- -
- 100%
- +
Аннотация:
Он влюблен в нее с первого курса института. Десять лет спустя ничего не изменилось. Он все еще любит, а она — видит в нем избалованного мажора. Однажды он поможет ей. А потом она потеряет память. И он... Он решит не говорить ей всей правды.
Пролог
— Кристина… — выдыхает Влад и делает в моем направлении один осторожный шаг.
— Не смей, — хриплю я, невольно отшатываясь. — Не смей ко мне приближаться.
— Хорошо. Хорошо, — повторяет он примирительным тоном и действительно не предпринимает повторной попытки приблизиться, тем не менее не сводя с меня не просто обеспокоенного, а дикого взгляда. — Пожалуйста, выслушай. Я прошу тебя, Крис. Я объясню.
С моих губ слетает нервно-истеричный смешок. Комната вращается перед глазами, а пол уходит из-под ног, но мне все-таки удается устоять на месте. Я задыхаюсь и хочу сбежать. Мне необходимо сбежать.
— Я даже смотреть на тебя сейчас не могу. — Мой голос полон отвращения и затаенной ярости.
На напряженном, застывшем маской лице напротив дергается мускул. Ужас в синих глазах превращается в отчаяние.
— Кристина… — Теперь Влад умоляет, однако во мне нет ни капли сочувствия.
Я не в состоянии проявить по отношению к нему хотя бы чуточку понимания. Я не представляю, что он может сказать такого, отчего мое нынешнее восприятие случившегося за последний месяц изменится.
Господи, как это все гадко. Даже просто стоять рядом с Владом — противно.
Словно во сне, я обвожу палату растерянным взглядом. Просто чтобы не видеть человека, устроившего из моей жизни какой-то больной эксперимент. Или особо жесткое издевательство.
Что я ему сделала? Что?!
Прямо за моей спиной обнаруживается дверь, и я не теряю ни секунды на сомнения и размышления.
Нажать на ручку. Открыть дверь. Выскочить в коридор. Бежать.
Бежать как можно быстрее и как можно дальше.
Позади раздается звук тяжелых, мужских шагов. Я начинаю бежать еще быстрее, но все равно не успеваю: на моем предплечье смыкаются чужие пальцы.
С силой Влад тянет меня обратно, проворачивая лицом к себе, вынуждая влететь ладонью свободной руки в твердую, лихорадочно вздымающуюся грудь. Я сопротивляюсь, пытаюсь вырваться, но он держит крепко и сдвинуться даже на сантиметр не удается. Обе его руки, сомкнувшись за моей спиной в неподдающийся открытию замок, обнимают меня в запирающем объятии.
— Крис… — сипит он, и я дергаюсь снова. И вновь безуспешно. — Выслушай, пожалуйста. Просто выслушай.
— Убери. Руки, — выплевываю я, почти касаясь ткани его рубашки губами. Аромат мужского парфюма, еще вчера пьянящий и возбуждающий, сегодня вызывает у меня тошноту. Объятия, прежде внушающие чувство безопасности, теперь кажутся клеткой. — Слышишь меня? — Ладонями я упираюсь Владу в грудь и одновременно изо всех сил прижимаю подошвы к скользкому полу клиники, обеспечивая большую устойчивость для сопротивления. Не помогает.
— Это не то, что ты могла подумать, — говорит он торопливо, с доводящим меня до ярости упрямством не обращая внимания на мои непрекращающиеся попытки вырваться. — Это не издевательство и не шутка. Или что еще ты там могла предположить. Я просто… — Он спотыкается на половине фразы.
— Что «ты просто»? — уточняю я с ядом в голосе, когда пауза непозволительно затягивается. — Что?! Как ты посмел мне врать, когда я была в таком состоянии?! Ты… ты чудовище! — Мне наконец удается вырваться, и я делаю несколько спасительных шагов назад, но не ухожу. Сбежать, не сказав ни слова, теперь невозможно.
Стоя напротив и не двигаясь, Влад смотрит на меня до того безумными глазами, что становится не по себе. Вид у него, наверное, как и у меня, растрепанный и почти дикий: обычно уложенные волосы торчат в разные стороны, лицо раскраснелось, рубашка наполовину расстегнута.
— Я не обманывал тебя, — заявляет он вдруг. Одно это утверждение — ложь и полный абсурд, но Влад продолжает: — Не так, как ты думаешь. Я… — Он резко зажмуривается и трясет головой, а затем заговаривает вновь, увереннее и спокойнее прежнего, словно взяв все эмоции под контроль. Сейчас я вижу перед собой Влада Покровского из своего прошлого: холодного и недостижимого, отстраненного от остальных людей. — Я не знал, что можно тебе говорить, а что нет, как объяснить тебе нашу ситуацию, как…
Каждое его слово — чушь и провальная попытка оправдаться. Во мне сильнее прежнего поднимается злость.
— «Как объяснить»? — спрашиваю я громко, не позволяя Владу продолжить этот словесный поток ерунды и неправды. — Легко! Всего-то и нужно было сказать: «Кристина, после аварии ты ничего не помнишь, но ты должна знать, что наш брак — фиктивен от и до. Мы ненастоящие муж и жена. Мы настолько ненастоящие муж и жена, что ты вообще меня терпеть не можешь и вышла за меня вынуждено». Видишь?! — почти кричу я и театрально взмахиваю руками, разводя их в противоположные стороны. — Вот так просто!
— Я… — Он снова сбивается, едва принявшись мне отвечать.
— Что, нечего возразить? — Я горько смеюсь. Глаза начинают жечь слезы. — Господи… У тебя совсем совести нет? Как ты все это время смотрел мне в глаза и врал? Я ведь действительно поверила, что мы любим друг друга. Я кольцо тебе надела! — Меня мелко трясет, а из горла вырывается задушенный всхлип, когда неожиданно в памяти возникает картинка из вчерашней ночи: — Мы почти переспали! Ты что, уже решил, что амнезия со мной навсегда, а значит, можно меня под шумок еще и трахнуть? — Через застилающую взгляд пелену слез я все-таки вижу, как Влад вздрагивает от моих последних слов, но мне плевать, насколько ему неприятно слышать правду о себе любимом. — Я ненавижу тебя!
— Все было не так! — Теперь в его хриплом голосе нет вины — только яростное несогласие. — Слышишь?
— Какой бред, — шепчу я и разворачиваюсь, чтобы уйти.
— Блять!.. — Приглушенное, истекающее отчаянием ругательство летит мне уже в спину, а через мгновение Влад второй раз за этот час хватает меня за руку, удерживая на месте. Удивительно, но он отпускает меня почти сразу же. — Я не мог тебе рассказать. Как ты себе это представляешь? Просто задумайся на одну минуту. Какой была бы твоя реакция на все эти сведения? Тебя — той, без единого воспоминания о последних двенадцати годах. Вокруг ни одного человека, которого бы ты помнила и которому бы ты доверяла. Чужая страна. И тут я — по документам муж, а на словах, блять, никто. Ты отказалась бы от моей помощи и осталась бы сама по себе в чужой стране, без воспоминаний и денег. Может быть, конечно, ты бы и согласилась на мою помощь от безысходности, но как бы это выглядело? Ты бы ни в чем мне не доверяла и боялась, жила бы в постоянном стрессе, который после травмы тебе противопоказан. Я не мог вывалить всю эту информацию на тебя тогда. Я. Не. Мог.
В ответ мне остается только качать головой в полном недоумении и усмехаться. Какая чушь. Господи…
— Ни что из этого тебя не оправдывает, — выдавливаю я в конце концов, не имея больше ни сил, ни желания продолжать этот бессмысленный разговор. — И видеть тебя я не желаю. Вообще никогда. Ты прав, мне некуда идти прямо сейчас, кроме как к тебе домой. И именно туда я сейчас поеду. Но ради всего святого: не попадайся мне на глаза. Меня от одного твоего вида тошнит.
Глава 1
Чуть больше месяца назад...
Я все еще слабо понимаю, что происходит вокруг, когда доктор, покончив с записями, уверенно кивает самому себе и произносит:
— Сейчас мы пригласим вашего мужа, готовы?
Из меня, оцарапав пересохшее горло, вырывается то ли слабый смешок, то ли откровенный всхлип. Однако затягивать с неизбежным смысла нет.
— Ну, вряд ли к моей ситуации можно подготовиться, — замечаю я иронично. — Так что… давайте.
Доктор отвечает мне сочувствующей улыбкой и заверяет:
— Все будет хорошо, Кристина. Ваш муж очень за вас переживал.
Я судорожно киваю, давая понять, что приняла его слова к сведению, и делаю глубокий вдох. Готовлюсь.
Доктор нажимает на дверную ручку и выглядывает в коридор.
— Мистер Покровский, — доносится до меня, — вы можете зайти.
Последний раз встретившись со мной глазами и попрощавшись, доктор исчезает в коридоре, а спустя пару секунд на его месте появляется мужчина. А я вдруг почти давлюсь воздухом.
Вау…
Я готова присвистнуть (впрочем, мозг мгновенно мне подсказывает, что свистеть я точно не умею), выражая уважение той версии себя, что не помню, — потому что застывший на пороге мужчина явно не из моей лиги. В том смысле, что я-студентка никогда бы не ждала, что подобный красавец хотя бы дважды посмотрит в ее сторону.
У него очень привлекательная внешность. Яркие, выгодно сочетающиеся черты лица: высокий лоб, выразительные глаза, прямой длинный нос и тонкие, по-мужски красивые губы. Короткие, взъерошенные волосы темно-русого цвета и густая щетина на щеках и подбородке. Даже синева под глазами и, судя по всему, не намеренная небритость ни капли его не портят.
Он определенно мог привлечь мое внимание, пусть я бы не осмелилась на больше, чем несколько быстрых взглядов в его сторону. Но не заметить его высокую, явно не обделенную природой и спортом фигуру, я наверняка бы не смогла.
А еще он… взрослый.
Идея, что мы скорее всего ровесники посещает меня не сразу, и первые несколько секунд я изрядно поражена и смущена, и вообще чувствую себя ужасно неловко. Даже сообразив, что мне, как и этому мужчине, уже больше тридцати, я все равно не могу воспринимать нас как равных по положению в социальной иерархии. Сложно.
— Привет, — произносит он первым, и я наконец отмираю:
— Привет.
Не разрывая зрительного контакта, мой… муж медленно, вероятно из-за уважения к моему состоянию, проходит вперед и занимает поместившийся рядом с изножием кровати стул.
— Я Влад, — представляется он с неприкрытой неуверенностью в голосе.
Я скованно улыбаюсь и киваю, прежде чем трусливо уставиться на собственные плотно сцепленные руки. Ни-че-го.
Чуда не случилось: ни вспышки воспоминаний, ни давления внезапных чувств на грудную клетку. Имя Влад никак во мне не отзывается.
— Мы учились вместе, — сообщает он.
— Учились… — Среди своих значительно поредевших и хаотичных воспоминаний я пытаюсь отыскать что-нибудь о мужчине напротив, ведь какая-то часть первого года студенческой жизни меня вроде бы не покинула, но вот так, с ходу, стоящий в голове туман не рассеивается. — Я тебя не помню. — Приходится его разочаровать.
Мое преисполненное сожаления признание не вызывает у… мысленно я словно запинаюсь и на секунду зависаю. Как ни крути, а в настоящий момент времени кроме как незнакомцем считать его не получается.
Однако я со странной для потерявшей память дамы уверенностью могу сказать, что не вижу на лице своего мужа оттенков скорби. Не знаю, на что я рассчитывала. Наверное, на большую эмоциональность.
Разве ему не положено сейчас переживать за будущее нашего брака и вообще отношений, раз уж для меня он пока что чужой человек? И хотя его пристальный, давящий взгляд сосредоточен на мне, он, похоже, в основном обеспокоен физическими травмами, а не моей амнезией.
— Я и не ждал, что будет иначе. — Влад невесело усмехается. — Доктор сказал, ты помнишь себя студенткой?
Я киваю. Наконец-то мне есть, что сказать по существу.
— Да. Когда меня сегодня спросили про дату, я была уверена, что скоро моя первая зимняя сессия. Собственно, ни саму сессию, ни что-либо после нее я пока не вспомнила.
Он издает многозначительное «хм». Под моим вопросительным взглядом он поясняет:
— Просто вижу некоторую логику в том, что ты помнишь только первый семестр.
Я хмурюсь.
— Не понимаю.
— Мы познакомились только весной. Начались факультативы, мы были в разных группах, а там — в одной. Ты, я и… — Он вдруг умолкает.
А меня посещает озарение.
— Мне сказали, что за рулем была не я и что водитель в коме. Ты поэтому замолчал?
Влад резко вскидывает голову, и я снова встречаюсь с настороженностью в его глазах.
— Ты знаешь про Глеба?
— Только то, что мне сказали. — Я пожимаю плечами и ежусь. — Что он был со мной в машине и еще не пришел в себя.
— Понятно.
— Он твой друг? — предполагаю я.
Влад не отвечает сразу. С половину минуты он молча смотрит на меня, будто чего-то ждет или что-то обдумывает; не знаю.
— Да, — говорит он. — Лучший. Как и твой, кстати.
— А ты? — удивляюсь я.
— Я твой муж. — Он скупо улыбается, но в темных, уставших глазах сохраняется пустота. — Это другое.
Я неловко молчу. Мне нечего ответить на эти несколько странные слова. Даже теперь, когда нюансы наших с Владом отношений моему разуму недоступны, можно догадаться, что подтекст его последней фразы скрывает почти явную горечь. Зависть, быть может.
Трудно сказать, чего я ожидала, от доктора узнав о существовании у меня целого мужа, но невольно я чувствую сильное разочарование. Мрачный и сдержанный мужчина напротив никак не производит впечатление любящего и заботливого супруга, довериться которому — плевое дело.
— Мы давно женаты? — спрашиваю я и, припомнив сюжеты любимых сериалов моей покойной бабушки (вот уж какой информации никакая амнезия не страшна), добавляю: — И я хотела бы увидеть документы: о браке, свои собственные, твои…
Влад усмехается.
— Не доверяешь?
— Не то чтобы, — пожимаю я плечами, ничуть не лукавя. — Но и наивной овечкой быть глупо.
— Разумно. Я захвачу документы в следующий раз, — обещает он. — Надеюсь, тебя успокоит, что в больнице наши данные уже проверили. Твой айди был при тебе в момент аварии, так что с поиском твоих родственников у них проблем не возникло.
— Айди?.. — Меня будто ударяет разряд тока изнутри. — Мы не в…
— Нет, мы не в России. — Влад качает головой. Его внимательные глаза следят за мной с возросшим беспокойством. — Ты не поняла раньше? Доктор говорил с тобой на английском.
Я снова возвращаюсь к первым минутам своего пробуждения, с трудом воскрешаю в памяти лицо медсестры, неразборчивые звуки ее речи, едва достигавшие моего слуха сквозь заполнивший черепную коробку гул. Осознание приходит не просто постепенно, а, по правде говоря, с ощутимым скрипом.
Мне вспоминается, что даже с появлением в палате врача я не сразу поняла, что произошло и почему все вокруг меня такое… другое. Тогда что-то царапалось на подкорке, но эмоции — от беспробудного смятения до леденящего ужаса — правили балом, пока мой мозг отчаянно пытался заработать в полную силу.
Доброжелательный и спокойный голос врача достиг моего сознания уже после. Когда меня осмотрели и дали какие-то лекарства, а затем помогли сесть в кровати и позволили еще несколько минут хватать ртом воздух, чтобы успокоиться (теперь-то я понимаю, что вряд ли мне удалось избежать истерики без помощи какого-нибудь препарата).
Конечно, едва слова медперсонала перестали звучать бессвязной сумятицей и обрели смысл, я с радостью начала понимать просьбы и отвечать на вопросы. Я ни секунды не задумывалась, на каком языке говорю. Английский и вовсе был для меня как родной, после учебы в лучшей языковой гимназии. Неудивительно, что я ничего не заметила.
Вот только переезд за границу в моих планах не стоял.
Поправочка: в моих планах двенадцатилетней давности.
— А где мы конкретно? — интересуюсь я растерянно.
— Калифорния, США, — сообщает Влад мгновенно.
— США? — Вот сейчас я по-настоящему в недоумении: мне никогда не хотелось здесь жить, только побывать в качестве туриста. В глубине души я рассчитывала, что услышу о Великобритании, но увы. — И давно я… мы тут живем?
К моему удивлению, Владу на пару мгновений задумчиво прищуривается, словно мой вопрос требует каких-либо серьезных расчетов.
— Мы не переезжали сюда вместе.
Я напрягаюсь.
— Нет?
— Нет. — Он смотрит в сторону. — У меня есть местное гражданство. По сути я живу сразу на две страны — специфика моего бизнеса. А ты… переехала всего лишь пару месяцев назад.
— Почему только сейчас? — поражаюсь я. — Если мы женаты, то я…
Влад останавливает меня:
— Женаты мы столько же.
— Оу. Почему-то я подумала, что мы поженились раньше. После учебы.
Он хмыкает, и впервые за нашу встречу в его глазах отражается что-то близкое к веселью.
— Что тебя веселит? — любопытствую я, не удержавшись.
— Ты терпеть меня не могла, когда мы были студентами, — сообщает он с ироничной полуулыбкой и затем, уже куда серьезнее уверяет: — Ты бы никогда за меня не вышла.
Глава 2
Раздается негромкий стук, и уже знакомая мне медсестра появляется в дверном проеме. Короткий визит Влада подходит к концу. Поднявшись со стула, он лишь на долю секунды растерянно замирает, а затем скупо прощается. Дверь за ним закрывается с тихим хлопком.
Я провожаю его взглядом и бесшумно вздыхаю. Если поначалу у меня имелись надежды на то, что встреча с мужем даст толчок моей памяти или хотя бы поможет обрести минимальную уверенность и спокойствие, то теперь трудно не впасть в унылое отчаяние. Даже в моем не самом ясном состоянии ума легко догадаться, что ничего толкового из нашей первой беседы не получилось.
Наверное, в следующий раз будет не лишним подготовиться и составить список особенно важных вопросов о моем и нашем общем прошлом, настоящем и будущем: Влад не сказал, а я не спросила, чего мне ждать после выписки из больницы.
— Как вы себя чувствуете, Кристина? — Звучит в палате приятный и уверенный голос медсестры.
Вежливо улыбнувшись, я осторожно прислушиваюсь к собственному состоянию.
— Кажется, нормально. — Объективно оценить степень боли, перманентно путешествующей по всему моему телу с тех пор, как я пришла в себя, мне сложно: ощущения перебивают друг друга и в то же время как будто усиленно «глушатся» чем-то извне. — Все болит, но терпимо.
Медсестра довольно кивает, прежде чем продолжить осмотр.
Несколько минут спустя, после еще нескольких вопросов и парочки инструкций, меня оставляют наедине с собственными мыслями, напоследок посоветовав по возможности прибегнуть к лучшему лекарству на планете — лечебному сну. Поелозив на кровати и приняв позу поудобнее — не таким уж замечательным было мое физическое состояние, как хотелось бы, — я, конечно, же погружаюсь… в раздумья.
О сне не идет и речи. Уставившись в белый потолок воспаленными глазами, я снова и снова прокручиваю в голове события сегодняшнего дня и, если честно, не понимаю, насколько и правда осознаю случившееся.
Может быть, шок никуда не делся, и осознание придет ко мне намного позже. Пока же я попросту не в состоянии сосредоточиться на полученной информации и нетерпеливо перескакиваю с одной мысли на другую, не принимая никаких решений.
Утром (по крайней мере в палате очень светло и солнечно) я просыпаюсь от совершенно нестерпимой боли в голове. Имей я сомнения в серьезности своей травмы, то сейчас вмиг бы прекратила сомневаться: от давления в разрывающейся на части черепной коробке хочется плакать и даже биться лбом о стену — только бы переключиться на не столь мучительные ощущения.
К счастью, вызов медперсонала работает без сбоя, и уже через минуту или две внушительного вида молодой парень ставит мне — отчаянно надеюсь, что обезболивающий, — укол и, удостоверившись в моей адекватности, уходит за доктором.
Я выдыхаю сквозь плотно сжатые зубы и прикрываю глаза.
Не знаю, как скоро в мою палату заходит наблюдающий меня доктор Питерсон, но взрывы в голове к этому времени уже слабеют. Подробные расспросы утомительны, но делать нечего: я старательно отвечаю на вопросы, стараясь не зацикливаться на возможном истолковании моих ответов.
— Сегодня мы проведем несколько тестов, — сообщает доктор, продолжая что-то фиксировать в планшете. — Нам нужно оценить, насколько пострадали поврежденные участки вашего мозга.
Я согласно киваю, хотя не имею ни малейшего представления о том, как проходят подобные тесты. По правде говоря, до сегодняшнего дня меня мало интересовали любого рода медицинские исследования, как и вопросы здоровья, — или так помню девятнадцатилетняя я. Впрочем, кто знает, возможно моя взрослая тридцатиоднолетняя версия успела нахвататься полезных знаний.
— Я могу вставать? — интересуюсь я. — Ходить по палате и по коридору?
Как выясняется, мне очень повезло: никаких по-настоящему серьезных травм на теле я не получила. Ни трещин, не переломов — только сильные ушибы, но вставать с кровати и по чуть-чуть ходить не возбраняется. Под присмотром, разумеется.
— Можно ли мне навестить водителя машины? — задаю я наконец самый важный вопрос. — Конечно, я не помню его и, наверное, в этом нет смысла, но мой муж сказал, что Глеб — мой лучший друг. И я знаю, что обязательно бы его навестила. Пожалуйста.
Доктор Питерсон медлит.
— Хорошо, — соглашается он наконец, и я с облегчением выдыхаю. — После диагностики Майк поможет вам добраться до реанимационной палаты.
После завтрака возвращается все тот же мощный парень-медбрат Майк. Вместе с ним в палате появляется и кресло-каталка. К моему большому разочарованию и даже смущению, передвигаться самостоятельно на большие расстояния в нынешнем состоянии я пока не могу.
В пролегающем через длинные, ярко освещенные больничные коридоры пути мне многое бросается в глаза: от людей до технологий. Всегда непостоянная мода, разумеется, отличается от той, что помню я. Проходящие мимо посетители, пациенты и даже врачи одеты иначе. Однако сказать, что современные тренды выглядят необычно и уж тем более шокирующе, я не могу — где-то и когда-то все это уже было.
Зато беспрестанно мелькающие в руках окружающих мобильники изменились куда сильнее. Я с трудом держу возрастающее любопытство в узде: будь моя воля, я соскочила бы с кресла и взяла в оборот первого встречного еще пять минут назад, только бы заполнить этот технологический пробел и на пару минут заглянуть в Интернет.
А еще мне нужен мой телефон. И как можно скорее. Потому что, как говорила Ирен Адлер в «Шерлоке», «этот телефон — моя жизнь».
Да-да, я умудрилась забыть последние двенадцать лет жизни, но не содержание любимого сериала. А хотелось бы наоборот.
Идея с исследованием телефона ради воспоминаний и сведений — как из моей личной, так и мировой жизни, — будоражит во мне каждую клеточку и нерв, и думать о чем-то еще нет никаких сил. Длящиеся следующие пару часов исследования, тесты и разговоры-допросы с докторами воспринимаются как изощренная форма пытки.
Мне не терпится заполучить в свои зудящие руки телефон. Ноутбук, наверное, тоже не помешает: в те времена, что я помню, смартфоны уже умели многое, но по удобству и функционалу точно не дотягивали до полноценного ПК. Вряд ли для моих многочисленных целей — я ведь не только собираюсь прошерстить свои переписки за минувшие двенадцать лет, но и тщательно познакомиться с поджидающим меня миром безостановочного прогресса, — будет достаточно тоненького прямоугольника с диагональю сантиметров в пятнадцать.
Нервно постукивая ногой по полу, я жду, когда доктор сделает последние записи в компьютере. Возвышающийся на столе поразительно тонкий монитор доказывает, что часть создателей научно-фантастических фильмов начала двухтысячных явно мыслила в верном направлении. Случайное наблюдение меня забавляет, и все же ненадолго.
Наконец, доктор откидывается на спинку стула и смотрит на меня, прежде чем сообщить, что о результатах сегодняшних исследований я узнаю непосредственно от доктора Питерсона. Через минуту Майк выкатывает меня из просторного кабинета в коридор.
— Доктор Питерсон сказал, что мы можем ненадолго заехать в палату к вашему другу, — сообщает он. — Едем?
Я быстро-быстро киваю, не встречаясь с Майком взглядами. Щеки горят стыдом: с той минуты, что меня посетила идея с мобильником, я ни разу не вспомнила о своем намерении навестить Глеба.
Вскоре мы попадаем в отделение интенсивной терапии. Волнение нарастает, у меня начинает частить пульс, а перед дверью палаты я и вовсе перестаю нормально дышать. Всего десять секунд спустя Майк останавливает кресло рядом с расположенной в центре комнаты кроватью и выходит в коридор.
Не нужно быть врачом, чтобы с одного взгляда на Глеба понять, кому из нас двоих повезло меньше. За кровоподтеками, повязками, гипсом, трубочками и проводами медицинских приборов я едва могу рассмотреть уложенного на больничную кровать мужчину. Вид у моего друга, чье лицо сейчас совершенно мне незнакомо (и дело не в проступающих на его коже гематомах), пугающий и безжизненный.