Единственная, кого не выбрали

Глава 11

Бархат
Настоящее время.

Это создание напротив меня такое напуганное. Оно сидит, закутанное в плащ, стараясь занять как можно меньше места, будто хочет раствориться в обивке кареты. Не смотрит на меня. Дышит так тихо, что я периодически ловлю себя на мысли, проверяя жива ли ещё. Эта безмолвная, всепоглощающая робость… меня это начинает раздражать. И в то же время забавлять. Как будто я везу с собой испуганного лесного зверька, который замер, почуяв запах хищника.

Мои мысли возвращаются к главному. Элеонор. Моя бестолковая, влюбленная в кого-то невеста. Как только мы её вернём, я лично найду того, кто осмелился её похитить или, что более вероятно, с кем она сбежала по своей глупой воле. И убью его. Медленно. Изобретательно. Использую для этого воду, не для быстрой казни, а для долгой мучительной пытки. Пусть почувствует, что значит перечить воле короны.

А саму Элеонор… да, её придется наказать. Жестко. Не физически, разумеется, шрамы на будущей королеве неуместны. Но есть другие способы сломать дух. Изоляция. Унижение. Постепенное стирание всего, что было ей дорого. Она научится послушанию. Она должна.

Грегори, мой верный каменный истукан, уже выследил направление. Королевство Зимы. Логично. Далеко, холодно, непопулярно у наших шпионов. Добираться три дня. День на поиски. Три дня обратно. Идеально вписывается в наш мифический романтический побег. Как раз успею к свадьбе. Пусть все думают, что мы так влюблены, что не смогли дождаться церемонии. Глупо, но романтично. Народ это съест.

А пока… пока у меня на руках эта замена. Эллис. Мы делаем короткий привал. Карета остановилась на окраине небольшой рощицы. Она сидит, не шелохнувшись, ждет приказа выйти, как солдат на посту. Я смотрю на её бледный профиль, на губы, плотно сжатые от напряжения.

Зачем я вообще везу её с собой дальше? Ведь обратно я вернусь с настоящей Элеонор. Эта простушка станет не нужна. Поначалу план был прост и жесток: использовать, а затем избавиться где-нибудь в глуши. Выкинуть из кареты, как ненужный балласт. Но когда я увидел эту маленькую, грязную фигурку с тряпкой в руках, с глазами, полными такого первобытного ужаса, что даже мне стало неловко… Я передумал. Нет, не совесть. У меня её нет. Простой практический расчет. Убийство невинной, пусть и совершенно никчемной, служанки на ровном месте не достойно будущего короля. Это оставляет следы. Эмоциональные, если не физические. А потом Грегори принес досье, оказывается, у этой замухрышки есть досье, пусть и в два слова: «Эллис, поломойка, сестра Лора, общая каморка, Флоренс», я узнал, что у неё есть сестра.

Она не виновата, что попала под горячую руку в момент, когда Грегори объявил о пропаже. Она была просто удобным прикрытием под ногами. Но её испуганные глаза, полные бездонного, немого ужаса, почему-то напомнили мне… Элеонор. Только у этой не было и намека на сопротивление. Только чистая, беспомощная покорность судьбе. Это было… интересно. Как чистый лист. На котором можно написать что угодно.

Я и понятия не имел, что во дворце, под боком, живет такая архаика. Госпожа Флоренс, конечно, молодец. Держит свой цех в такой чистоте и невидимости, что даже я, принц, не подозревал о существовании этого полуподвального уровня рабства. Отец, я уверен, в курсе и одобряет. Эффективно. Дешево. Никаких лишних глаз. Но когда я стану королем такого не будет.

Ладно. Решение созрело. Когда вернемся, я представлю Эллис как личную служанку Элеонор, нанятую во время нашего путешествия. Мол, невесте приглянулась скромная девушка. Это объяснит её появление. А сама Эллис получит свою награду, переход из поломоек в горничные. Для неё это будет как прыжок в рай. Она должна быть благодарна. И молчалива.

— Эй, выходи, — говорю я, открывая дверцу. Холодный воздух врывается внутрь. — Нужно размяться. Засидишься, затекают ноги.

Она послушно выползает, спотыкаясь о подол платья. Первый снег, хрупкий и нежный, уже запорошил дорогу и поля вокруг. Он хрустит под её непривычными туфлями. Она стоит, озираясь, как будто впервые видит мир. Возможно, так оно и есть.

Я подзываю носильщика. Рыжеволосый долговязый юноша, которого Грегори приставил для чёрной работы. У него припасы. Он подбегает, стараясь не выглядеть слишком растерянным, и протягивает мне небольшую плетеную корзинку: хлеб, сыр, пара яблок, кожаный бурдюк с вином.

И тут происходит неожиданное.

— Лука! — Вырывается у Эллис тихий, но отчетливый возглас. В её голосе неподдельное изумление и… радость?

Носильщик смотрит на неё. Его угрюмое лицо меняется. На нем появляется темлая, узнающая улыбка. Лука, — мысленно ставлю я галочку. Имя. Связь.

— Маленькая Эллис? Это… ты? — Бормочет он, бросая на меня испуганный взгляд.

Она тут же понимает, что совершила ошибку. Её рука тянется ко рту, глаза расширяются от ужаса. Она замирает, готовая провалиться сквозь землю.

Вот отлично. Не хватало мне здесь любовной драмы между слугами. Возлюбленный, работающий носильщиком? Как трогательно.

Я не подаю виду, что заметил эту сцену. Просто беру из корзинки хлеб, простой, дорожный, но для неё, наверное, лакомство. Разламываю буханку пополам и протягиваю ей.

— На, поешь, — говорю я, делая голос нарочито обыденным. — Не бойся. А то останешься голодной.

Она берет хлеб, сжимая его так, будто это самое ценное в её жизни. Потом начинает откусывать крошечные кусочки, стараясь делать это незаметно, изящно. Получается смешно и жалко.

Привал заканчивается быстро. Пора двигаться. Мы снова забираемся в карету. Дверца закрывается, отсекая мир и Луку. Карета трогается.

И тут я замечаю, что она дрожит. Небольшая, почти незаметная дрожь в плечах, в руках, сложенных на коленях. Не от холода, в карете достаточно тепло. Я могу поддерживать приемлемую температуру, нагревая воздух вокруг.

— Тебе холодно? — Спрашиваю я.

Она тут же, испуганно, отрицательно качает головой. Нет, не холодно. Тогда что? Страх? Волнение от встречи с Лукой? Предчувствие?

Я смотрю на это тщедушное создание в шелках, которые всё равно сидят на ней, как на вешалке. Она дрожит, как осиновый лист. И внезапно мне становится… интересно. Что там, за этой гримасой ужаса? Есть ли там что-то, кроме инстинкта выживания? Сможет ли эта мышь когда-нибудь посмотреть на меня без страха?

Пока не знаю. Но дорога длинная. У меня есть время, чтобы выяснить.

Арт Луки, сына Бэтти и друга детсва Эллис))

Глава 12

Прах

Молчание в карете было натянуто, как струна перед обрывом. Я сидела, стараясь не дышать слишком громко, и украдкой наблюдала за принцем. Он смотрел в окно, но его внимание казалось мне рассеянным. Не на пейзажи — он их не видел. Он думал о чём-то своём. О потерянной невесте, о троне, о сложных играх, которые мне было не понять.

И вдруг он повернулся. Его стальные глаза остановились на мне, и во взгляде появилось что-то новое — не раздражение, а скучающая, почти ленивая любознательность. Как если бы человек, запертый в комнате, начал изучать узоры на обоях.

— Эллис, — произнёс он моё имя так, будто пробовал его на вкус, и оно казалось ему странным, но забавным. — Как давно ты работаешь во дворце?

Вопрос был простым. Прямым. От него нельзя было отвертеться.

— Всю жизнь, Ваша Светлость, — выдохнула я, опуская глаза на свои новые, чужие руки.

— Что ж, — сказал он, откидываясь на спинку и скрещивая руки на груди, — поведай же мне свою историю. Раз уж мы в дороге, и раз уж ты — мой временный попутчик.

Паника зашевелилась где-то в глубине, но уже не такая острая. Он хотел поговорить. Просто поговорить. Чтобы убить время. Это было лучше, чем если бы он просто молчал и думал о том, как меня утилизировать.

— Ваша Милость, мне и рассказать-то нечего, — робко начала я. — Боюсь, моя жизнь покажется вам слишком неинтересной и убогой.

Он смотрел на меня, и в уголке его глаза появилось что-то похожее на насмешку, но не злую. Скорее, удивлённую.

— Ты боишься меня? — Спросил он прямо, как будто это был факт, который просто нужно было подтвердить.

— Да, Ваша Светлость, — призналась я честно. Страх был единственным, что я могла ему предложить с полной уверенностью.

— Ну что ж, — он пожал плечами. — Ты хотя бы умеешь разговаривать. Говори. Мне скучно.

И он был прав. Какая мне теперь была разница? Молчать, врать или говорить правду. Если бы он решил, что я больше не нужна, результат был бы один. Так пусть хотя бы узнает. Узнает, что мы, невидимки, существуем. Узнает о нашей бедной, крошечной жизни. Пусть это будет мой последний, тихий бунт, рассказ о пыли, которую все топчут, но без которой не было бы блеска на полу.

Эта мысль придала мне небывалой решимости. Я сделала тихий вдох и начала. Голос звучал неуверенно, тихо, но он был.

— Меня и мою сестру Лору подкинули под стены дворца. Я была постарше, а Лора совсем младенцем. По крайней мере, это то, что нам рассказала Госпожа… хозяйка Флоренс.

Я сделала паузу, ждала насмешки, но он просто слушал, его лицо было непроницаемо.

— Мы росли вместе с детьми других слуг. Нас кормили остатками с кухни, а за нами ухаживала ночная кухарка Бэтти. Она… заменила нам мать. Она учила нас, рассказывала истории, прятала от гнева хозяйки.

Я говорила о Бэтти, и тёплая волна благодарности пробила лёд страха. Я даже осмелилась на мгновение поднять взгляд. Он не прерывал.

— Но когда мне исполнилось десять лет, хозяйка определила нас мыть полы. И с тех пор ничего не изменилось. Мы моем полы. Каждую ночь. От заката до рассвета.

Впервые я озвучила это вслух не в шепоте с Лорой или Бэтти, а перед тем, кто был причиной всей этой системы. И это странно освобождало.

Он кивнул, как будто услышал ожидаемый ответ. Потом задал следующий вопрос, и в его голосе звучало не столько сочувствие, сколько холодное, аналитическое любопытство:

— Тебя устраивает жизнь, которую тебе даровал двор?

Вопрос обжёг. Он бил прямо в сердце той маленькой, спрятанной обиды, которую я даже себе никогда полностью не признавала. Устраивала? Господи, конечно, нет! Меня не устраивал голод, холод, побои, унижение, чувство полной никчёмности. Но я была пыль. Кто я такая, чтобы жаловаться? Жаловаться на милость, что нас вообще взяли с улицы и не дали умереть?

Я открыла рот, чтобы выдать привычную, безопасную фразу о смирении и благодарности. Но слова застряли в горле. Вместо них вырвалась правда, согретая мыслью о самом главном человеке.

— Ваша Светлость, моя сестра… — начала я, и голос задрожал. — Она… она такая маленькая и хрупкая. Всё, что я делаю, я делаю для неё. Чтобы её не трогали. Чтобы ей было хоть чуточку легче. Если бы не Лора…

Он перебил меня. Не грубо, а быстро, как будто отмахиваясь от несущественной детали.

— А не волнуйся, с ней всё в порядке будет. — Его голос звучал почти равнодушно, как констатация факта. — Перед отъездом я распорядился, чтобы ей дали выходные. Хорошенько накормили и отмыли. И её никто не тронет.

Я замерла. Воздух перестал поступать в лёгкие. Он… что? Он отдал приказ о Лоре? Он позаботился?

— Когда мы вернёмся, я вознагражу тебя за помощь в этом деле, — продолжил он тем же ровным тоном, глядя куда-то мимо меня. — Ты и твоя сестра получите новую работу. Более лёгкую. Более… чистую. Ты мне помогла, я плачу по счетам.

Хвала Озону. Слава всем богам. Ярость солнца и милость звёзд. Гора, целая гора страха и отчаяния, сползла с моей спины и разбилась в пыль на полу кареты. Он не собирался меня убивать. Более того, он позаботился о Лоре. Он пообещал. Принц. Его слово было законом.

Слёзы, горячие и солёные, подступили к глазам. Я быстро опустила голову, чтобы он не увидел.

— Спасибо вам, Ваша Милость, — прошептала я, и голос сорвался от переполняющих чувств. — Я и не надеялась… Но вы сказали, что с ней что-то может случиться, если…

Он лишь ухмыльнулся. Коротко, беззвучно. Это не была добрая улыбка. Она была самодовольной, почти хищной. Но в моем ослеплении облегчением я почти не заметила этого. Затем он отвернулся к окну, давая мне понять, что аудиенция окончена. Разговор был исчерпан.

Но для меня мир только что перевернулся. Свет пробился сквозь толщу чёрных туч. Я сжала руки на коленях, чтобы они не дрожали от восторга. Лора в безопасности. Её кормят. За ней, возможно, даже ухаживают. Лука был здесь, рядом, он живой и здоровый, он улыбался мне! Бэтти будет так счастлива, когда мы вернёмся все вместе, и я расскажу ей эту невероятную историю. И обещание принца… Новая работа. Награда. Мы с Лорой, возможно, больше никогда не будем драить полы. Мы сможем спать по ночам. Есть досыта.

Внезапно я поняла, как сильно я хотела, чтобы мы нашли леди Элеонор. Быстрее. Пусть всё идёт по его плану. Пусть он найдёт свою невесту, накажет тех, кто виноват в её исчезновении, и мы вернёмся в замок победителями. И тогда начнётся наша новая жизнь. Настоящая жизнь.

Я смотрела на профиль принца, освещённый мерцающим светом, пробивавшимся сквозь занавеску. Он выглядел таким… спокойным. Решительным. Может, под этой холодной маской скрывалось что-то ещё? Может, справедливость? Он сдержал своё слово относительно Лоры.

В душе, ещё недавно полной льда и мрака, теплился маленький, хрупкий, но упрямый огонёк надежды. Всё образуется. Должно образоваться.

Ведь он пообещал.

Арт к главе прилагаю!))

Глава 13

Прах

Второй день в дороге. Как ни странно, я отдохнула больше за эти двое суток, чем за всю свою предыдущую жизнь. Никто не кричал, не бил, не заставлял скрести камень до кровавых мозолей. У меня была теплая карета, мягкое сиденье, еда, которую давали без унижений. Это была роскошь, о которой я и мечтать не смела.

Принц большую часть времени молчал, погруженный в свои мысли. Иногда он бросал на меня взгляд, и в его стальных глазах я читала не презрение, а… жалость. Отстраненную, холодную, как взгляд на раненого щенка на дороге. Это было не самое приятное чувство. Если бы я была благородных кровей, наверное, сочла бы это оскорблением. Но я была собой. И жалость от принца всё же казалась лучше, чем плеть от хозяйки. Я говорила только тогда, когда он спрашивал. Старалась быть тише воды, ниже травы. Мне даже стало немного спокойно в этой роли невидимого попутчика.

В карете было удивительно тепло, несмотря на зимний холод за окном. Я сначала думала, что это из-за хорошей обивки, но нет. Тепло исходило будто из самого воздуха, равномерное, живое. Магия? Стихия принца? Бэтти говорила, правящая династия владеет силами. Мне было безумно интересно узнать, какая у него. Вода, как шептали в народе? Или что-то другое? Но спросить, конечно, я не смела и на полуслове.

Принц выглядел сосредоточенным и немного уставшим. Он почти не обращал на меня внимания, и я решила немного вздремнуть. Качание кареты убаюкивало. Я устроилась поудобнее, закрыла глаза…

И мир взорвался.

Карета резко дернулась и остановилась с таким скрежетом, что меня бросило вперед. Я вскрикнула, хватая за сиденье. Принц, до этого полу-дремавший, мгновенно пришел в себя. Его глаза стали острыми, как лезвия. Он посмотрел на меня с непониманием на долю секунды, а затем с холодной ясностью.

— Сиди здесь. Не выходи. Не шуми, — отчеканил он, и его голос не терпел возражений. В следующее мгновение он уже выскочил наружу, захлопнув за собой дверцу.

И тут до меня донеслись звуки. Не крики, а короткие, резкие окрики. Лязг металла о металл — резкий, сухой, страшный. Приглушенный стон.

На нас напали.

Страх, который затих за последние часы, вернулся с утроенной силой. Он сковал горло ледяной рукой, сжал лёгкие. Я прижалась спиной к стенке кареты, обхватив себя руками. Мне хотелось кричать, но звук застревал внутри. Я боялась выглянуть в окно. Боялась увидеть.

Бой снаружи длился недолго. Может, минуту. Может, две. Потом наступила тишина. Гробовая, неестественная тишина, нарушаемая только завыванием ветра.

Никто не стучал в дверь. Никто не звал. Принц не возвращался.

Прошла ещё минута. Две. Молчание давило на уши, становилось невыносимым.

Я не могла сидеть здесь, как мышь в ловушке. Я должна была узнать, что случилось. Хотя бы выглянуть.

Дрожащими руками я отодвинула тяжелую занавеску на своем окне и припала к стеклу.

Первое, что бросилось в глаза — алая кровь. Яркая, ужасающе живая на фоне белого, нетронутого снега. Её было много. Не лужа, а целые размазанные полосы, будто кто-то волочил что-то тяжелое. Мой взгляд скользнул дальше.

Два тела в плащах стражников. Маркус и Вильям. Они лежали неестественно, один навзничь, с широко открытыми пустыми глазами, уставленными в свинцовое небо, другой скрючившись. Кровь окрашивала снег вокруг них. Кучер… его не было на облучке. Я отважилась выглянуть чуть дальше и увидела его сапоги, торчащие из-под колеса нашей же кареты. Он не двигался.

И ещё… повозка с припасами была отцеплена и оттащена в сторону. Одна из наших лошадей, та, что была слева, лежала на боку. Её могучий бок судорожно вздымался, из открытой раны на шее сочилась алая пена. Она ещё была жива, но её дыхание — хриплое, прерывистое предсмертное клокотание. Вторая лошадь исчезла.

Ни принца, ни нападавших, ни… Луки.

Карета стояла посреди лесной дороги, брошенная, без лошадей, без защиты. Внутри мгновенно стало холодно. Та магическая теплота исчезла вместе с принцем. Ледяной воздух просачивался сквозь щели, обжигал лицо.

Что мне делать? Паника поднималась комом в горле. Я была одна. В глухом лесу. С мертвыми телами вокруг. Принц исчез. Его либо убили и утащили, либо… он сбежал? Нет, не могло быть.

Инстинкт велел оставаться в карете, но это была стальная ловушка на колесах. Здесь меня нашли бы первым делом.

Я, преодолевая оцепенение, открыла дверцу и вывалилась наружу. Холодный воздух обжег легкие. Запах крови и снега смешался в тошнотворный коктейль. Я осторожно, стараясь не смотреть на мертвых стражников, подошла к раненой лошади.

Её большие, темные глаза смотрели на меня с немым вопросом и страданием. В них отражалось мое собственное отражение — бледное, перекошенное ужасом лицо в дорогом платье. Мне стало невыносимо жаль это прекрасное, сильное животное, ставшее разменной монетой в чужой игре.

— Тише, тише, маленькая, — прошептала я, опускаясь на колени в снег, не обращая внимания на холод и на дорогой шелк. Я протянула руку, погладила её горячий, вздрагивающий бок. — Всё будет хорошо.

Слёзы, которых я боялась, прорвались наружу. Они текли по моим щекам, горячие и соленые, капали на окровавленный снег. Это были слёзы не только за лошадь. Это были слёзы за всю эту нелепую, жестокую неразбериху. За убитых людей, которые всего лишь выполняли приказ. За разрушенную хрупкую надежду, что всё образуется.

Почему? Почему напали на королевскую карету? Кто посмел? Разбойники? Но они бы ограбили карету, а она была нетронута. Враги короны? Тогда где тело принца? Или… или это было целенаправленное нападение на него? Похищение?

И где Лука? Его тела не было среди мертвых. Он сбежал? Его взяли? О, Великий Озон, пожалуйста, только не это.

Я осталась сидеть на снегу рядом с умирающим животным, бессильная и совершенно одна. Лес вокруг молчал, будто притаился, наблюдая. Ветер шелестел голыми ветвями, насмехаясь над моей беспомощностью.

Куда идти? Что делать? Ждать, пока кто-то ещё придет? Но кто? Другие разбойники? Дикие звери?

Лошадь вздрогнула в последний раз и затихла. Её глаза остекленели.

Я осталась одна среди мертвых в белой, безмолвной пустоши. И страх сменился всепоглощающим одиночеством и ожиданием такой ужасной кончины. Где же ты, принц?

Визуал к главе:

Глава 14

Прах

Время потеряло смысл. Оно тянулось, как смола, холодное и липкое. Я сидела в остывшей карете, прижав колени к подбородку, и смотрела в одну точку на стене напротив. Дрожь шла изнутри, мелкая, неконтролируемая, леденящая кости сквозь тонкий шёлк платья. Плащ еле согревал. Я уже не плакала. Слёзы замерзли, превратились в ледяные осколки, которые резали при каждом вдохе.

Я смирилась. Это был тихий, пустой акт. Я провела всю жизнь в ожидании удара, и вот он настал — не плеть хозяйки, а бескрайнее, равнодушное безмолвие леса. Меня бросили. Меня забыли. Или сочли не стоящей того, чтобы забрать. Я была как эта карета — бесполезный, брошенный снаряд в чужой войне. Я ждала, когда холод закончит то, что начали разбойники. Или когда придут волки. Или когда просто перестанет биться сердце от страха и безнадёжности.

И вдруг, скрип. Резкий, громкий в этой мертвой тишине. Дверца кареты дернулась и распахнулась.

Я вскрикнула, инстинктивно отпрянув в угол, зажмурившись.

— Эллис.

Голос. Его голос. Низкий, хрипловатый, но живой. Я открыла глаза.

В проёме двери, на фоне бледного зимнего неба, стоял он. Принц Каэл. Его лицо было бледнее обычного, на щеке темнел свежий кровоподтек, а дорожный кафтан в нескольких местах был порван, и сквозь разрывы виднелась тёмная ткань рубашки. Он дышал немного чаще обычного, и в его стальных глазах, обычно таких холодных, я увидела напряжение. Не было ни злобы, ни раздражения. Была острая, сосредоточенная оценка ситуации. Он смотрел на меня, будто проверяя — цела ли.

Затем, не говоря ни слова, он сбросил с себя свой тяжелый, подбитый мехом плащ и накинул его мне на плечи. Он был похож на тот что у меня, только более теплый и большой. Ткань пахла кожей, холодным воздухом, дымом и металлом, что могло быть кровью. Но главное, она несла невероятное, почти живое тепло. Тепло его тела? Или его магии? Плащ обволакивал меня, как горячая ванна в покоях принца, прогоняя ледяную дрожь до самых костей.

— Эллис, ты как? — Спросил он, и в его голосе прозвучала редкая, почти неуместная забота.

Я замерла. Мой мозг отказывался обрабатывать это. Он вернулся. Он накинул на меня свой плащ. Он спрашивает, как я.

— Я… я в порядке, Ваша Милость, — прошептала я автоматически, пальцы вцепляясь в теплую подкладку плаща. И тогда, движимая жгучим, неотложным любопытством, которое пересилило страх, я осмелилась. Я задала вопрос. Первый вопрос с момента нашей встречи в коридоре, когда он велел мне бросить тряпку.

— Что случилось?

Он отвел взгляд, осматривая окрестности быстрым, военным взглядом. Его лицо стало жестким.

— Разбойники. Хорошо организованные. Не простой сброд. Напали, убили стражу и кучера, угнали одну лошадь и повозку с припасами. — Он сделал короткую паузу. — Я догнал их. И убил всех.

Он произнес это так просто, так буднично, как будто говорил о том, что расписался в бумагах. Ни тени сожаления. Ни тени триумфа. И в этой простоте было больше ужаса, чем в самых страшных историях Бэтти.

Но это объясняло лишь часть. Не объясняло главного.

— Я не знаю, как же теперь нам быть и куда идти, — пробормотала я, больше для себя, оглядывая брошенную карету, мертвых лошадей, пустую, заснеженную дорогу.

— Вставай, — скомандовал он резко, прерывая мои мысли. — Нам нужно уходить. Сейчас.