Зимний поезд

И на этой площадке стояли.

С высоты насыпи, с километра, они были похожи на тёмный строй у забора — длинный, плотный, ровный, лицом к воротам. Сотни. Может, больше. Строй не двигался. Они стояли так плотно и так ровно, как стоят не люди: люди так стоять не умеют, у людей переминаются, переступают, ищут глазами.

— Строй стоит, — глухо сказал Гроза, не опуская бинокля. — Подтягиваются. По одному, из города.

Михаил пригляделся. По вытоптанной дороге, из глубины города, к строю медленно шли ещё — не вместе, по одиночке, редко: тёмная фигура, пауза, ещё фигура. Шли вязко, вразвалку, на полусогнутых, как шли вчера те, восемь; доходили до строя, вливались в него — и останавливались, и строй смыкался за ними, как вода.

Снег скрипел под ветром. Ветер шёл поперёк, относил звук их дыхания в сторону от города.

Михаил достал часы. Карманные, с тяжёлой крышкой. Открыл: без четверти девять.

Движения — того, большого, слитного — уже не было. Оно кончилось в семь сорок три, час назад, где-то здесь, у этих ворот. Остались стоящие — и те, кто дотягивался к ним поодиночке.

— Товарищ машинист, — тихо сказал Гроза. — Доложить по форме?

— По форме, — сказал Михаил. — Стоят. Сотни. Движение — одиночное. Что-нибудь ещё?

— Есть, — сказал Гроза и помолчал. — Ограждение перед ними открыто. Ворота — закрыты. Стоят перед закрытыми воротами.

Никто ничего не сказал. Спиридон стоял рядом, кутаясь, и смотрел вниз, на вытоптанную дорогу.

— Уходим, — сказал Михаил. — Насмотрелись.

Назад шли быстрее. Никто не оглядывался — не потому, что не хотелось, а потому, что на кривой насыпи в темноте оборачиваться не следует: сначала ноги, потом любопытство.

Кима они застали в кабине, над журналом.

— Было ещё, — сказал он. — Без четверти девять — без десяти. Тихо, слабо. Мы с Егором вдвоём слушали.

— Это одиночки дотягивались, — сказал Михаил. — Мы их видели.

Он сел, помассировал ладонью лицо и попросил:

— Давай всё, что у тебя. Времена. Все.

Ким дал. Нина села рядом с журналом находок и записала под его диктовку — вторую строку экспедиции, ровно и коротко:

«№2. 17.12, 07:34–07:43: гул из города, слитный. 08:45–08:55 (наблюдение с горловины): у ворот комбината стоят сотни; подтягиваются одиночные, вливаются и замирают. Движения большого нет. Причины не установлены».

Она закрыла журнал, и тут Михаил сделал то, чего от него не ждали: достал с полки свою тетрадь в клеёнчатой обложке — ту, что стояла рядом с валенком, — и раскрыл её на первой странице. Подвинул к Нине.

Нина прочла. Прочла ещё раз. Его почерк, мелкий, машинистский: «Подход к сетке — под утро. Седьмой раз подряд».

— Четыре года, — сказала она тихо. — Под утро.

— У нас — под утро, — сказал Михаил. — У них — под утро. Это всё, что я знаю.

— Совпадение.

— Возможно.

— Запишем и совпадение, — сказала Нина и приписала внизу страницы, в журнале, третьей строкой: «Для проверки: подходы к сетке-улавливателю (Воркута, 2031–2034) — под утро, по записям М. Савина».

Спиридон, слушавший это со своей лавки у печи, не сказал ничего. Он вообще в это утро не сказал ни слова — и это было в нём самое громкое.

В полдень Ким дал сеанс:

— Зубр — Маяк: двести тридцатый. Стрелки горловины проверены, вход после сеанса. Все живы.

— Маяк — Зубр: принято. Удачи.

Сумерки пришли в час — серые, северные, долгие. Город внизу так и не зажёгся и в сумерках стал просто тёмным полем с трубами, но вытоптанная дорога в нём была видна и сверху: голая, тёмная, прямая — как река, в которой остановилась вода.

Михаил собрал людей у «Зубра», коротко:

— Входим. Порядок: малый ход, я и Спиридон — вперёд на подножках, Гроза — на таране. До депо — не останавливаться, не гудеть, по сторонам не тыкать. Что увидим — записываем, время — с Кимом. Вопросы?

Вопросов не было.

Он поднялся в кабину. Егор уже сидел на своём месте, у окна, с журналом на коленях и карандашом в руке — готовый.

— По местам, — сказал Михаил и взялся за рукоять. — Пошли.

* * *