«Архив живых. Книга 1. Сеть душ. Город без теней»

2026 г.

ПОЯВЛЕНИЕ СБОЯ

Я появилась без звука.

Не было ни вспышки, ни удара, ни боли. В один миг меня не существовало, в следующий я уже стояла посреди зала, и гладкий серый пол упруго отдавал мне в ступни, как будто всегда знал мой вес.

Зал был идеален.

Он не пытался понравиться. Прямые линии, мягкий рассеянный свет без источника, ровный воздух, который не пах ничем. Люди двигались по заданным траекториям: в одинаково спокойной одежде, с одинаково невозмутимыми лицами. Кто‑то заполнял формы на прозрачных панелях, кто‑то ждал своей очереди, глядя в никуда. В их движениях было что‑то очень точное, как в формулах: минимум лишних жестов, минимум случайностей.

Я была случайностью.

Это почувствовали раньше, чем успели понять.

В гладкую поверхность зала будто уронили камень. Волна прошла по воздуху: кто‑то замедлил шаг, чьё‑то дыхание на долю секунды сбилось с общего ритма. Над моей головой едва слышно щёлкнули камеры, линзы сдвинулись, сфокусировались. Где‑то за стеной, на том уровне, которого я не видела, загорелись иконки уведомлений.

Я стояла в самом центре пересечения линий на полу. Они сходились под моими ногами, как будто давно были начерчены ради этого момента.

Я знала, что так быть не должно.

Это знание не опиралось ни на одну картинку, ни на одно слово из прошлого. Прошлого вообще не было – только это голое ощущение, как холодная спица в груди: ошибка. Сбой. Не по протоколу.

– Гражданка?

Голос прозвучал не изнутри, а снаружи, и я с удивлением поняла, что до этого слышала только шум зала и собственное молчание. Я повернула голову.

Мужчина стоял в паре шагов от меня. Ничего примечательного: тот же серо‑синий оттенок одежды, та же аккуратная стрижка, знак куратора на рукаве. Но в его лице было что‑то, чего не было в других: лёгкая, почти неуловимая складка у глаз, как след от старой усталости.

– Вы… только что вошли? – спросил он.

Это был странный вопрос. Я огляделась. Между рядами прозрачных стоек зиял коридор, который вёл к входу, – двери там были закрыты. Я не помнила, как проходила через них. Я не помнила, чтобы вообще делала шаг.

– Я… – сказала я и услышала свой голос впервые. Слова будто собирались по дороге от горла к губам. – Я здесь.

Он внимательно посмотрел на меня, словно это объясняло всё. На мгновение его взгляд скользнул в сторону, туда, где в воздухе висел полупрозрачный интерфейс. Я тоже увидела его: линии текста, значки, меняющиеся цифры. В одной из строк мигал пустой маркер.

По идее, там должно было быть что‑то: имя, номер, статус. Там не было ничего.

– Идентификатор? – мягко уточнил он. – Назовите, пожалуйста.

Я прислушалась к себе, как будто идентификатор мог лежать где‑то под рёбрами, между вдохом и выдохом. Ничего. Пустота, но не та, что бывает у тех, кто забыл. Это была пустота до. Как незаполненная строка.

– У меня… нет, – сказала я. – Или я его не помню.

Слово «или» прозвучало лишним. Он слегка приподнял бровь.

В его интерфейсе что‑то изменилось. Строки побежали быстрее, символы менялись, но всякий раз, когда курсор доходил до поля, где должен быть мой идентификатор, оно оставалось чистым, как если бы система не замечала самой необходимости его заполнить.

Я видела это боковым зрением и одновременно понимала это каким‑то иным способом, более глубинным, как если бы этот пустой прямоугольник существовал не только на панели, но и внутри меня.

– Возможно, регистрация не подтянулась, – произнёс он тем же спокойным тоном. – Такое иногда случается. Пройдёмте, гражданка.

Он протянул руку – не для касания, а скорее как указатель. Я посмотрела на его ладонь, на линию запястья, на тонкий браслет с чёрным окошком экрана. Экран был тёмным. Я почему‑то ожидала увидеть на нём что‑то, связанное со мной, – и не увидела.

Я сделала шаг.

Это было новое ощущение. Как будто тело впервые вспомнило, что у него есть мышцы, кости, связки. Пол принял мой вес, не скрипнув, не дрогнув. Воздух сдвинулся, обтекая меня, и на какое‑то мгновение я почувствовала, как он отличается от того, каким был в момент, когда меня ещё не было. Тонкая разница, неуловимая для тех, кто здесь давно.

– Где я? – спросила я.

– Транзитный центр, – ответил он. – Зона первичной регистрации. Город Сети. Этаж ноль.

Слово «Сети» отдавалось внутри глухо, без ассоциаций. «Этаж ноль» звучал честнее: устойчивое, плоское дно, с которого всё начинается. Или продолжается.

Мы прошли мимо людей, которые делали вид, что ничего не заметили. Их взгляды скользили мимо меня, как вода по стеклу, и я не была уверена, видят ли они меня вообще или считают артефактом, который обработает система. Где‑то над головой мягко гудели каналы связи. В этом гуле я на долю секунды уловила нестройный шёпот, но он тут же растворился в общем шуме.

Я повернула голову, но источник звука найти не смогла.

– Вам… плохо? – спросил куратор. Он был ближе, чем прежде, и теперь я могла разглядеть его глаза. В них не было холода, который я успела заметить в глазах других. Там было что‑то ещё – осторожность, может быть.

– Я слышала… – начала я и замолчала. – Нет. Всё в порядке.

Лгать оказалось легко. Возможно, потому, что говорить правду было не о чем: у меня не было того «до», с чем можно было сравнивать.

Мы остановились у одной из стоек. Прозрачная панель вспыхнула мягким светом, реагируя на его браслет. На поверхности появился контур человеческой фигуры и рядом – цепочка пустых полей.

ФИО

ИДЕНТИФИКАТОР

СТАТУС

СЕКТОР ПРОЖИВАНИЯ

Пальцы куратора скользнули по воздуху. В некоторые поля автоматически подставились данные: пол, приблизительный возраст, физическое состояние. Напротив других по‑прежнему оставалось пусто.

– Как вас зовут? – он произнёс вопрос так, будто был уверен, что ответ у меня есть, просто лежит слишком глубоко.

Я попыталась найти в себе имя, как ищут забытое слово на кончике языка. Было ощущение вкуса, звука, дыхания – и пустая пауза.

– Я… не знаю, – сказала я. – У меня нет имени.

Он чуть замедлил движение рукой. Экран будто дёрнулся, но тут же вернулся в норму. В верхнем углу замигал маленький знак: НАРУШЕНИЕ ШАБЛОНА. Куратор моргнул, и знак исчез.

– Бывает, – тихо ответил он. – В редких случаях. Мы подберём вам подходящее.

Его голос был слишком спокоен для того, что происходило. Я почувствовала это и вдруг отчётливо поняла: не только я здесь не до конца понимаю, что происходит. Система тоже. Просто она умела не показывать этого.

– Сканирование, – сказал он. – Это займёт несколько секунд.

Из стойки выдвинулась тонкая рамка, охватив меня с головы до ног. В воздухе повис еле заметный озонный запах. Свет прошёл по моей коже, по волосам, по глазам – и на миг мир провалился.

В этот миг я увидела тьму.

Не ту, что бывает, когда закрываешь глаза, а другую, более густую, многослойную. В ней были точечки света – далёкие, как звёзды, и каждая из них отзывалась во мне странным теплом. Они были не просто где‑то там. Они были «моими», хотя я не знала, почему.

Потом свет вернулся. Рамка щёлкнула и плавно ушла в стойку. На панели вспыхнули новые строки, заполняясь сами собой.

ФИЗИЧЕСКИЙ ПРОФИЛЬ: НОРМА

КОГНИТИВНЫЙ ПРОФИЛЬ: НЕПОЛНЫЙ

ИСТОРИЯ НАБЛЮДЕНИЙ: ОТСУТСТВУЕТ

ИДЕНТИФИКАТОР: ОШИБКА ПРИ ВЫДАЧЕ

Слово «ОШИБКА» мигало, меняя оттенки.

Я посмотрела на куратора. Он внимательно смотрел на экран, но пальцы его рук были напряжены. Он чувствовал, что что‑то не сходится, даже если его учили относиться к подобным надписям как к временным сбоям.

– Такое… тоже бывает? – спросила я.

Я всё ещё не знала, откуда у меня хватает слов. Они сами подстраивались под разговор, как если бы когда‑то я уже говорила на этом языке.

Он медленно вдохнул.

– Бывает всё, что допускает протокол, – ответил он. Это звучало как заученная фраза. – Система исправит.

Он сделал незаметный жест запястьем. Где‑то в глубине Сети послание ушло по каналам. Я почти слышала, как оно растворяется в общем потоке, но оставляет за собой тонкий след.

– До исправления, – произнёс он чуть мягче, чем нужно, – вы будете числиться как временная аномалия. Временная аномалия тоже имеет право на регистрацию, жильё и базовые гарантии, гражданка.

Слово «гражданка» прозвучало странно рядом со словом «аномалия».

– Значит… я здесь останусь? – спросила я.

Я не знала, откуда во мне взялась эта лёгкая тревога в голосе. Уходить мне было некуда, но мысль о том, что можно было бы не оставаться, почему‑то тоже существовала.

– Да, – сказал он. – По крайней мере, пока Сеть не скажет иначе.

Я кивнула, хотя это ничего не проясняло.

Где‑то вдалеке, за стенами, город жил по своим правильным траекториям. Люди входили и выходили, заполняли формы, двигались по коридорам. Я знала об этом так же уверенно, как знала, что раньше уже стояла в похожем зале, на похожем полу, под похожим светом.

Я просто не помнила, чем это тогда кончилось.

Во мне шевельнулась чужая фраза – обрывок шёпота, который я недавно слышала в общем гуле:

«Не давай им стирать».

Я не знала, кому она принадлежала и к кому была обращена. Но, впервые с того момента, как я появилась, мне стало по‑настоящему страшно.

– Как вас зовут? – повторил куратор, чуть тише, будто между нами теперь было что‑то общее.

Я посмотрела на пустую строку напротив поля «ФИО» и поняла, что если он сейчас впишет туда любое слово, оно станет частью меня. Что система примет его, город примет его, и с этого момента я буду этой записью.

В груди что‑то вздрогнуло – слабый, но упрямый протест.

– Давайте пока без имени, – сказала я. – Если это… допускает протокол.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. В этот момент я впервые увидела в его глазах не только усталость, но и интерес.

– Временная аномалия без имени, – медленно повторил он. – Хорошо. Посмотрим, как Сеть отнесётся к этому.

Он подтвердил ввод данных, и система, подумав, приняла. Пустое поле осталось пустым, но панель сменила цвет с предупреждающего на нейтральный.

Где‑то в глубине города, в одном из бесчисленных хранилищ, появилась новая запись: строка без имени, с мигающей пометкой «аномалия». Я не видела её, но знала об этом так же чётко, как знала, что это – не первый раз.

Мне просто ещё не разрешили вспомнить предыдущие.

ДУША ХОЛОДА

Я всегда помнил холод.

Не как отсутствие тепла, а как порядок. Холод был прямой линией в коридоре, ровным светом без бликов, воздухом без запахов. Холод не кусал и не причинял боли. Он просто отнимал всё лишнее.

Я не помню, был ли момент, когда мне было по‑другому.

В карточке напротив моего идентификатора значилось: «стабильный». Это слово я видел чаще своего отражения. Оно мигало в отчётах, стояло в конце строк, всплывало на панелях куратора, когда он просматривал мой день. Стабильный сон. Стабильная производительность. Стабильный эмоциональный фон.

Стабильная пустота.

У меня было имя, но оно давно перестало иметь значение. Система обращалась ко мне по номеру, люди – по функции. Имя было чем‑то мягким, ненужным, ещё одним звуком, который ничего не меняет.

Номер был прямой. Функция была прямой. Холод был прямой.

Я любил коридоры ранним утром, когда смены ещё не столкнулись в дверных проёмах, и камеры скользили по пустым стенам, не находя ни одной лишней фигуры. Тогда я мог идти по центру, в такт своим шагам, и знать, что всё на своих местах.

Слева – двери с серыми маркерами, справа – те же самые двери. Никаких вывесок. Никаких попыток выделиться. Люди выходили из них позже, по расписанию, и растворялись в общем потоке.

Я был одним из них.

Иногда, когда кто‑то в очереди начинал говорить громче регламентированного уровня, внутри у меня что‑то сжималось. Не страх – неприязнь. Как к шероховатости на идеально отполированной поверхности. Мне хотелось, чтобы всё снова стало гладким.

Система хотела того же. В этом мы с ней совпадали.

Мой куратор считал меня удобным. Он так и сказал однажды, когда подумал, что я не слышу:

– Этот – удобный. С ним никогда нет проблем.

Я услышал и почувствовал слабое удовлетворение. Быть удобным означало быть верным линии. Быть тем, кого не нужно поправлять. Тем, кому доверяют без лишних проверок.

Доверие здесь измерялось не теплом, а предсказуемостью.

У меня была работа. Я приходил в зал, садился за свой терминал, надевал нейрошину на висок. Потоки данных стекались в меня и через меня, омывали, как бесцветная вода. Я сортировал их, выискивая отклонения от нормы. Чуть более частый пульс, чем должен быть в данный временной промежуток. Чуть более резкий жест. Слова, которые выходили за пределы рекомендованного словаря.

Аномалии.

Когда я находил такое, я ставил метку и отправлял фрагмент дальше, в отделы, которых никогда не видел. Где‑то там другие люди – или не люди – принимали решения, какие меры предпринять. Мне этого знать было не нужно. Моя функция заканчивалась на метке.

Это было честно. Граница ответственности чёткая, как линия на полу.

Иногда мне снилось, что я сам – такой фрагмент. Короткая запись, вырванная из контекста, отмеченная жёлтым и отправленная выше. В этих снах я не боялся. Я просто наблюдал за собой со стороны и думал, хватает ли контекста, чтобы меня правильно оценили.

Просыпаясь, я не пытался запомнить сон. Зачем? Сны – это не то, что входит в отчёт.

Однажды утром, когда я возвращался по любимому пустому коридору после ночной смены, воздух изменился.

Не температура – оттенок.

Холод, к которому я привык, был ровным. Теперь в нём появилась едва уловимая примесь, как будто в идеально фильтрованную воду добавили одну крошечную пылинку. Ничего не изменилось внешне: те же стены, тот же свет, тот же мягкий шум каналов за потолком. Но я остановился.

Камера над дверью повернулась ко мне чуть быстрее, чем обычно. Линза дрогнула, вернулась в исходное положение. В конце коридора замигал значок – уведомление для персонала, не для меня.

Я не спросил, что произошло. Это не входило в мои задачи. Но весь этот день, сидя за терминалом, я ловил ту же самую примесь в потоках.

Словно в огромную ровную карту данных кто‑то осторожно вписал новую точку.

Сначала она была почти невидимой. Общие показатели города оставались в пределах нормы. Ритмы дыхания, шагов, сердец складывались в привычную кривую. Но там, внизу, что‑то сдвинулось.

К вечеру я получил на обработку новый пакет: «Транзитный центр. Зона первичной регистрации. Этаж ноль».

Я никогда не был на нулевом этаже. Мне не нужно было туда. Но изображения пришли почти живые: трёхмерная проекция зала, маршруты людей, траектории камер.

И пустая точка посередине.

Не «пустая» – неизвестная.

Система рисовала на плане пересечение линий пола. В этом месте линии сходились, как в узле. Поверх узла проступил силуэт человеческого тела. Я мог поворачивать модель, смотреть под разными углами, приближать. Тело было, данные – нет.

ИДЕНТИФИКАТОР: ОТСУТСТВУЕТ.

ИСТОРИЯ НАБЛЮДЕНИЙ: ОТСУТСТВУЕТ.

ПРОФИЛЬ: ФИЗИЧЕСКИЙ – НОРМА / КОГНИТИВНЫЙ – НЕПОЛНЫЙ.

Слово «НЕПОЛНЫЙ» не вызывало у меня никаких ассоциаций. Всё, что я привык видеть, делилось на «норму» и «отклонение». Здесь было что‑то третье.

Я отметил пакет стандартной меткой «нетипичная регистрация» и хотел уже отправить дальше, но взгляд зацепился за временную шкалу.

Момент появления силуэта в зале не совпадал ни с открытием дверей, ни с движением по лифтам, ни с каким‑либо зарегистрированным входом из внешних зон.

До – ничего.

После – человек, стоящий в центре.

Промежуток между «до» и «после» занимал ровно одну беззвукную секунду. В эту секунду все камеры, смотрящие на зал, показали чёрный кадр.

Я открыл его.

Чёрный кадр был действительно чёрным. Не просто отсутствием информации, а заполненностью нулём. Как если бы кто‑то не забыл записать, а очень аккуратно стёр только этот фрагмент.

Я почувствовал холод сильнее, чем обычно.

Это было неприятно. Холод должен был быть ровным, без скачков. Сейчас он стал острее, как разница между двумя почти одинаковыми оттенками. Я отметил внутри себя это ощущение как ещё одну аномалию, но не стал нигде его фиксировать.

Система не требовала от нас отчёта о чувствах. Ей нужны были только данные.

Я вернулся к пакету. Человек стоял в зале, вокруг него город жил своей жизнью. Траектории других жителей изгибались так, чтобы не сталкиваться с ним, будто они видели его, но не уделяли лишнего внимания. Камеры следили, протокол запускал стандартные процедуры.

Новый ID не выдавался.

Я мог бы увеличить масштаб, чтобы рассмотреть лицо. Система позволяла. Но это не входило в перечень операций, обозначенных в задании. В файле не было пункта «визуальный анализ эмоционального состояния». Только «подтвердить наличие/отсутствие структурных отклонений».

Я подтвердил, что структурных отклонений нет. Физические параметры в норме. Психические – отнесены к разделу, который вёл не я.

Перед отправкой сгенерировался короткий автоматический комментарий:

«ВРЕМЕННАЯ АНОМАЛИЯ. ТИП: РЕГИСТРАЦИОННЫЙ СБОЙ. РЕКОМЕНДАЦИЯ: НАБЛЮДЕНИЕ БЕЗ ВМЕШАТЕЛЬСТВА».

Слово «без» мне понравилось.

Без вмешательства значило: порядок сохранён. Аномалию заметили, вписали в систему, определили рамки, и теперь она будет находиться под наблюдением, пока не перестанет отличаться от остальных.

Холод внутри чуть выровнялся.

Я отправил пакет дальше и закрыл сессию. Нейрошина на виске коротко щёлкнула, размыкаясь, и мир сузился до привычного диапазона: до коридоров, света, ровного воздуха. Я снял интерфейс, положил его на стол и на пару секунд позволил себе сидеть, глядя в пустую стену.

Где‑то на нулевом этаже ходил человек, которого система ещё не успела назвать.

Это меня не касалось.

На следующий день в потоке данных стали появляться её показатели. Пока без имени, только номер временной аномалии. Пульс – в пределах нормы, сон – фрагментированный, но не критично, речевая активность – чуть ниже средней. Всё укладывалось в допуски.

Иногда я задерживал взгляд на этой строке чуть дольше, чем нужно.

Куратор этого не замечал. Или делал вид. Он привык, что я работаю чисто, без лишних интересов. Я тоже привык к этому. Интерес – это всегда лишний шум.

А я любил тишину. В тишине холод чувствовался лучше.

В одну из ночей мне приснилось, что я стою в зале, похожем на тот, что на нулевом этаже. Пол под ногами пересечён линиями, сходящимися в центре. Я выхожу на узел – и понимаю, что пустое место занято. Там стоит кто‑то ещё, и от него веет не теплом, а другим, непривычным холодом.

Он не похож на мой.

Я подхожу ближе и вижу, что у того, кто стоит в центре, нет лица. Вместо лица – гладкая поверхность, в которой отражаюсь я сам. Я тянусь пальцами к этому отражению, и в тот момент, когда почти касаюсь, над головой вспыхивает предупреждающий знак:

«НЕ ПРИКАСАТЬСЯ К АНОМАЛИЯМ БЕЗ УКАЗАНИЯ СЕТИ».

Я просыпаюсь.

Комната тёмная, свет приглушён до ночного режима. Воздух холодный, ровный. Сердце бьётся чуть быстрее, чем положено по нормативам сна. Я делаю несколько медленных вдохов, выравнивая ритм. Монитор над кроватью мигает, фиксируя показатели. Через пару секунд кривая возвращается в допустимый коридор.

Система не задаёт вопросов.

Я тоже.

Утром я снова иду по коридору. Холод возвращается на своё привычное место, как аккуратно поставленный предмет. Люди входят и выходят по расписанию. Камеры следят.

В потоке данных, который ждёт меня на терминале, уже лежит новый список меток.

Среди них – временная аномалия с нулевого этажа.

Я открываю её почти машинально. Показатели по‑прежнему в норме. Есть запись о контактах с куратором, о назначении статуса, о предоставлении жилья. Внизу, мелким шрифтом, – пометка:

«ОТКАЗ ОТ ИМЕНИ. СОГЛАСОВАНО СЕТЬЮ».

Я смотрю на эту строку и не сразу понимаю, что именно в ней мне не нравится.

Отказ – это отклонение. Но если отклонение согласовано Сетью, значит, оно включено в порядок. Как дополнительная ветвь протокола, о которой я просто раньше не знал.

Это нормально.

Я повторяю это про себя, пока внутренний холод не возвращается в привычное русло.

Город продолжает жить. Я продолжаю отмечать аномалии. Временная аномалия без имени продолжает появляться в списках, и каждый раз, когда я вижу её строку, я отмечаю, как мало она отличается от всех остальных.

Пульс. Сон. Речь. Движение.

Всё в допустимых пределах.

Иногда, очень редко, когда я иду утром по коридору и ловлю лёгкую примесь в воздухе, я думаю о том, что было бы, если бы однажды система попросила меня не просто наблюдать за такой аномалией, а вмешаться.

Указать, где она должна быть.

Исправить линию.

Я знаю, что сделаю.

Я всегда выбираю холод.

РЕГИСТРАЦИЯ НЕСУЩЕСТВУЮЩЕГО

Меня внесли в систему, как вносят ошибку в отчёт: аккуратно, с пометкой и надеждой, что позже кто‑нибудь разберётся.

Мы с куратором вышли из зала первичной регистрации в более узкий коридор. Там было тише. Свет стал ниже, мягче, как если бы вместе с уровнем этажа снижался и уровень внимания. Над дверями не было табличек, только маленькие точки индикаторов. Некоторые горели зелёным, некоторые – жёлтым. Красных не было.

– Сюда, – сказал он.

Дверь отъехала в сторону бесшумно. Я уже начинала понимать, что в этом городе всё устроено так, чтобы ничто не нарушало общего ритма. Никаких резких звуков, никаких внезапных вспышек. Даже страх, если ему позволяли существовать, должен был вписываться в протокол.

Внутри был небольшой кабинет: стол, две прозрачные панели, пара стульев. На одной из стен – условная схема города, разделённая на сектора, как тело на органы. Серые клетки с редкими яркими точками.

Он жестом предложил мне стул напротив.

– Формально, – начал куратор, когда дверь закрылась, – вы уже гражданка. У вас есть статус временной аномалии, базовые гарантии и право на размещение.

Слова «формально» и «уже» прозвучали так, будто он сам не до конца в это верил.

– Неформально? – спросила я.

Он улыбнулся краем губ, но улыбка быстро исчезла.

– Неформально Сеть пока решает, что с вами делать.

На панели между нами вспыхнуло новое окно. Я увидела себя в виде короткого списка:

ИДЕНТИФИКАТОР: ВРЕМЕННЫЙ/НЕПРИСВОЕН

СТАТУС: АНОМАЛИЯ Н‑0

УРОВЕНЬ ДОСТУПА: НИЗКИЙ

СЕКТОР ПРОЖИВАНИЯ: НЕ ОПРЕДЕЛЁН

Чуть ниже мелькали служебные пометки: «РИСК: ОЦЕНИВАЕТСЯ», «РЕКОМЕНДАЦИЯ: НАБЛЮДЕНИЕ».

– Н‑ноль, – прочитала я. – Это… номер?

– Временная метка, – ответил он. – Не воспринимайте это как имя.

Цифра висела рядом со мной, как бирка на чемодане, который ещё не решили куда отправить.

Пока он подтверждал поля, я смотрела на схему города на стене. Серые сектора: ЖИЛОЙ, ПРОИЗВОДСТВЕННЫЙ, АДМИНИСТРАТИВНЫЙ, СЛУЖЕБНЫЙ, ПЕРЕХВАТЫ И АНАЛИТИКА. В центре – безымянный круг. От него во все стороны расходились тонкие линии, как нервы от узла.

– Это что? – спросила я, кивая на круг.

– Ядро, – сказал он, не поднимая головы. – Этого уровня вам знать достаточно.

Слово «ядро» отозвалось где‑то под рёбрами. Тяжело.

На панели рядом с полем «РИСК» на секунду вспыхнуло: «НЕИЗВЕСТЕН», затем сменилось на «В ПРОЦЕССЕ». В комментариях косо мелькнуло: «ПРОВЕРИТЬ СОВПАДЕНИЯ» – и тут же исчезло.

– Вы это видели? – спросила я.