минут седьмого, после пятой попытки дозвониться, когда я расправился со вторым куском тыквенного пирога и с четвертой чашкой кофе, на другом конце провода наконец ответили:

– Да?

– Орри? Это Арчи. Ты один?

– Конечно. Я всегда один. Ты там был?

– Да. Я…

– Что ты нашел?

– Я лучше покажу тебе. Через две минуты буду у тебя.

– Зачем, я сам…

– Я уже рядом. Ровно через две минуты. – Я повесил трубку.

Я не стал надевать пальто и перчатки. Две минуты пребывания на такой стуже – неплохая проверка жизнеспособности организма. На сей раз дверь внизу распахнулась, едва я успел нажать на кнопку в подъезде. Я вошел и начал было подниматься по лестнице, когда сверху послышался голос Орри:

– Какого черта?! Я и сам мог прийти.

Как-то раз Ниро Вулф, желая, как всегда, передо мной выпендриться, изрек: «Vultus est index animi». «Это не по-гречески», – сказал я. На что Вулф отозвался: «Да, это латинская поговорка. „Глаза – зеркало души“». Если это правда, то все зависит от того,чьи глаза и чья душа. Если напротив вас за покерным столом сидит Сол Пензер, то глаза – это вообще никакое не зеркало; в них отражается только пустота. Но не могли же древние латиняне так ошибаться? Желая их проверить, я, после того как Орри, взяв мои шляпу и пальто, провел меня в комнату и мы сели, уставился на него с угрюмой решимостью. Наконец Орри не выдержал:

– Ты что, не узнаешь меня?

– Vultus est index animi, – мрачно произнес я.

– Чудесно, – сказал Орри. – Всегда мечтал об этом узнать. Какая муха тебя укусила, черт возьми?!

– Так, любопытно стало, – пожал я плечами. – Кстати, ты не считаешь меня простофилей?

– Ты что, рехнулся? С какой стати?

– Сам не знаю. – Я скрестил ноги. – Ладно, слушай. Я сделал все так, как мы условились. Появился ровно в четверть пятого, несколько раз позвонил и, не дождавшись ответа, как и ожидалось, открыл дверь ключом, который ты мне дал, поднялся на лифте на четвертый этаж, открыл дверь квартиры вторым ключом и вошел. В гостиной никого не было, и я двинулся в спальню. Не могу сказать, что там был кто-то, поскольку называть словом «кто-то» труп не вполне уместно. Труп лежал на полу возле кровати. Ни саму Изабель Керр, ни ее фотографию мне видеть не доводилось, но, думаю, это была она. Розовая кружевная рубашка, розовые тапочки. Чулок нет…

– Так она мертва?

– Не перебивай. Ростом примерно пять футов и два дюйма, весом около ста десяти фунтов, лицо правильное, глаза голубые, густые волосы медового цвета, маленькие уши…

– О Господи! О Господи!

– Она?

– Да.

– Больше не перебивай. Мистер Вулф никогда не перебивает. Я даже не стал к ней прикасаться – проверять было нечего. Кровоподтек на лбу и глубокая вмятина на голове, в двух дюймах над левым ухом и чуть сзади. На полу в трех футах от правого плеча валяется мраморная пепельница – с виду достаточно тяжелая, чтобы пробить череп куда толще, чем у нее. На руках и ногах трупные пятна. Лоб холодный…

– Ты же сказал, что не трогал ее.

– Трогаю я пальцами. Приложить запястье ко лбу или к ноге – не называется «трогать». Кстати, нога тоже была холодной. Труп пролежал уже часов пять, а то и больше. Пепельницу вытерли. На полу окурки и пепел, а в пепельнице пусто. Я провел там шесть минут, задерживаться почему-то не хотелось. – Я запустил пятерню в карман и нащупал то, что искал. – Вот твои ключи.

Но Орри на них и не посмотрел. Он сжал челюсти, потом разжал и произнес:

– Считаешь, что я тебя подставил? Тебя! Как ты мог подумать?

– Любопытство взыграло.

Орри встал и вышел из комнаты. Я бросил связку ключей на столик у окна и огляделся по сторонам. Довольно просторная комната, три окна и мебель вполне приличная для не слишком взыскательного холостяка. Единственный свет исходил от пары лампочек на стене, но у мягкого кресла стоял еще торшер, но он не был включен. Орри вернулся с бутылкой и двумя стаканами. Он предложил стакан мне, но я отказался, поскольку только что пообедал. Тогда Орри налил в свой стакан, приложился к нему, поморщился и сел:

– С ума сошел! Чтобы я тебя подставил?! Теперь ты спросишь, где я сегодня был начиная с восьми утра и смогу ли я это подтвердить.

Я помотал головой:

– Нет, это было бы чересчур. Будь я настроен так серьезно, то спросил бы: «Почему ты оставил пепельницу на полу?» – или что-нибудь в этом роде. Но факты – упрямая вещь, а кроме тебя, возможно, только мне известно, что ее смерть тебе выгодна. Даже очень. Поэтому естественно, что меня интересует всего одна мелочь – это ты ее убил?

– Нет. Черт возьми, Арчи, я похож на болвана?!

– Нет. Ты, конечно, не гигант мысли, но отнюдь не болван. Да, было бы забавно, если бы ты и впрямь решил меня подставить. В конце концов, ты же знал, что я иду туда. И вдвойне забавно, если ты состряпал себе алиби.

– У меня нет алиби. – Орри посмотрел на меня отсутствующим взглядом, потом отхлебнул виски и сказал: – Я же говорил, что сейчас работаю на Бэскома. Я вышел в восемь, около девяти сел на хвост объекту и вел его весь день.

– В одиночку?

– Да. Обычное дело. С девяти девятнадцати до двенадцати тридцати пяти я торчал в холле офисного здания.

– Тоже один?

– Да.

– Тогда я по-прежнему не удовлетворен. Ты чертовски хорошо знаешь, что поступил бы так же, если бы оказался на моем месте. Хочешь что-то спросить?

– Да. У тебя были перчатки и ключи. Ты знал, что можешь кое-что найти. Почему ты хоть чуть-чуть не поискал?

– Ты шутишь? – ухмыльнулся я.

– Вовсе нет.

– Тогда ты все-таки болван, – кивнул я и поднялся. – Орри, мы оба с тобой знаем, что ты бы, безусловно, не отказался заполучить мое место. Я не против – это вполне здоровое честолюбие. Но вдруг ты стал чересчур честолюбив? Вдруг ты знал, что никаких улик против тебя у нее на самом деле нет? И договорился, чтобы один человек – я – зашел туда в четверть пятого, а другой – например, полицейский, которому позвонил аноним, – пару минут спустя? Пусть убийство мне бы и не пришили, но ключей и перчаток вполне хватило бы, чтобы упечь меня на несколько лет. Сам понимаешь, я в это не верю, но, будучи натурой нервной и утонченной, я…

– Чушь собачья! – взорвался Орри. – Что ты собираешься делать?

Я взглянул на наручные часы:

– Обед уже подходил к концу, потом я все-таки заморил червячка. Пожалуй, я отправлюсь домой и слопаю две порции Генуэзского крема. Это очень просто: растираешь восемь макарун домашнего приготовления и замачиваешь в стакане ликера «Гран-Марнье». Потом берешь две чашки жирного молока, полчашки сахара и цукаты…

– Хватит валять дурака! – завопил Орри. – Ты расскажешь Ниро Вулфу или нет?

– Не хотелось бы.

–Расскажешь?

– Пожалуй, нет.

– А Солу или Фреду?

– Нет. А также ни Кремеру, ни Джону Эдгару Гуверу. – Я взял с дивана пальто и шляпу. – Не совершай дурных поступков. Знаешь, какую последнюю услугу для коллеги врачи называют своим профессиональным долгом?

– Да.

– Так вот, я искренне надеюсь, что тебе это не потребуется.

И я удалился.

Глава 2

В газете «Нью-Йорк таймс» материал подавать умеют – там ребята не промах. «Непохоже, чтобы мисс Керр ходила куда-то на службу или вообще имела постоянную работу». Вот и думайте после этого что угодно.

Я сидел за маленьким столиком на кухне, завтракая и одновременно читая «Таймс». Обильно полив черной патокой из Коста-Рики гречишную оладью, я сказал Фрицу:

– Над таким убийством работать – одно удовольствие. Немножко пешком протопал – и уже на месте.

Фриц стоял за большим столом, разглядывая сушеные грибы и посматривая на меня, чтобы знать, когда печь следующую оладью. Он сокрушенно потряс головой:

– Какое уж тут удовольствие? Когда ты работаешь над убийством, я вздрагиваю от любого звонка в дверь и живу в вечном страхе за твою жизнь.

Я сказал, что по части страха он даст мне сто очков вперед, нацепил на вилку кусок оладьи с креольской колбаской и снова погрузился в «Таймс». Я знал куда больше подробностей об убийстве, чем они, что меня вполне устраивало. Новым для меня было только то, что тело обнаружила Стелла, сестра Изабель Керр, что Стелла была женой Барри Флеминга, который преподавал математику в старшей школе Генри Хадсона, что Стелла вошла в квартиру сестры около семи часов вечера, то есть менее чем через три часа после моего ухода, что смерть наступила между восемью утра и полуднем, что Стелла отказалась дать интервью репортерам и, наконец, что полиция и офис окружного прокурора приступили к расследованию. Фотографию Изабель откопали, должно быть, у какого-нибудь театрального агента. На ней Изабель улыбалась точь-в-точь как девица из кордебалета. Рядом был помещен снимок, на котором полицейский сопровождал Стеллу на улице.

Что ж, пока все шло неплохо. Но если Орри и в самом деле не подставил меня, а я в этом почти не сомневался, то скоро неизбежно должны были полететь пух и перья. Поэтому, покончив с завтраком и пройдя в кабинет, я первым делом включил радио. В десятичасовых новостях – ничего.

Когда в одиннадцать часов Вулф спустился из оранжереи, радио по-прежнему работало. Вулф прошествовал к столу, поместил свою тушу в единственное кресло, которое его устраивало, бросил хмурый взгляд на радио, а потом на меня и пробурчал:

– У тебя что-то срочное?

– Да, сэр. Мне очень важно узнать, где играют «Брейвз» – в Милуоки или в Атланте. К тому же сегодня воскресенье, выходной.

– Мне казалось, ты сегодня приглашен куда-то.

– Да, в час дня, но я не уверен, что пойду. Ланч, правда, обещает быть приличным, но потом некто собирается читать стихи.

– Чьи?

– Свои собственные.

– Пф!

– Вы совершенно правы, сэр. Кажется, мисс Роуэн просто думала, что он голодает, и решила накормить его, а он заявил, что в награду за это подготовит ей и ее друзьям потрясающий сюрприз. Так что Лили влипла. Свою поэму он именует эпитоном, поскольку это эпопея, и читает ее несколько часов.

Уголок рта Вулфа приподнялся на одну восьмую дюйма.

– Поделом вам.

– Конечно. Вы никогда не простите Лили то, что она сделала с вами в машине той ночью, хотя она руководствовалась только чувством долга[1]. Пожалуй, я все-таки не пойду.

– Пойдешь, – отмахнулся Вулф и уткнулся в воскресный выпуск «Таймс».

Мы выписываем сразу три экземпляра: один для Вулфа, второй для меня и третий для Фрица.

В двенадцатичасовом выпуске новостей убийство опять не упоминалось, и я решил, что слишком нелепо торчать весь день в кабинете, разглядывая газету и каждые полчаса с замиранием сердца прислушиваться к последним известиям, поэтому я поднялся в свою комнату. Поскольку я побрился раньше, мне надо было только надеть чистую рубашку и один из четырех моих выходных костюмов. Потом я снова спустился и, заглянув сначала на кухню, а затем в кабинет, сообщил, куда иду. Выйдя на улицу, я направился прямиком в гараж на Десятой авеню, где стоит наш «херон». Владеет машиной Вулф, зато езжу я. А по воскресеньям вполне можно отыскать у тротуара местечко, чтобы поставить автомобиль.

В двадцать минут пятого я сидел с закрытыми глазами, откинувшись на спинку кресла, в просторной гостиной пентхауса Лили Роуэн на крыше здания на Шестьдесят третьей улице и пытался решить, кто бы больше подошел для моей бейсбольной команды – Уилли Мейс или Сэнди Коуфакс. Поэт, усатый субъект с вытянутой физиономией, который вовсе не казался голодным, поскольку успел сытно поесть, продолжал громогласно нести какую-то галиматью, но я прекратил его слушать еще час назад. Для моих ушей его вирши воспринимались просто как некий шумовой фон.

Вдруг кто-то ткнул меня в плечо. Открыв глаза, я увидел горничную Мими. Она беззвучно произнесла одними губами слово «телефон». Я встал, пересек гостиную, вошел в соседнюю комнату, прошагал к письменному столу, за которым обычно сидит Лили, когда выписывает чеки, и взял трубку:

– Арчи Гудвин слушает.

Голос Вулфа прогудел мне в ухо:

– Полагаю, ты читал про убийство женщины по имени Изабель Керр?

– Да.

– Я тоже. Здесь Паркер. Ему позвонил Орри Кэтер и попросил приехать в полицейский участок на Двадцатой улице. Паркер отправился туда. Орри задержан как важный свидетель. Он почти ничего не рассказал мистеру Паркеру, но велел ему связаться с тобой. Почему?

– Потому. Паркер еще у вас?

– Да.

– Через двадцать минут приеду.

Я положил трубку, отправился на кухню, сообщил Мими, что передать Лили, снял с вешалки пальто и шляпу, вышел и вызвал лифт.

Машину я оставил за ближайшим углом, на Мэдисон-авеню. Запустив мотор, я сказал себе, что имею полное право не отвлекаться от мыслей про Уилли Мейса и Сэнди Коуфакса. Пока я не услышу Паркера, никакой новой пищи для моих мозгов все равно не предвидится.

Заезжая в гараж, я окончательно остановил свой выбор на Уилли Мейсе. Гордясь собой, я вернулся к нашему дому с сознанием выполненного долга, оставил пальто и шляпу в прихожей и вошел в кабинет.

Натаниэль Паркер, адвокат, к услугам которого время от времени обращается Вулф, сидел в красном кожаном кресле, возле которого на столике стояла бутылка скотча, бутылочка содовой, стакан и ведерко со льдом. Вулф устроился за своим столом и потягивал пиво. Поскольку по воскресеньям он возится с орхидеями только утром, воскресенье считается его основным пивным днем. Паркер, которого я не видел уже пару месяцев, встал, чтобы пожать мне руку.

– Пожалуй, это будет еще хуже, чем слушать стихи, – заявил я, прошел к своему столу, развернул стул, уселся и обратился к Паркеру: – Если вы освободите Орри под залог, то я, пожалуй, лучше дождусь его возвращения.

– Боюсь, ждать придется долго, – сказал Паркер. – Думаю, они не согласятся отпустить его. Судя по их словам, во всяком случае.

– Его обвиняют в убийстве?

– Пока нет, но скоро, наверное, обвинят, – ответил адвокат. – Может быть, даже завтра.

– Так он все-таки прикончил эту женщину? – прорычал Вулф. – С этим было связано твое вчерашнее «личное дело»?

– Прошу соблюдать спокойствие, – предложил я. – Если Орри просил мистера Паркера связаться со мной, то я хочу точно знать, чем он это объяснил. Вы не возражаете? – Последние слова относились уже к Паркеру.

– Нисколько. – Адвокат пригубил виски с содовой и отставил стакан в сторону. – Сказал он совсем немного. До моего прихода он отказывался отвечать на вопросы. Естественно, ведь он знаком с правилами игры. Но и со мной он был не слишком откровенен. Даже не признался, был ли знаком с этой женщиной или хоть как-то связан с ней. Сказал он вот что. Во-первых, он не убивал ее и весь вчерашний день даже не находился поблизости от нее или от ее квартиры. Во-вторых, он рассказал, где был вчера. А в-третьих, просил связаться с вами, а вы уже сами решите, что мне рассказать. Мы договорились, что он даст показания о том, где был вчера и чем занимался, но обо всем остальном будет держать язык за зубами. Еще мы договорились, что встретимся после того, как я побеседую с вами.

– Так вы согласились защищать его?

– Да, так мы условились. По меньшей мере пока я не переговорю с вами.

– Значит, все зависит от меня?

– Да. Он просил передать, чтобы вы сами решали, что сказать.

– Восхитительно! Даже не знаю, как расценить такое доверие. Извините, я должен почесать нос.

Я почесал кончик носа, уставившись на огромный глобус возле книжного шкафа, но не видя его. Честно говоря, ломать голову мне было не над чем; все обстояло предельно просто – рассказать все или ничего. Причем не важно, узнает это Паркер сейчас или завтра.

Я встал:

– Мне казалось, что зимой по воскресеньям вы обычно играете в бридж?

– Так и есть. Звонок Кэтера прервал партию.

– Тогда возвращайтесь и доигрывайте. Я уже принял решение. Я расскажу все мистеру Вулфу. Я предпочитаю, чтобы он ел меня поедом, пока я докладываю ему, а не вам. Вы же узнаете обо всем позже, скажем завтра утром. От меня или от него самого. Впрочем, если хотите, то можете подождать в гостиной, но мой рассказ может затянуться.

Вулф, стиснув губы так, что рот превратился в тонюсенькую полоску, потянулся к бутылке и плеснул себе еще пива. Паркер посмотрел на него, потом залпом опустошил свой стакан, поставил его на столик, поднялся и смерил меня взглядом:

– Можете ответить мне только на один вопрос, причем это будет рассматриваться как сведения, не подлежащие разглашению: он убил ее?

– Даже если бы я знал, это не считалось бы сведениями, не подлежащими разглашению. Я не ваш клиент.

С этими словами я вышел в прихожую, снял с вешалки его пальто и битых две минуты стоял и ждал, пока адвокат обсуждал что-то с Вулфом. Наконец он вышел, но ужасно долго копошился, поправляя шарф, застегивая пуговицы и натягивая перчатки. Переступив через порог, Паркер сразу ссутулился под порывом ледяного ветра.

Когда я возвратился в кабинет, Вулф уже погрузился в «Приглашение к расследованию» Вальтера и Мириам Шнайр. Чистое ребячество. Он давал мне понять, что сначала из-за Орри, а потом из-за меня пострадало его воскресное чтение.

– Если вы посередине главы, то я могу подождать, – заявил я, усаживаясь; Вулф хмыкнул, отложил книгу и свирепо уставился на меня. – В пятницу днем, то есть позавчера, Орри позвонил и попросил, чтобы вечером я встретился с ним. Если помните, я не помогал вам вечером готовить каплуна по-суворовски, о чем искренне сожалею. Так вот, в семь вечера мы встретились с Орри в ресторане «Джордано» на Тридцать девятой улице. Сейчас…

– Только без вранья, – прервал Вулф.

– Хорошо. Сейчас я сообщу вам все, что он мне сказал. Орри был сильно растерян. Он собрался жениться на стюардессе по имени Джилл Харди. Показал мне фотографию. Свадьбу назначили на начало мая, когда у девушки начинался отпуск. Но все повисло в воздухе. Другая девушка по имени Изабель Керр стала резко возражать. Оказывается, она и сама собиралась замуж за Орри, да к тому же имела основания полагать, что Орри – отец ребенка, который должен появиться на свет через семь месяцев. Изабель твердо намеревалась обнародовать этот факт, если понадобится. Она сказала, что располагает доказательствами, которые хранятся где-то в запертом ящике дома. В числе этих доказательств лицензия частного сыщика, которую Изабель стащила из кармана Орри примерно месяц назад. Еще кое-какие фотографии и письма, а также, возможно, другие мелочи, о которых Орри не помнит. Но главное не в том, что Изабель могла заставить его жениться на ней, а в том, что она поссорила бы его с Джилл Харди.

– Она и не могла принудить его жениться, – вмешался Вулф. – Зачем вообще жениться?

– Вы правы, хотя Орри так не считает. Он не хотел рисковать, а для этого должен был получить эти доказательства. Он знал, что Изабель ходит в кино два-три раза в неделю, и уж обязательно днем в субботу. Ключи у него были. Он попросил, чтобы я ему помог. Задумка была такая: на следующий день, в субботу, то есть вчера, в четверть пятого я зайду туда, позвоню, мне не ответят, и я загляну в квартиру и чуть-чуть там пошарю. Не могу сказать, что я был в восторге от его предложения. Будь на его месте Сол или Фред, я бы согласился не раздумывая, но с Орри я предпочитаю не связываться, хотя ничего лично против него не имею. Он уверял, что я в любом случае выйду сухим из воды. Окажись Изабель дома, я просто извинюсь и скажу, что ошибся. До моего ухода она почти наверняка не появится, а если появится кто-то другой, так я ведь не вломился в ее квартиру, а воспользовался ее же ключами.