- -
- 100%
- +
ПРОЛОГ
Москва умирала в восемь вечера. Я смотрел на неё с тридцать седьмого этажа и думал: если бы я писал код для этого города, я бы давно вынес его в отдельный поток и отправил на перезагрузку. Слишком много ошибок. Слишком много шума.
За окнами башни «Федерация» горели огни — реклама, фары, окна. Миллиарды светодиодов, которые создавали иллюзию жизни. Я предпочитал серверную. Там хотя бы лампочки мигали по расписанию.
— Рейнский, ты опять не сдал отчёт по «Гексу»! — голос начальника пробивался даже сквозь шум вентиляции. — Ты там что, спишь?
Я не спал. Я смотрел на экраны. На них текли потоки данных — обычные, скучные, предсказуемые. Терабайты информации, которые я мог прочитать как открытую книгу. Никаких тайн. Никаких сюрпризов.
Кроме одного.
ВНИМАНИЕ: НЕСАНКЦИОНИРОВАННАЯ АНОМАЛИЯ В КОНТУРЕ «ГЕКС-7».
Я поправил очки — единственное, что связывало меня с реальностью, — и ткнул пальцем в голограмму. Данные в секторе «Гекс-7» вели себя странно. Они не ломались, не шифровались, не вирусились. Они… пели.
Нет, это была не музыка. Это была структура, похожая на ритм — как будто кто-то дышал внутри моего алгоритма. Я углубился в анализ, отключив внешние раздражители. В ушах зашумела тишина. Я копался в глубинах кода, пока моё сознание не начало сливаться с потоком.
Вот узлы. Вот связи. Вот протоколы.
А потом я почувствовал это.
Сначала — холод. Не сквозняк, нет. Холод, который поднимался от пола, как будто я стоял на люке, за которым — бездна. Я оглянулся. Вентиляция работала штатно. Мониторы — все зелёные. Но из-под двери, ведущей в технический тамбур, пробивалась тонкая полоска… сиреневого света.
Он не был ни дымом, ни газом. Он был промежуточным состоянием — мерцающим, текучим, как вода, которая решила, что ей надоело быть жидкой. Он полз по полу медленными ленивыми клубами, оставляя за собой странный след: там, где он касался плитки, бетон начинал покрываться узорами. Гербами. Древними знаками, которые я никогда не видел, но почему-то узнавал.
— Что за черт… — выдохнул я.
Голос пришёл не из динамиков. Он пришёл из тумана.
«Ты видишь нити, аналитик. Но ты не видишь ткани».
Голос звучал одновременно из прошлого и из будущего. Он переливался, как эхо в колодце, и от него сводило зубы. Я нажал кнопку аварийного отключения. Кнопка провалилась в панель, как будто её там никогда и не было.
— Охрана! — крикнул я, понимая, что это бесполезно. — Вызов группы «Аякс»! Уровень «Красный»!
Тишина. Только туман продолжал прибывать. Он уже окутал столы, поднялся до колен, и теперь я видел, что он не просто газ — он живой. Он пульсировал в такт тому самому ритму, который я только что слышал в коде.
Я отступил к окну. За бронированным стеклом простирался город. Там, внизу, среди пробок и вечерней суеты, тоже горел сиреневый свет. Туман просачивался сквозь стены домов, струился по эскалаторам метро, окутывал памятники.
Москва тонула в сирени.
«Не пытайся понять это через логику, Циан», — голос стал мягче, почти человеческим. — «Твой мир — лишь слой. Слой поверх Великого Леса. И туман — это мост. Он зовёт тех, кто умеет читать строки между цифр».
Я чувствовал, как холодок пробегает по моим рукам, но не от температуры — от осознания. Мой анализатор, встроенный в очки, начал выдавать ошибки: «Объект не классифицируется», «Феномен не идентифицирован», «Рекомендуется эвакуация».
Я и сам это знал. Но ноги не слушались.
Туман коснулся моих ботинок. Я хотел отшатнуться, но он уже пополз вверх — по джинсам, по водолазке, по шее. И вместе с ним в мою голову ворвались образы.
Лес. Бесконечный, тёмный, но не страшный. Лес, в котором деревья были сделаны из стекла и света. Тропа, вымощенная мхом и забытыми монетами. И фигура в белом плаще, стоящая на вершине холма, смотрящая прямо на меня.
У неё были серо-зелёные глаза, и они горели золотом.
«Ты — ключ», — прошептал голос в последний раз, уже прямо в голове. — «Твой разум, заточенный под логику, единственный способ взломать стену. Спаси нас. Или сгинь вместе со своим миром. Выбор за тобой. Но туман уже внутри тебя».
Я рухнул на колени. Мои пальцы вцепились в край стола, который вдруг стал шершавым, как кора старого дуба. Пластик исчез. Металл исчез. Всё вокруг исчезло — серверная, огни Москвы, запах озона.
Я поднял голову.
Вокруг, насколько хватало глаз, простирался бесконечный сиреневый туман. И в его глубине, едва различимые, горели два глаза. Не глаза человека. Глаза волка. Или древнего бога.
Я хотел что-то сказать — что-то умное, аналитическое, как всегда. Но вместо этого я прошептал:
— Кто ты?
И услышал в ответ шёпот тысячи листьев:
«Я — Лес. А ты — мой последний расчёт».
Серверная опустела. Через час охрана нашла на полу разбитые очки, остывшую кружку чая и странный рисунок на бетонном полу — герб, похожий на переплетённые ветви. Никто не знал, что это значит.
Но в Мещёрском лесу, в сторожке у лесника, девушка с пепельными волосами внезапно подняла голову и посмотрела в сторону Москвы.
— Ну вот, — сказала она пустому дому. — Пришёл. А я и не ждала.
Она усмехнулась — невесело, по-волчьи — и вышла в ночь.
Туман над Мещерой заклубился чуть плотнее. И в нём, совсем тихо, зазвучало что-то похожее на песню.
ГЛАВА 1. «Утро в урочище Бармино»
Я проснулась от того, что лес дышал иначе.
Обычно он дышал ровно — как старый пёс, который свернулся калачиком у печки. Шум ветра в кронах, шелест осин, далёкий крик птицы — всё это был его пульс, его привычный ритм. Я могла лежать с закрытыми глазами и знать, который час, по тому, как шумит вода в ручье за сторожкой.
Но сегодня лес задыхался.
Я открыла глаза. В щель между ставнями пробивался не рассветный, а какой-то странный, сиреневый свет. Он не был ни солнечным, ни лунным — он был чужим. Как будто кто-то пролил чернила на небо, и они расплывались, затягивая горизонт.
— Ну вот, — сказала я пустой комнате. — Пришёл. А я и не ждала.
Я усмехнулась — невесело, по-волчьи — и встала с лежанки. Пол под ногами был ледяным — я никогда не топила печь по утрам, не любила тепло, оно расслабляло. Набросила льняную рубаху, натянула сапоги — и вышла на крыльцо.
Туман стоял стеной. Он не был просто белым или серым — он был сиреневым, густым, почти осязаемым, и пах он не сыростью, а чем-то металлическим и сладким одновременно, как старый трансформатор, политый мёдом.
Я спустилась с крыльца, босая (сапоги я скинула сразу, как только ступила на траву — земля должна чувствовать ноги, иначе ты не услышишь, о чём она говорит). Сделала несколько шагов в туман. Он расступался передо мной, но нехотя, как пьяный мужик, которому мешают спать.
— Ты думала, я не замечу? — спросила я, обращаясь к туману, к лесу, к тому, кто стоял за ним. — Думала, я не услышу, как ты ломаешь мои сны?
Ответа не было. Но я знала — он здесь. Где-то там, за этой сиреневой завесой, стоял чужой. Я чувствовала его сознание — оно было колючим, быстрым, как искра, и таким же холодным. Он не был похож на тех, кто иногда забредал в лес — грибников, туристов, искателей приключений. Он был… стеклянным. Прозрачным. И от этого становилось страшно.
Я вернулась в сторожку. Взяла с полки старую кружку с отбитым краем — её сделала моя бабка, когда я была маленькой, — налила воды из ведра, выпила залпом. Вода пахла мятой и тиной. Это был мой единственный ритуал — утренний глоток, который напоминал мне, что я ещё человек.
А потом я вышла к Стеклянному Дубу.
Он стоял в центре поляны, в двух километрах от сторожки. Местные называли его «Проклятым» и обходили стороной. И правильно делали — потому что он не был просто деревом. Он был сердцем Леса. И сегодня его корни светились изнутри тем же сиреневым светом, что и туман.
— Скажи мне, — прошептала я, кладя ладонь на кору. — Кто он? Друг? Враг? Или просто ещё один, кто хочет меня использовать?
Дуб молчал. Но я почувствовала, как по моим пальцам пробежал разряд — тёплый, почти нежный. Это было предупреждение. Или приглашение.
— Ты с ума сошёл, — сказала я дереву. — Я не собираюсь его искать. Пусть сам придёт. Если выживет.
Я отошла от дуба, села на мох и стала ждать.
Туман клубился вокруг поляны. Где-то в его глубине слышались шаги — неуверенные, тяжёлые, как у человека, который привык ходить по асфальту и впервые ступил на мягкую землю. Он приближался. Я сжимала в руке маленький нож — не для боя, я не умела им драться, — а для того, чтобы было за что держаться.
И когда он вышел из тумана — растрёпанный, в чёрном пальто, с разбитыми очками на пол-лица, — я не удивилась. Я только усмехнулась:
— А ты не спешил, стеклянный человек.
Он уставился на меня. В его глазах — серых, безжизненных — промелькнуло что-то похожее на страх. Или удивление. Или то и другое вместе.
— Где я? — спросил он хрипло. — Что это за место?
Я встала, отряхнула юбку и шагнула к нему. Он сделал шаг назад — и споткнулся о корень. Я остановилась в полуметре, заглянула ему в глаза.
— Ты в Мещере, — сказала я. — В настоящей Мещере, а не той, которую показывают по телевизору. И ты мне должен объяснить одну вещь.
— Какую? — он попытался придать голосу твёрдость, но у него не вышло. Слишком он был растерян.
Я улыбнулась — холодно, почти зло:
— Как ты посмел разбудить Лес? И почему он зовёт именно тебя?
Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но вместо этого просто рухнул на колени. Я не двинулась с места, пока он не потерял сознание. Потом подошла, присела рядом, дотронулась до его виска. Кожа была горячей. Пульс — быстрым, сбивчивым.
— Бабка говорила, что дуракам везёт, — пробормотала я, — но чтобы настолько…
Я подняла его — он оказался лёгким, как пустая коробка — и потащила в сторожку. За нами по пятам полз сиреневый туман. Лес вздыхал. И где-то в глубине, совсем далеко, запела птица, которой не должно было быть в этих краях.
Начиналось что-то, что я не могла просчитать. И это пугало меня больше всего.
ГЛАВА 2. «Стеклянный человек»
Сознание возвращалось к Циану толчками, как прерывистый сигнал в зоне плохого приема. Первое, что он понял — голова раскалывалась. Второе — он лежал на чем-то жестком, пахнущем сушеной мятой и старым деревом. Третье — рядом кто-то был. Он чувствовал этот взгляд — пристальный, изучающий, как сканер, который просвечивает тебя насквозь.
Он открыл глаза.
Потолок был низким, деревянным, с темными балками, на которых висели пучки сухих трав. Свет пробивался сквозь щели в ставнях, но он был странным — не желтым, не белым, а каким-то сиреневато-серым, как будто за окном не утро, а вечные сумерки.
Циан попытался сесть — и чуть не упал. Мир качнулся, как после долгой смены без сна и трех чашек кофе. Рука скользнула по лежанке, и он понял, что она застелена старой домотканой тканью, грубой, с вышитыми красными узорами. Символы были незнакомыми. Но странное дело: глядя на них, он почти понимал их значение. Солнце? Защита? Лес?
— Очнулся, значит.
Голос был женским, низким, с хрипотцой, и в нем звенела сталь. Циан повернул голову — и увидел ее.
Она сидела в углу, на табуретке, поджав под себя ноги. На ней была льняная рубаха навыпуск, на поясе — маленький нож в кожаных ножнах. Волосы — пепельно-русые, почти седые, но у корней с рыжими прожилками, — были собраны в беспорядочный узел, из которого торчали сухие листья и какая-то веточка. Она держала в руках глиняную кружку с отбитым краем и пила из нее маленькими глотками, не сводя с него глаз.
Эти глаза были странными. Серо-зеленые, с золотым ободком вокруг зрачка. И в них, когда она моргала, вспыхивало что-то… нечеловеческое.
— Где я? — хрипло спросил Циан. Горло саднило, как будто он надышался дымом.
Она усмехнулась. Коротко, без тепла.
— Ты в урочище Бармино. В Мещере. В моем доме. Вопрос «почему» оставь при себе — я и так знаю не больше тебя.
Циан попытался встать — и снова едва удержал равновесие. Рука нашарила на поясе карман — пусто. Внутри что-то оборвалось.
— Где мои очки? — спросил он, пытаясь не паниковать. — Там, на дужке, чип — он для меня как…
— Как глаза? — перебила она. — Я знаю, для чего они тебе. Я видела, когда ты упал. Они разбились. Половина линзы вообще осыпалась. Я убрала их на полку, но они теперь — просто стекло. Твоя магия ушла, Рейнский.
Он вздрогнул. Она знала его имя. Он точно не называл его — он вообще не успел ничего сказать, прежде чем отключился.
— Откуда ты… — начал он, но она перебила снова.
— Откуда я знаю твое имя? Ты говорил во сне. Точнее, кричал. Сначала «Гекс-7», потом — «прости меня». Затем — «Рейнский, фамилия — Рейнский». У тебя там какие-то проблемы с идентификацией личности?
Циан почувствовал, как кровь приливает к лицу. Ему стало неловко, как школьнику, которого застукали за чтением дневника. Он отвел взгляд.
— Это неважно. Скажи, как выбраться отсюда. Мне нужно в Москву. Вызвать помощь. У меня на работе…
— Позвонить не получится, — сказала она спокойно, отхлебнула из кружки. — Ты вообще слышал, что я сказала? Мещера. Глухое урочище. Связи нет. Дорог нет. Машин нет. Только лес и туман.
— Я пойду пешком.
— Смелый, — она улыбнулась, но улыбка была скорее волчьей, чем человечьей. — Костлявый смелый. Только ты не знаешь, куда идти. Ты не слышишь лес, Рейнский. Ты для него — чужой. И туман тебя не выпустит. Он тебя привел, он тебя и держит. Не веришь — попробуй.
Он встал. Качнулся. Сделал шаг к двери. Она не остановила его, только смотрела, отпивая чай.
— Удачи, — бросила она вслед. — Я буду здесь. Если выживешь — приходи. Если нет… ну, лес примет твои кости. Ему все равно.
Циан вышел на крыльцо и зажмурился. Не от света — от того, что вокруг было слишком много этого.
Туман стоял стеной. Сиреневый, густой, почти осязаемый, он окутывал все: землю, деревья, небо. Никаких очертаний. Никаких ориентиров. Только забор из тумана, который тянулся вверх, выше самой высокой сосны, и шевелился — как живой. Он, казалось, дрожал, когда Циан делал шаг вперед.
— Черт, — выдохнул он, сделал шаг вниз с крыльца, ступил на мокрую траву. Ноги тут же промокли — сапог не было, он был босиком. Он не заметил этого раньше. — Где мои ботинки?
Ответа не было. Он обернулся — сторожка стояла на месте, маленькая, рубленая, с синими наличниками. Из трубы валил дым. Значит, она не врала — она жила здесь, и, видимо, не собиралась уходить.
Он пошел прямо. Наугад, полагаясь на чувство направления, которое никогда его не подводило. Шаг — туман расступался, но нехотя, как пьяный мужик, которому мешают спать. Еще шаг — и он ушел вглубь, оставляя сторожку за спиной. Трава сменилась мхом, мох — опавшей хвоей, хвоя — грязью.
Он прошел минут пятнадцать. Двадцать. Двадцать пять.
И уперся в стену.
Это было невозможно. Он шел прямо, по прямой, но туман перед ним вдруг стал плотным, как бетон. Он попробовал пройти сквозь — воздух казался вязким, он не пускал его, отбрасывал назад, мягко, но настойчиво. Циан попытался обойти — стена тумана тянулась бесконечно, вверх и в стороны. Он шел вдоль нее — десять минут, еще десять, — и ничего не менялось.
Он сел на пень — откуда здесь взялся пень? — и уставился на свои руки.
Странно, но даже без очков-анализаторов он замечал детали. Кончики пальцев чуть дрожали — от холода или от шока. На правой руке, на внутренней стороне запястья, он разглядел тонкую сеть старых шрамов — тех самых, от ожогов, которые он получил в детстве, когда пытался взломать старый сервер на чердаке интерната. Сейчас, при этом странном свете, шрамы казались не просто бледными — они слабо светились, как если бы под кожей тлел уголь.
— Галлюцинация, — сказал он себе вслух. Голос дрогнул. — Это просто сбой. Недостаток сна. Я уснул в серверной, мне это снится.
— Снится? — раздалось у него за спиной.
Циан подскочил. Она стояла в двух метрах, босиком, как и он, с той же кружкой в руках, но теперь кружка была пуста. Она смотрела на него с любопытством, смешанным с раздражением.
— Ты думаешь, я — галлюцинация? Серьезно, Рейнский? У тебя очень богатое воображение, если ты можешь придумать меня, этот туман и старый дуб.
— Кто ты вообще такая? — выкрикнул он. — Где я? Что это за место?
Она подошла ближе, села рядом на корточки. Вблизи он увидел, что у нее под глазами — темные круги, как у человека, который давно не спит, и на правой скуле — маленький шрам, похожий на след от ветки или когтя.
— Меня зовут Летиция, — сказала она. — Я — Хранительница этого леса. Ты наступил на чужую землю, Рейнский. На землю, где законы твои не работают. И если ты не перестанешь искать выход, ты просто умрешь. Заблудишься. Замерзнешь. Или Лес тебя примет раньше.
— Какой еще Лес? — он почти смеялся — от отчаяния. — Ты говоришь, как сумасшедшая.
— Как скажешь, — она пожала плечами, встала. — Хочешь проверить — давай. Я покажу тебе, что такое настоящий Лес.
Она протянула ему руку. Он смотрел на нее — на эту руку, испещренную мелкими царапинами, на ее глаза, в которых горело золото, и понимал: у него нет выбора.
Он взял ее руку. Она была теплой. Слишком теплой для человека, который живет в ледяной сторожке без печи.
— Идем, стеклянный, — сказала она и потянула его за собой.
Она шла быстро, уверенно, и лес расступался перед ней, как занавес в театре. Туман сгущался у них за спиной, но перед ними — редел, открывая узкую тропу, устеленную мхом. Циан старался запоминать ориентиры: поваленный ствол, гнилой пень, черный камень, похожий на упавшую звезду. Но через пять минут он понял, что запомнить невозможно. Деревья были одинаковыми, тропы расходились и снова сходились, и все вокруг было покрыто тем же сиреневым светом.
— Ты видишь то, что не видят другие, да? — спросила она, не оборачиваясь. — Я чувствую, как ты просчитываешь шаги. Мысленно считаешь. Куда мы идем, сколько шагов, какой угол поворота.
— Это привычка, — буркнул он.
— Не привычка. Это — твоя природа, — она остановилась, обернулась, и он снова увидел золото в ее зрачках. — Ты — тот, кто видит нити. Только не те, что надо. Ты видишь связи вещей — но не чувствуешь их. Ты — как человек, который держит в руках карту, но никогда не ходил по тем дорогам.
Он не ответил. Потому что в глубине души он знал: она права.
Они вышли на поляну. Посередине стоял Дуб. Не такой, как все. Огромный, раскидистый, его кора светилась изнутри — не ярко, а приглушенно, как свеча сквозь тонкую бумагу. Корни уходили глубоко в землю, и они тоже светились, переплетаясь под ногами, как вены.
Циан замер.
— Что это? — прошептал он.
— Это — Стеклянный Дуб. Сердце Леса. Он — связь между мирами. Он… — она запнулась, и впервые в ее голосе он услышал не злость, а усталость. — Он ждал тебя. Все эти годы — ждал.
Она подошла к Дубу, положила ладонь на кору, и ствол засветился ярче. Летиция закрыла глаза, и по ее лицу пробежала тень — то ли боли, то ли облегчения.
— Он говорит, что ты — ключ, — сказала она, не открывая глаз. — Что ты должен прочитать код, который записан в его корнях. Если ты не сделаешь этого — Разрыв разрастется, и Лес умрет. А вместе с ним — и твой мир.
Циан хотел сказать, что это бред. Что это все не может быть реальным. Что он просто переутомился. Но он подошел ближе — и его пальцы сами потянулись к коре.
Когда он коснулся ее — мир взорвался огнем и светом.
Он увидел Лес. Не тот, который был сейчас — а Лес, который жил тысячи лет назад. Огромный, могущественный, с деревьями выше облаков. Потом — людей в белых одеждах, которые пели на языке, которого он не знал, но понимал каждое слово. Потом — войну, огонь, и Код, который был вплетен в само мироздание.
А потом — Разрыв. Черный, пульсирующий, как открытая рана, которая годами не заживала.
Он отшатнулся, упал на колени, хватая ртом воздух. Голова кружилась, в ушах звенело. Летиция стояла над ним, и в ее глазах — впервые — была тревога.
— Ты видел? — спросила она. — Ты понял?
— Что это было? — выдохнул он.
— Это — история Леса. И твой выбор. Ты можешь уйти, Рейнский. Туман отпустит тебя, если ты скажешь «нет». Ты вернешься в свой мир, к своим алгоритмам, к своим серверам.
— А если я скажу «да»?
Она посмотрела на него долго. Потом протянула руку и помогла встать.
— Если скажешь «да» — ты станешь частью этого Леса. И тебе придется научиться чувствовать то, что ты привык вычислять. Это больно, Рейнский. Очень больно.
Он стоял на коленях, смотрел на свои руки, на этот светящийся Дуб, на нее — странную, колючую, но такую живую. И впервые в жизни он не знал, что ответить.
— Дай мне время, — сказал он тихо. — Я должен подумать.
Она усмехнулась, но в этот раз — мягче.
— Дам. Но учти: Лес не ждет. И туман — тоже.
Она повернулась и пошла обратно, к сторожке. Он поднялся с колен, отряхнул пальто — черное, дорогое, совершенно не подходящее для этого мира — и пошел за ней.
Впервые за много лет Циан Рейнский не знал, какой алгоритм применить. Он просто шел. Туман шептал ему вслед. И в этом шепоте он слышал что-то — как будто сама земля звала его по имени.
Летиция сидела на крыльце, когда он вернулся. Она чистила ножом палку, не глядя на него.
— Ну что, стеклянный? Решил?
— Я остаюсь, — сказал он. — Пока не пойму, что здесь происходит.
Она подняла глаза, и в них снова вспыхнуло золото. Но теперь — теплое, почти улыбающееся.
— Добро пожаловать в Мещеру, Рейнский. Держись ближе. И не трогай мой чай.
ГЛАВА 3. «Исчезнувшая деревня»
Циану потребовалось три дня, чтобы понять: он действительно здесь. Не в галлюцинации, не в сбое системы, не в цифровой симуляции. Он — в настоящем лесу, в настоящем мире, где нет ни интернета, ни электричества, ни даже нормальной розетки.
Он проверил всё. Несколько раз.
Первый день он пытался найти выход. Вышел из сторожки, пошёл на восток — или туда, где, как он предполагал, должен быть восток. Через час упёрся в стену тумана. Повернул на север — то же самое. На юг, на запад — везде была бесконечная сиреневая стена, которая не пускала его дальше определённой точки. Он потратил шесть часов, прошёл, по его подсчётам, около двенадцати километров, но каждый раз возвращался к одному и тому же месту: старому пню с раздвоенной вершиной, на котором сидела ворона и смотрела на него с явным презрением.
— Ты что, издеваешься? — спросил он у вороны. Ворона каркнула и улетела. Это был единственный ответ.
Второй день он посвятил анализу. Сел на крыльцо, достал из кармана блокнот — единственное, что осталось при нём, кроме разбитых очков, — и начал записывать. Время, погода, направление ветра, поведение тумана. Он заметил, что туман сгущается к вечеру, становится плотнее и почти не пропускает свет. Утром же он редел, и тогда можно было разглядеть небо — серое, тяжёлое, но без облаков.
Он также заметил, что туман пахнет по-разному. Утром — как мокрый мох и сосновая смола. Днём — как сухая трава и дикий мёд. Вечером — как железо и озон, почти как в его серверной.
Это настораживало.
Но больше всего его настораживала Летиция.
Она не пыталась его контролировать. Не следила за ним. Не задавала лишних вопросов. Она просто жила своей жизнью: вставала на рассвете, выходила в лес, возвращалась через несколько часов с полной корзиной трав или грибов, молча варила похлёбку, пила свой чай с отбитой кружки, чинила крышу или плела какие-то корзины из ивовых прутьев. Иногда она сидела на крыльце и смотрела в туман так долго, что Циан начинал думать, что она уснула с открытыми глазами.