Знак леопарда

© Степанова Т. Ю., 2026

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

Дизайн обложки Е. Петровой

Предисловие

Есть люди, встреченные нами на жизненном пути, подобные маякам, освещающим наш путь во мраке перемен и сомнений, помогающие нам понять собственное предназначение, подаренное судьбой.

Для меня таким маяком была Ирина Михайловна Иванова.

Мой самый первый детектив «Знак леопарда» был опубликован с ее подачи и благословения.

Мне было двадцать шесть лет, и жизнь моя после окончания юридического факультета МГУ в очередной раз круто менялась: от стресса пусть и недолгой, но напряженной работы следователем у меня начались серьезные проблемы со здоровьем. После месяцев госпиталя я находилась на реабилитации в санатории МВД в Лунево. Появилось вдруг свободное время, и книга – эта самая моя первая книга – детектив вдруг буквально полилась из меня. Я писала текст романа от руки в беседке парка санатория, а Ирина Михайловна, приезжавшая меня проведать, читала уже готовые главы и говорила: «Таня, мы это обязательно напечатаем в журнале „Милиция“».

Мне потребовался год на создание этого детектива. И в двух первых номерах за январь и февраль 1994 года мой первый роман под названием «Леопард» был напечатан.

Ирина Михайловна вручила мне журналы со словами «Поздравляю тебя, Таня. Ты должна писать – всегда помни об этом».

А познакомились мы с подполковником милиции, следователем Ириной Михайловной Ивановой, в августе 1988-го, когда я после окончания юридического факультета МГУ пришла в Химкинский ОВД на должность следователя двадцатидвухлетней барышней в розовых очках – честно признаюсь – с намерением «перекантоваться» два года «на земле» для стажа и поступить в аспирантуру Института государства и права РАН, где меня ждали.

Как сейчас помню: коллега-следователь в Химкинском ОВД в первый мой рабочий день открывает дверь в кабинет. И я заглядываю растерянно – первый этаж, зарешеченное окно открыто, воробьи чирикают, августовская жара, на спинке стула милицейский китель с погонами, а на столе рядом с пишущей машинкой раскрытая книга «Лукино Висконти и его кинематограф». На мой изумленно-восторженный взгляд следователь кивает: «Да, ваш наставник Ирина Михайловна кроме работы увлекается еще и книгами, литературой, сама пишет, человек она очень умный, образованный, интеллектуалка, мы ее здесь все даже слегка побаиваемся»

Она вошла, и… меня тогда сразу поразило ее внешнее сходство с Мариной Цветаевой. А потом я поняла – сходство было глубже, затрагивало саму суть и душу подполковника милиции и следователя Ивановой.

Она учила меня азам следственной работы. Я убеждалась – насколько мудрый, опытный, требовательный профессионал передо мной и одновременно многосторонне образованный человек, культурный, обладающий искренностью и подлинной сердечной добротой и стремлением помочь…

Мы очень быстро подружились, несмотря на разницу в возрасте. Узнав, что я пишу стихи со студенческих времен, она прочитала мне свои. Ее тесная квартирка на Рязанском проспекте поразила меня обилием книг. Муж Ирины Анатолий Иванов был известнейший библиофил-коллекционер и знаток литературы Серебряного века и белоэмигрантской прозы и поэзии. Позже, в начале девяностых, он готовил к выходу самое первое в России полное пятитомное издание Саши Черного. А Ирина Михайловна помогала ему писать комментарии к стихам поэта. Она отлично знала Серебряный век. И мой первый детектив был навеян впечатлениями от ее рассказов о десятых годах двадцатого века, где и она, и ее муж чувствовали себя практически «своими».

А в августе 1988-го, возвращаясь на метро из их гостеприимного дома, я везла две рукописи. Повесть-детектив самой Ирины Михайловны о реалиях ее многолетней работы следователем (она мне говорила тогда: «Никогда мою книгу не напечатают. Понимаешь, цензура не пропустит!») и рукопись-самиздат «Москва-Петушки» Венедикта Ерофеева. Веничка, как его звали Ивановы, был долгие годы близким другом мужа Ирины Михайловны.

Но когда я прочла обе рукописи – не знаю, какая меня больше потрясла…

Наверное, все же детектив Ирины, где очень правдиво, без прикрас, без лакировки и пафоса описывалась женщина – советский следователь и расследуемые ею уголовные дела, подозреваемые, ее коллеги… Голая, весьма неудобная для советской цензуры правда. Я-то ее знала – мои родители работали в МВД, и все их друзья – осведомленные и высокопоставленные люди… И я подумала: «Вот как надо писать настоящие вещи!»

В девяностых и нулевых, когда я уже работала в газете ГУВД Московской области «На страже», а затем в Пресс-службе ГУВД Московской области, Ирина Михайловна трудилась в министерском журнале «Милиция».

Время тогда было хорошее, историческое, великое – несмотря на «лихие девяностые» и на то, что мы все просто зашивались на работе, а преступность зашкаливала, все равно это было светлое время перемен, свободы и надежд на лучшее. Открывались невиданные горизонты и возможности, мы познавали сложный многообразный мир и ставили перед собой цели.

Нынешним силовикам, наверное, трудно даже представить, как в те далекие годы следователи с Житной ходили вместе с нами – сотрудниками редакции «На страже» и «Милиции» – в театр МГУ на поэтические вечера ордена куртуазных маньеристов и поэты ордена были еще все вместе – все живы…

И тяжко им, нынешним силовикам, поверить в открытость архивов, реальную, не мнимую свободу слова, отсутствие запретов… В то, например, как мой коллега по газете «На страже», бывший следователь ГСУ полковник милиции Эдуард Хлысталов, мог беспрепятственно получить материалы для своей документальной книги «13 уголовных дел Сергея Есенина»… Это сладкое слово «свобода»! Никто никогда не отнимет у нас воспоминаний о ней!

Я рада, что мне повезло жить в эпоху перемен и надежд. Ирина Михайловна мне говорила: «Запоминай, потом ты все опишешь, и детективы твои станут не просто историями про убийства и расследования, но зеркалом времени». Она учила меня критически оценивать реальность и пристально всматриваться в людей, не деля их на плохих и хороших, не отсекая белое от черного. Она была на сто процентов уверена, что главное в работе сотрудников правоохранительных органов не стремление всех покарать и посадить, вернув даже смертную казнь, не раболепие перед начальством и властью, но преданность Закону и то самое милосердие, внутреннее, настоящее, не фальшивое, о котором еще братья Вайнеры говорили в своей «Эре милосердия»…

С Аркадием Вайнером в шестидесятых, в «оттепель», моя мама была знакома, они вместе работали на Петровке, 38.

Мои родители и к Ирине относились словно к родному человеку – и коллеге по службе, и соратнику по взглядам на жизнь…

Она была очень мудрой.

Она многое мне дала как старший товарищ и учитель.

Она читала каждый мой роман, когда он выходил, и ее советы и оценки были полезны.

Она поддерживала меня в самые трудные периоды моей жизни…

Ее не стало в 2008 году…

Мой самый первый детектив «Знак леопарда» в новом издании я посвящаю светлой памяти Ирины Михайловны Ивановой с великой благодарностью за все!

Татьяна Степанова

Посвящается Ирине Михайловне Ивановой

Глава 1

В высокой траве леопард оставил след и ушел.

Я любопытен, и я пошел за ним.

Он показывает клыки, точно смеется.

Он машет хвостом, точно грозит копьем.

Теперь я вижу: он разъярен.

Если вы, милостивый государь, мечтаете переехать из провинции в столицу, то, честное слово, сделав это, часто будете сожалеть о непоправимом. Особенно по утрам. И особенно осенью. Если к тому же вы меняете юг на север, Черное море на Балтийское, а город Одессу на Петербург, то, уверяю, в будущем вам уготованы угрызения совести, припадки патриотического помешательства и взрывы отчаянья. И особенно по утрам. И особенно осенью. Ах, какой я был осел! Какой я был круглый, первобытный идиот!

Когда вы открываете глаза, то первое, что они видят,– серый плотный туман за окном. Стекло не просыхает от мутной слезливой влаги. В комнате полусвет-полутьма, а проще сказать – столичное утро. Пора вставать.

Красовский от этой мысли только прикрывает глаза. Ни за что! С улицы доносится шум. По Литейному наперегонки катят извозчики, обдавая грязью нерасторопных прохожих. В глубине квартиры плещет вода. Степан наполняет ванну. Домашний распорядок барина расписан у него по минутам. Ванна готова, извольте вставать. Это вам, голубчик, не ленивая провинция, где можно валяться в постели до обеда, а энергичная Северная Пальмира.

После ванны Красовский решает уточнить некоторые события минувшего дня. Застегивая запонки, он с деланой небрежностью бросает:

– Степан, во сколько я вернулся?

Степан снимает с плечиков английский пиджак и подает его барину. По бритому бесстрастному лицу его угадать ничего нельзя.

– В четвертом часу, Александр Георгиевич.

– Дверь открывали вы?

– Точно так, Александр Георгиевич. Постелил, как приказано, на диване в кабинете.

Красовский мгновение колеблется, потирая рукой чисто выбритый подбородок, но все же спрашивает:

– Я был вчера один?

– С вами приезжал господин Алисов,– сообщает Степан,– и сразу же откланялся.

«Борис Алисов не бросает друзей» – всплывает в памяти Красовского сердечная фраза, сказанная вчера кем-то из приглашенных. Дай бог здоровья Бореньке и богатую невесту!

За завтраком лезут в голову самые поганые мысли. Долг яростно барабанит в дверь, услужливо запертую благодатной российской ленью. Размешивая в кофейной чашке сахар, Красовский берет со стола мятую визитную карточку и читает: «Присяжный поверенный г. Красовский А. Г., Литейный, 16, прием от 3 до 4». Карточка летит на пол. К чертовой матери! Со стен насмешливо и нагло глядят символы сладкого прошлого: фотографии действительных членов одесского велоклуба, групповой портрет друзей атлетического общества «Геркулес» и снимки одесских футболистов. Вон там пятый во втором ряду, молодой, счастливый, известный всей Одессе футбольный бек Сашенька Красовский скалит зубы в ослепительной улыбке, снисходительно взирая на нынешнего петербургского присяжного поверенного: отгулял, мол, свое.

Нет, в университете все виделось совершенно в другом свете!

Во-первых, столица. Прибывший на каникулы студент юридического факультета Петербургского университета становился дома идолом, к стопам которого повергался стар и мал. «Саша очень занят,– уверяла гостей тетя Лена.– Я думаю, он сделает блестящую карьеру!» «Красовский сдает экзамены,– шептались пламенные любители футбола в пивной Брунса,– в июле приедет в Одессу. Вот наши и покажут „быкам“ в следующем матче!» «О, мистер Красовски!– широко улыбался очередной „бык“ – английский моряк с зашедшего в порт парохода.– Рад вас видеть! Встретимся в воскресенье на поле?» «Саша, я вас просто не узнала! Вы так изменились,– щебетала сахарная Ирочка Балабухина, встряхивая душистыми каштановыми кудрями,– настоящий столичный адвокат! Не забыли нас, грешных?»

Во-вторых, будущее виделось полированной шахматной доской, по которой бодро маршировала белая королевская рать успеха и всероссийской славы. Строчки знаменитого Семена Трецека в «Одесском листке» о том, что «первому футбольному беку широко известной в нашем городе команды Большого Фонтана, потрясшей одесситов своей игрой в матче с командой английского торгового парохода „Бирмингем“, Александру Красовскому был торжественно вручен диплом с отличием об окончании курса столичного университета», становились трубным гласом, возвещавшим наступление великого дня. И ДЕНЬ пришел. Заказать табличку, визитные карточки и бланки было просто и приятно. Первые посетители молодого присяжного встречались им с таким энтузиазмом, что даже не сожалели о потраченных деньгах. Столицу беспрерывно терзали болезненные припадки судебной истерии. Однако на долю молодых адвокатов доставались мелкие судороги вроде взыскания у мирового по просроченному исполнительному листу 25 рублей с мещанки Колбасовой или защиты в суде плотника Чугунова, затеявшего скандал в трактире. Страстный голос, одиноко взывавший из глубин темного самодержавия к общественности, обличавший несправедливость, бесправие и беззаконие, выходил из моды. Слишком много развелось голосистых. О политических защитах и говорить не приходилось. За стрельбой по губернаторам, бомбометанием и террором зорко следили светила адвокатуры. Маститая личность типа Маклакова или князя Урусова, утомленная гонорарами и собственной славой, трагическим бархатным баритоном повествовала суду о том, какое безобразие представляет собой Россия и как в ней тяжело жить простому человеку, часто прерывая свой рассказ из-за всхлипывания господ присяжных. А вот ему, Саше Красовскому, с трудом втискивавшему атлетические плечи в безукоризненную визитку, на слезы катастрофически не везло. Никто, хоть убей, за все дни начавшейся самостоятельной практики не желал рыдать из-за взыскания по просроченному векселю или из-за кражи медного самовара у караульного сторожа. Так прошел год. За ним другой. Затем третий. Цивилистика[1] приносила достаточно денег, и все же к концу третьего года Красовский возненавидел ее лютою ненавистью. Тихого крючкотвора, шелестящего страницами Гражданского уложения, из него бог не создал. Все познания ревностно изучавшейся криминалистики пропадали за ненадобностью. Гимнастические гири, футбольный мяч и велосипед со спущенными шинами пылились в чулане. Петербург не позволял себе подобных причуд, а Одесса осталась где-то по правому борту. Прямо по курсу маячил ресторан «Вена», мигал разноцветными огнями русский «Фоли-Бержер» да сияла стерильной белизной мраморная лестница окружного суда.

Степан принес утренние газеты и почту. Поворошив бумажную стопку, Красовский брезгливо перебрал пакеты с казенными печатями. Долг властно заявил о своем присутствии, но Красовский плюнул ему в морду и потянулся за «Новым временем». Из газеты выпал узкий белый конверт. Адрес был начертан твердым кособоким почерком. Красовский достал письмо, прочел и присвистнул. Ну и ну! Откуда-то, наверняка прямо с Луны, в Петербург свалился Ленька-Мореход, или, в переводе с одесского-гимназического на русский-казенный, Леонид Дезирелли. С ним Красовский бок о бок проучился семь незабываемых лет во 2-й Одесской гимназии.

Ленька, по отцу – итальянец, происходил из полусумасшедшей семьи табачных негоциантов, воображавших, будто они ведут свой род от генуэзских корсаров. Папаша Леньки проводил будние дни в тесной табачной лавке в Канатном переулке, но по воскресеньям, порядком хлебнув из плетеной бутыли, занимался составлением родословного древа. Ленька сызмальства был помешан на море, кораблях, сокровищах и пиратах. Красовский вспомнил шумные игрища берегового братства, где Дезирелли выступал в роли Черного Капитана. После гимназии Дезирелли поступил в Морские Николаевские юнкерские классы, однако по окончании ушел на торговый флот. По слухам, он исполнил свою заветную мечту. Последний раз Красовский встретил его в Одессе перед сдачей выпускных экзаменов четыре года назад. Дезирелли служил старшим помощником капитана на новеньком пароходе русско-французской компании «Меркурий». Он отпустил усы, и Красовский с трудом узнал в щеголеватом загорелом офицере прежнего кудрявого Леньку. Начав с кофейни Любмана, они расстались глубокой ночью на пороге пивной Брунса, утопив в черном мюнхенском пиве множество воспоминаний детства.

«Дорогой Саша!– писал Дезирелли.– Шестого октября я приехал в Петербург и остановился в гостинице Теодориди в Малом проезде. Рад буду тебя видеть. Мне крайне нужен твой совет и твоя помощь. Буду ждать в восемь вечера у Донона. Твой Леонид Дезирелли».

В тусклом сумраке забрезжил теплый домашний огонек. Красовский вздохнул: Дезирелли объявился очень кстати.

Окончив завтрак, Красовский отправился, точно на Голгофу, в чопорное здание Судебных установлений, где до обеда провозился с кляузным делом лесоторговца Перемыкина. Избавившись наконец от прилипчивого клиента, он заехал в цветочный магазин на Невском, выбрал фиалки и попросил отослать букет на Таврическую, 22, госпоже Остроумовой. Вернувшись домой, он потратил еще два часа на беседу с караулившим его господином Веревкиным – старым маразматиком, вознамерившимся отсудить часть дома страхового общества «Россия». Когда Степан закрыл за дряхлым кретином двери, Красовский почувствовал, что на сегодня Долг наконец получил свое сполна.

– Александр Георгиевич, обедать будете дома или в клубе?– осведомился Степан, появляясь на пороге кабинета.

– Дома!– отчаянно выкрикнул Красовский, заставив Степана недовольно поморщиться.

За обедом он сообщил, что вернется поздно, наверняка с товарищем. Степану велено было приготовить вторую постель на диване в кабинете и подать туда коньяк и холодную закуску.

– Если кто придет, гони к черту!

– Осмелюсь доложить, звонили в три часа, просили передать, что Ксения Александровна ждет вас, как обычно, в семь у себя.

Красовского перекосило, точно от зубной боли. Его лицо стало таким несчастным, что Степан пожалел о сказанном. «Молодой, силой бог не обидел. Вот и покоя не дают»,– посочувствовал он.

– Сегодня вторник!– простонал барин.– Я, слава богу, забыл об этом. Если она снова будет звонить, скажи, что я не приходил домой и когда буду, неизвестно.

В половине восьмого Красовский вышел из дома и на извозчике поехал к Донону. Войдя в высокий красный зал ресторана, он огляделся. Народу было мало. Подозвав метра, Красовский осведомился о господине Дезирелли. Однако, к его удивлению, Ленька в ресторане еще не появлялся. Посмотрев на часы, Красовский отметил, что прибыл на встречу с королевской точностью. Сев за двухместный столик, осененный разлапистой малахитовой пальмой, он заказал белого вина и стал ждать. Прошло два часа, но Мореход так и не пришел. Красовский разозлился на мерзавца, выкидывающего такие штучки. «Небось закатился в кафешантан да и забыл про все на свете»,– яростно думал он, вспоминая фатоватые Ленькины усики. Просидев у Донона до одиннадцати, он выпил в полном одиночестве бутылку вина. К изумлению Степана, барин вернулся домой рано и сразу же лег спать. На следующий день, переворошив утреннюю почту, Красовский не нашел никаких вестей от Дезирелли. Он занялся составлением постылой кассационной жалобы, однако мысли его почему-то вертелись вокруг загулявшего прохвоста. Дезирелли в прежние годы берегового братства слыл человеком слова. К тому же в письме он просил помощи и совета, что было ему крайне несвойственно. Ленька охотнее сам играл роль советчика и покровителя. Отложив наконец бумаги, Красовский оделся и поехал в гостиницу Теодориди.

Гостиница помещалась в недавно построенном трехэтажном доме с великолепными витражами. Открыв зеркальные двери, Красовский попал в уютный вестибюль, обставленный немецкой мебелью. Гостиница Теодориди была новой и весьма респектабельной. Здесь любили останавливаться южные помещики и офицеры, приезжавшие в столицу провести отпуск. За стойкой красного дерева дежурил набриолиненный портье. Красовский осведомился, в каком номере остановился господин Дезирелли.

– В сорок шестом. Второй этаж, направо по коридору,– сообщил портье, сверившись с толстой книгой.– Видимо, господин Дезирелли дома, так как ключ от номера мне не сдан,– добавил он, вежливо улыбаясь.

Красовский поднялся на второй этаж и свернул направо по коридору, устланному пушистым ковром. Разглядев серебряные цифры 46 на одной из дубовых дверей, он громко постучал. Никто не ответил. Дернув дверь, он убедился, что она заперта. Обернувшись, он увидел шедшего с подносом коридорного.

– Скажи, любезный, барин из сорок шестого номера уже ушел?

Коридорный, ясноглазый парень маленького роста, подошел к двери.

– Нет-с. Не уходили вроде. Вчера днем велели мне вычистить туфли. Сказали, чтоб к шести были готовы. Я подходил, стучал, да они, видно, задремали, дверь мне не открыли. И горничная утром говорила, что сорок шестой не убирала, потому как жилец спит.

– Да, но я стучу, а он не открывает,– сказал Красовский. Он снова громко постучал в номер, крикнув: – Леонид, это я, Красовский! Ответь, пожалуйста!

Внутри было тихо.

– Может, и ушли! Только ключа не оставили. Опять же туфли их! Коли б ушли, я приметил бы. Он видный, высокий, загорелый. В глаза бросается среди нашей питерской публики. Дома, должно быть!– Коридорный застучал в дверь.– Ваше благородие, извольте открыть! К вам пришли!

Но Дезирелли молчал. Что-то кольнуло Красовского в сердце.

– Скажи, братец, а запасной ключ у тебя от номера есть?

Коридорный пристально посмотрел на Красовского и пошел за ключом. Через минуту он вернулся вместе с портье. Тот достал запасную связку ключей. Вставив нужный ключ в замок, он дважды повернул его и открыл дверь. То, что они увидели, Красовский запомнил на всю жизнь.

Номер был большим. Напротив двери во всю стену располагалось венецианское окно. Рядом стояли два низких плюшевых кресла и широкая кровать, прикрытая до половины шелковым покрывалом. Возле нее на ковре пестрого узора лежал Ленька-Мореход, одетый в черные брюки и белую истерзанную, залитую кровью рубашку. Большая лужа крови впиталась в ковер рядом с телом. Кровь забрызгала покрывало и часть стены, оклеенной розовыми обоями. Коридорный с криком бросился вниз звонить в полицию. Красовский, не переступая порога комнаты, удержал ринувшегося вперед портье:

– Здесь лучше ничего не трогать.

Спустя некоторое время в гостиницу приехал частный пристав вместе с двумя чинами сыскной полиции. Приложив руку к лаковому козырьку новой фуражки, он осведомился, кто обнаружил тело. Узнав, что Красовский по образованию юрист, присяжный окружного суда и друг убитого, он разрешил ему присутствовать при осмотре. Красовский вошел в номер вместе с полицией. Дезирелли лежал на спине, сжимая в руках полустянутое с кровати покрывало.

Лицо его изменилось почти до неузнаваемости, посинело, широко раскрытые глаза вылезли из орбит. На шее виднелись темные пятна и глубокие царапины, точнее раны с рваными краями. Множество таких же ран, напоминавших кровавые борозды, было и на теле, особенно на груди и боках. Шелковая рубашка превратилась в окровавленные лохмотья. Приехавший врач осторожно перевернул тело на бок и осмотрел. Затем извлек из карманов брюк Дезирелли пачку бумаг и передал ее приставу. Тот бегло просмотрел их: два оплаченных счета гостиницы, корешок билета на поезд до Петербурга и бумажку, где кособоким почерком были написаны адрес и фамилия Красовского.

– Господин Красовский, можно вас на минуту?– позвал он.– Скажите, когда вы видели господина Дезирелли в последний раз?

– Четыре года назад в Одессе, господин пристав.

– Вы давно знакомы с ним?

– Мы вместе учились в гимназии, но затем редко встречались. Только когда бывали в Одессе наездами.

– А чем занимался господин Дезирелли?

– Он служил старшим помощником на пароходе «Меркурий» русско-французской компании, насколько я знаю. Однако эти сведения четырехлетней давности.

– А в Петербурге вы с ним не встречались?– спросил пристав, разглядывая бумагу с адресом Красовского.

– Никогда. Вчера я с утренней почтой получил его письмо. Вот оно.– Красовский передал конверт приставу. Прочтя, тот вернул его адресату.–  В восемь я пришел к Донону,– продолжал Красовский,– но Леонида не встретил. Я прождал его до одиннадцати, затем вернулся домой. Сегодня утром решил приехать сюда, и вот…– Он замолчал и махнул рукой. Пристав с интересом оглядел статную фигуру молодого, одетого на английский манер адвоката, больше похожего на военного или спортсмена.

– Вас что-то тревожило и вы поехали в гостиницу, не так ли?

– Не могу сказать точно,– пожал плечами Красовский.– Леонид просил о встрече и помощи. Думаю, у него были на то серьезные основания.

Врач позвал пристава к телу. Вдвоем они продолжали осмотр, тихо переговариваясь.

– Когда, по-вашему, наступила смерть?– спросил врача один из полицейских.

– Точно сказать пока нельзя. Думаю, между пятью и девятью вечера.

– Какова причина смерти?

– Удушение. Это видно сразу. Хотя эти раны не дают мне покоя. Ума не приложу, чем они могли быть нанесены!

– Действительно,– подтвердил второй полицейский, занимавшийся осмотром комнаты.– Никаких острых предметов в номере нет.

– Такие раны нельзя причинить ни ножом, ни бритвой. Видите, какие рваные края? Тело словно рвали, выдирая куски кожи. Он потерял много крови.

– Но при таких ранениях Леонид должен был кричать!– не выдержал Красовский.– Это ж адская боль!

– Думаю, да. Хотя если его одновременно душили, то кричать он не мог, бедняга!