Зависимость от чудовища

Мою мать проще всего назвать одним словом. Оно короткое, ёмкое и всегда вызывает у людей либо недоумение, либо неловкий смех. Сука. По-другому я не могу и не хочу её называть. Отца я никогда не видела — даже на старой, выцветшей фотографии. Для меня его просто не существовало, и это, наверное, к лучшему. Меньше вопросов — меньше боли. Всё, что я знаю о семье, — запах сигарет и злости в старой квартире, которая, кстати, нам не принадлежала. Жилье было отчима, Джона. Придурка, считавшего себя королём мира только потому, что у него водились деньги на оплату коммуналки и «двушка» в спальном районе.

В школе меня колотили одноклассники за то, что «странная» и «нищебродка», а дома — Джон. Ему даже повод не требовался. Вовремя не помыла посуду? Получи. Слишком громко дышала? Заработай затрещину. Мать видела это. Всегда видела. Она стояла в дверном проёме кухни с каменным лицом, курила в форточку и молчала. Даже когда после побоев Джон уходил на лестницу, проходила мимо, будто я пустое место.

А потом родился Дешон. Младший брат, их общий ребенок. И вот тут начался цирк. Выяснилось, что эти двое вполне умеют улыбаться. Оказывается, они способны заботливо поправлять одеялко, сюсюкать, покупать игрушки и окружать любовью. Я смотрела на происходящее как зритель в театре, отделённая от сцены невидимой, но очень толстой стеной. Мне там места не было. Кульминацией стал не очередной удар, а разговор. Спокойный, будничный, как обсуждение погоды. Мать посмотрела на меня, потом на Джона, кивнула ему и сказала:

— Мы хотим, чтобы ты знала. Мы ждём, когда ты закончишь школу и съедешь. Ты нам мешаешь.

Круто, да? После такого любой подросток обзаводится пожизненным абонементом в клуб травмированных. Я покинутая и недолюбленная, и признаю это. В этом нет стыда, просто факт биографии, как дата рождения или номер паспорта. У кого-то аллергия на пыльцу, а у меня — на семью.

Поэтому я вцепилась в учёбу зубами и когтями. Это был единственный шанс. Исторический факультет, педагогический. Ничего героического, просто учитель истории. Но мой билет на волю. И когда пришло письмо о зачислении и стипендии, я чуть не разрыдалась прямо в школьном коридоре. Чудо случилось. Но чудеса в нашей стране происходят с подвохом. Почти три месяца я толкалась в очередях на общежитие. Это время жила у троюродной тетки — женщины, которая согласилась приютить племянницу из вежливости, а потом каждое утро за завтраком интересовалась: «Ну что, когда там твоя общага? Долго ещё?».

Я старалась не обращать внимания, помогать по дому, быть незаметной, но этот ритмичный стук вопросов въедался в мозг хуже навязчивой мелодии.

Но я выдержала. Всегда выдерживаю.

И вот, наконец, ключ от комнаты в общежитии оказался в руках. Металлический, холодный. Мой. Он пах свободой.

Жизнь наладилась как по щелчку. Я стала меньше вздрагивать от резких звуков, перестала просыпаться по ночам от давящего чувства, будто кому-то мешаю. С головой ушла в конспекты, лекции и библиотеку.

А потом появилась Стеф — соседка по комнате. Выяснилось, что мы учимся в одной группе. Поначалу она дико бесила. Стеф была из тех людей, которые улыбаются просто так, задают личные вопросы и пытаются заглянуть в глаза. Я же оставалась колючей, как ёж, и молчаливой, как рыба. Мы не ладили. Но на площади в восемнадцать квадратных метров долго враждовать невозможно. Месяцев через пять мы притёрлись. Соседка перестала лезть в душу, а я — шипеть, когда включалась музыка. В итоге Стеф оказалась чудесным человеком.

Так пролетел первый курс. Тихий, спокойный, почти счастливый год. За это время я всего дважды говорила с матерью по телефону — в дни наших рождений. Поздравления выходили сухими и неловкими.

— Сия, у тебя всё в порядке? — спросила она.

— Да, — ответила я.

— Ну, пока.

— Пока.

Этого ей хватало. Этого было достаточно и мне, чтобы окончательно понять: мосты сожжены. К чёрту её. К чёрту их всех.

На лето в общежитии я осталась в одиночестве. Все разъехались по домам, к мамам и папам, к запаху выпечки и родным скандалам. Меня никто не ждал. Впервые в жизни совершенно одна. Грустно? Нет. Это было лучшее лето в моей жизни.

Глава 2

Учебный год начался спокойно. По крайней мере для меня. Для Стеф же он стартовал с того, от чего у любой нормальной девушки разрывается сердце и сгорают предохранители. Расставание. Да не простое, а такое, после которого хочется смыться с планеты или хотя бы закопаться в ворох одеял до конца семестра.

Весь вечер мы провели по классическому сценарию: экран ноутбука светит в темноте, Рене Зеллвегер путается в чувствах, а мы со Стеф уничтожаем пачки чипсов. Со стороны это, наверное, выглядело жалко. Изнутри нашей комнаты — чертовски уютно.

— И знаешь что! — Подруга подскочила на кровати, рассыпав половину пачки «Лейс» на пол. Я даже не дёрнулась. Уберём потом. Сейчас тут зона боевых действий. — Всё лето он катал меня на байке! Целовались с ним на горе! Понимаешь? Только целовались! И ничего больше!

Пауза вышла полной драматизма, и я уже знала, что будет дальше.

— А на следующий день все говорили, что я ему там... ну, это самое. Сосала!

Я подавилась.

— Чего?

— Того! — Стеф зарылась лицом в подушку, потом снова вынырнула, размазывая остатки слёз по щекам. — Эту гору называют Сосун-горой! Там вечно тусят мотоциклисты и привозят девчонок явно не ради заката. Считается: раз поехала туда, значит, согласна на всё. А я просто дура. Думала, он романтик.

Всхлипы возобновились — громкие, пополам с обидой.

— Всем соврал. Всем! Я теперь в его тусовке шлюха. А сам он... пидор!

Я вздохнула. Еда во рту вдруг показалась безвкусной.

— Стеф, сочувствую, правда. — Я осторожно подбирала слова, ведь с ней иначе нельзя. — Но как ты не догадалась сразу? Он же с первой встречи вёл себя как классический козёл.

Соседка шмыгнула носом и посмотрела на меня с укором — так смотрят на кота, который зачем-то скинул цветок с подоконника.

— Ну... красивый же. И байк классный.

Я промолчала. Спорить с подобным аргументом бесполезно. Любовь, видите ли.

— Да хрен с ним, — вдруг резко выдохнула Стеф и откинулась на подушку, уставившись в потолок. — Пошёл он в жопу. Больше бесит, что его дружки теперь пишут и зовут прокатиться. Представляешь? Думают, раз он растрепал про эту дурацкую гору, то я доступная. Уроды.

Она замолчала. В ноутбуке Бриджит Джонс[1] наконец-то начала разбираться с кавалерами. За окном шуршали шины редких машин. В комнате пахло сыром, луком и дешёвым успокоительным, которое Стеф купила в аптеке, но так и не выпила.

— Ладно, — пострадавшая повернула голову ко мне. В свете экрана глаза блестели, но слёзы почти высохли. — Ты-то как провела лето здесь в одиночестве? Прям совсем одна? Не свихнулась?

Вопрос застал меня врасплох. Пришлось задуматься. Как я провела лето? Честно?

— Слушай, да нормально. — Пожала плечами и с хрустом вскрыла новую пачку. — Взяла учебники, прочитала пару книг по античке. Мисс Хопер всё равно не слезет с нас, пока не сдадим. Ты же её знаешь. Лучше перебдеть, чем потом пересдавать.

Стеф смотрела со странным выражением — то ли с жалостью, то ли с завистью.

— То есть ты реально всё лето просидела в библиотеке? — уточнила она. — Не гуляла, не влюблялась, не делала глупостей?

— Ну почему? — Я попыталась улыбнуться, но вышло криво. — Ходила в столовую. Ещё в парк пару раз. Зато никого не ждала, и меня никто не ждал. Знаешь, это даже удобно. Никто не спросит, где была и с кем. Никто не растреплет друзьям, что ты делала на какой-то дурацкой горе.

Стеф села на кровати и сжала мою ладонь. Пальцы у неё были тёплые и чуть влажные от слёз.

— Слушай... — начала она осторожно. — Ты это... Ты молодец. Сильная. Но иногда можно и слабой побыть. Хотя бы с подругой.

Я кивнула. Горло сжалось, но разреветься себе не позволила. Это её вечер. Её драма. Моя же закончилась в тот день, когда я получила ключ от этой комнаты. Дальше началась просто жизнь.

— Давай досматривать, — ответила я, кивнув на экран. — Там сейчас самое интересное. Марк Дарси скоро появится.

— Обожаю Марка Дарси, — вздохнула подруга и уткнулась мне в плечо. — Почему в реале таких нет?

— Потому что в реале водятся придурки с байками и Сосун-горой, — усмехнулась я.

Фильм досмотрели почти молча. Чипсы кончились. За окном окончательно стемнело. Стеф ровно засопела, проваливаясь в сон прямо под титры. Я осторожно высвободила плечо, укрыла её пледом и выключила ноутбук.

Потом ещё долго сидела в темноте, глядя на мутный уличный фонарь. Думала о том, что у Стеф есть хоть какая-то история. Пусть дурацкая, обидная, но живая. А у меня — античка и книги по педагогике. И странное чувство, что всё делаю правильно. Ведь если не поступать правильно, можно сорваться в такую яму, из которой уже не вылезешь.

Нет уж. Лучше учить античку. Там хоть всё понятно. Там давно все умерли и ничего ни от кого не хотят.

[1] Речь о фильме «Дневник Бриджит Джонс» (2001) — классической романтической комедии, которую героини пересматривают в моменты душевных кризисов.

Глава 3

Лекция по греческой мифологии оказалась на удивление интересной. Я вообще думала, что к середине пары начну клевать носом — всё-таки античность античностью, а спать хочется всегда, но мисс Хопер умела удерживать внимание. Преподавательница рассказывала об Афродите: о рождении из морской пены, явлении на берег у острова Кифера и путешествии до Кипра. О том, как богиня ступала по земле, и под ногами расцветали цветы, а следом шли Эрос, Гимерос и Хариты — вечные спутники любви и красоты.

Слушая это, я чувствовала, как внутри что-то оттаивает. Наверное, звучит глупо, но в тот момент почти поверилось в историю о бессмертной, которую никто не мог оставить без внимания. Которую все любили и восхищались. Дура, конечно. Мало ли кому поклонялись древние греки. Но мисс Хопер говорила так, словно сама видела эту женщину, вышедшую из волн. Словно прикоснулась к чему-то настоящему.

— Она была рождена из пены, из той самой воды, что смывает всё грязное и старое, — вещала лектор, поправляя очки. — И в этом главный парадокс. Богиня любви, но любви не всегда счастливой. Изменяла мужу с Аресом, губила отвергавших её дары, могла быть жестокой и мстительной. И при этом оставалась прекрасной. Греки не делили богов на добрых и злых. Они просто принимали их сущность.

Рука записывала, почти не глядя в тетрадь. Слова сами ложились на бумагу. Рядом тихо посапывала Стеф. Она сидела с прямой спиной, уставившись в одну точку, но этот взгляд был мне слишком знаком. Мыслями соседка блуждала где-то далеко. Может, снова переживала позорное лето на Сосун-горе, а может, выбирала наряд на ближайшую вечеринку. Учёба её волновала мало. И ведь умудрялась получать хорошие оценки. Всегда. Преподаватели обожали Стеф, шутили с ней. Стоило вызвать к доске — мило улыбнётся, похлопает ресницами, и ей в зачётку летят четвёрки и пятёрки просто за факт присутствия. Красивая, лёгкая, солнечная. Из тех, кого любят.

Зависти не было. Честно. Просто констатация фактов. Как то, что трава зелёная, а небо синее. Так устроен мир. Одним достаётся дар очаровывать, другим — умение выживать в одиночестве.

В конце лекции, когда ручки уже отправлялись в пенал, мисс Хопер подняла руку, призывая к тишине.

— Ещё одно объявление, — произнесла она, перекрывая гул собирающихся студентов. — В конце месяца в город приезжает выставка. Древние камни, артефакты, связанные с культовыми практиками ранних цивилизаций. Вещи из частных коллекций, некоторые экспонируются впервые.

Кто-то оживился, остальные продолжили паковать рюкзаки.

— Выставку спонсировали меценаты нашего университета, — продолжала мисс Хопер. — Их сын учится на экономическом факультете. Пока он здесь, семья помогает нашей Альма-матер. Так что можем сказать спасибо мистеру Блэку-младшему за то, что его папа любит искусство.

Повисла тишина, а потом несколько человек рассмеялись. Лектор улыбнулась тонкой, чуть ироничной улыбкой.

— Шучу, конечно. Но доля правды тут есть. Впрочем, не суть. Главное — выставку может посетить любой желающий. Билеты по студенческим бесплатные. Запись у меня.

Я вцепилась в ручку. Бесплатно. Древности. Культовые практики. Это же...

— Я пойду, — сорвалось вслух слишком громко.

Мисс Хопер посмотрела на меня поверх очков и кивнула.

— Записываю, мисс Флоренс. Похвальное рвение.

Стеф рядом встрепенулась, точно собака, услышавшая слово «гулять».

— А туда просто так можно? — спросила она сонным голосом, но уже с интересом. — Камни посмотреть? Это же вроде артефакты? Нам как историкам это ж надо, да?

Мне едва удалось сдержать смешок. «Надо». Она даже не знает толком, что именно будут показывать, но уже записывается. Хотя Стеф есть Стеф: она идёт тусоваться, а я — изучать древности. Каждому своё.

— Записываю и вас, мисс Кларк, — мисс Хопер сделала пометку. — Рада, что вы проявляете интерес к внеучебной деятельности.

Подруга довольно улыбнулась и ткнула меня локтем в бок.

— Видала? Проявляю интерес. Оценку повысят, может.

Пришлось закатить глаза, но промолчать. Пусть думает что хочет. Главное, пойдём вместе — в одиночку бродить по залам было бы немного тоскливо. А так хоть будет с кем обсудить.

Когда мы вышли из аудитории, солнце уже клонилось к закату, заливая университетский двор золотистым светом. Стеф щебетала о наряде для выставки — словно это светский раут, а не поход в музей ради старых булыжников.

Я слушала вполуха, размышляла об Афродите. Какой была бы её жизнь сейчас? Вышла бы из пены, встала на берегу — и что дальше? Красота открывает многие двери. Но если ты привлекательна и беззащитна, найдутся желающие тебя использовать. А если сильна — найдутся те, кто возненавидит.

Интересно, какой стала бы я, родись особенной? Может, тогда мать смотрела бы иначе. Может, Джон думал бы, прежде чем поднимать руку. Может, троюродная тётка не спрашивала бы каждое утро, когда освободится комната. Глупости. Богинями рождаются, а не становятся. Я же появилась на свет в обычной больнице, у заурядной женщины, которая просто не хотела меня любить. И никакая морская пена этого не исправит.

— Эй, — Стеф дёрнула меня за рукав. — Ты где витаешь? Говорю, может, зайдём в ту кофейню? У них там пирожные с кремом.

— Да, — ответила я, возвращаясь в реальность. — Пойдём.

Крем так крем.

Глава 4

Вечером Стеф умчалась на свидание.

Брэд. Экономический факультет. Парень с обложки университетской газеты, где печатают снимки лучших спортсменов. Встретив его в столовой совсем недавно, подруга мгновенно излечила разбитое сердце. Вчерашние страдания забыты, новая любовь уже на горизонте. Удивления это не вызвало. Стеф из тех людей, которые не выносят одиночества. Ей необходим кто-то, кто будет смотреть влюблёнными глазами, носить рюкзак и говорить комплименты. Без этого она вянет, точно цветок без полива.

— Я пойду в твоей юбке? — спросила она, накручивая локон на палец и критически разглядывая отражение в зеркале.

— Иди, конечно, — ответила я, не отрываясь от книги. — Развлекайся.

— Ты лучшая подруга! — Соседка чмокнула меня в макушку и выпорхнула за дверь, оставив после себя шлейф духов.

В комнату тут же просочилось лёгкое чувство покинутости. Я осталась одна. В принципе, мне к этому не привыкать. Вся моя жизнь — умение обходиться без компании. Но иногда, особенно по вечерам, когда за окном темнеет, а в коридоре слышны чужие голоса и смех, тоска накрывает с головой.

Отложив книгу, я подошла к окну. За стеклом горели огни города. Где-то там Стеф пила кофе и строила глазки Брэду. Где-то там жили обычные люди с нормальными семьями. А я здесь.

Я включила плеер.

Музыка всегда оставалась единственным, что никогда не предавало и не бросало. В школе стоило заткнуть уши наушниками, чтобы провалиться в параллельный мир, где не существовало Джона и одноклассников, травивших за «странность».

Больше всех я люблю Лану Дель Рей. Королева грусти, настоящая богиня. Слушая этот низкий, тягучий, немного надтреснутый вокал, кажется, будто она поёт обо мне. О тех, кому судьба не подарила красивой сказки. О выживающих, а не живущих. В клипе Ride певица сидит на обочине, глядя в никуда, а потом звучит фраза: «I was in the winter of my life». Я была в зиме своей жизни. Это про меня. Точное описание холода, который приходилось носить в себе годами.

В четырнадцать я слушала этот голос, лёжа на раскладушке на кухне, — отдельного угла в квартире отчима не выделялось. Школа казалась адом, сверстники чуяли слабых за версту. Я была той, кого дозволено унижать, потому что некому заступиться. Матери плевать, Джон только радовался чужим слезам, учителя делали вид, будто ничего не замечают. Лана спасала. Тексты твердили: ты не одна. Есть те, кому тоже больно, но они превращают страдание в искусство. Превращать в искусство, я не умела — умела только терпеть. Но с треками в плеере становилось не так одиноко.

Следом заиграла Young and Beautiful: «Will you still love me when I'm no longer young and beautiful?» Глупый вопрос. Меня не любили, даже когда была совсем ребёнком. Даже когда старалась быть удобной и незаметной, училась на одни пятёрки и никогда не просила денег на новую одежду.

В наушниках заиграла Summertime Sadness. За окном давно стемнело, но свет включать не хотелось. Сидела на подоконнике, обхватив колени руками, и смотрела на огни. В комнате царила тишина, только музыка лилась прямо в голову.

Телефон пиликнул. Я глянула на экран — и внутри сразу потеплело. Дешон. Брату сейчас двенадцать. Мы переписываемся в мессенджере почти каждую неделю. Единственная связь с местом, которое когда-то звалось домом, но никогда им не являлось.

«Сия, привет! Как учёба? Я получил четвёрку по математике, мама сказала, что молодец. А Джон обещал купить новую приставку, если закончу четверть без троек. Скучаю по тебе. Когда приедешь?»

Дурацкая улыбка сама поползла по лицу. Дешон замечательный. Серьёзно. Не знаю, как у таких родителей вырос такой ребёнок, но мальчик стал самым светлым пятном в жизни. Брат не понимает, почему отношение матери и отчима к старшей сестре настолько отличается от их отношения к нему. Объяснить это сложно. Как рассказать подростку, что Джуди родила по залёту в семнадцать и всю жизнь воспринимала первенца как обузу? А Джон просто не выносил чужого ребёнка, видя во мне напоминание о глупой молодости, о безрассудстве Джуди. Он слишком мал для этой правды. А может я слишком труслива.

Обычно я пишу ему о буднях в университете, смешных преподавателях, отправляю мемы. На дни рождения и Новый год тайно отсылаю подарки. Оформляю доставку на вымышленное имя, чтобы мать не догадалась. В коробку кладу что-то, что точно порадует: настолка, книга, футболка с любимым героем. Дешон потом всегда спрашивает: «Спасибо, это от тебя?». И получает неизменное: «Может быть».

Радует, что ему не на что жаловаться. Он растёт в любви и заботе. Имеет собственную комнату, кучу игрушек и родителей, которые его обнимают. У него нет синяков и страха перед шагами за дверью. Нормальная жизнь. И меньше всего хочется, чтобы он узнал, какой ценой это досталось. Пусть не чувствует вины за то, что его любят, а меня — нет. В этом нет его греха.

«Приеду, когда смогу, — соврала я, ведь в ту квартиру никто не зовёт. — Рада за приставку. Учись хорошо. Целую».

В ответ прилетел смайлик с сердечками, и Дешон пропал из сети. Наверное, позвали ужинать. Вместе с мамой и Джоном. За одним столом. Как обычная семья.

Убрав телефон, я снова посмотрела в окно. В стекле отражался собственный силуэт: растрёпанные светлые волосы, старый свитер и наушники на шее.

Хочу ли я это исправить?

Наверное, нет.

Слишком много дерьма случилось между нами. Джуди. Обычное имя для женщины, которая просто не захотела стать матерью. Для меня она именно Джуди, не мама. Я перестала называть её так в тот день, когда услышала, что мешаю. Джон, Джуди и Дешон — идеальная семья. Красивая картинка: папа, мама, сын. Все улыбаются, все счастливы. И Сия, которая в этот пазл не вписывается. Никак.

Я нажала на плэй, и в динамиках зазвучала Born to Die: «Come and take a walk on the wild side, let me kiss you hard in the pouring rain...» Хочется иногда, чтобы кто-то поцеловал под дождём. Чтобы сказал, что я нужна. Чтобы кто-то выбрал меня. Но пока есть только Лана. Её голос, обещающий: даже если всё плохо, в происходящем кроется своя красота.

Я просидела на подоконнике до глубокой ночи. Слушала треки, смотрела на огни и размышляла о том, что где-то в параллельной реальности могла бы существовать другая Сия. Любимая. Не знающая страха. Верящая, что завтра станет лучше.

А потом я легла спать — утром снова вставать на пары. Жизнь продолжается, даже когда кажется, будто всё застыло. Лана права: мы рождены, чтобы умереть. Но сначала нужно пройти этот путь. Хотя бы так, как получается.

Примечание: все упоминания песен приведены в культурном контексте, как часть внутреннего мира героини, что не нарушает авторских прав

Арт к главе:

Глава 5

Стеф заявилась под утро. Мне почти удалось уснуть, как дверь распахнулась и в комнату влетел ураган, от которого пахло духами, чужим домом и явно чем-то покрепче лимонада. Свидание, судя по всему, прошло более чем успешно. За первые десять минут подруга опустошила полтора литра минералки, которую я предусмотрительно держала на тумбочке.

Заинтригованная, я приподнялась на локте, сощурившись от света, который Стеф забыла выключить в коридоре.

— Как прошло? — спросила я хриплым ото сна голосом.

Она сделала большой глоток, зажмурилась, шумно выдохнула и только потом обернулась. Глаза блестели, волосы растрепались, но улыбка выглядела довольной, как у кошки, добравшейся до сметаны.

— Да прикольный оказался, — выдохнула Стеф, падая на кровать прямо в одежде. — Проболтали всю ночь обо всём на свете. Даже не заметила, как утро настало. Представляешь? Просто сидели на кухне, пили чай. Смешной такой. И умный. И вообще...

Она мечтательно закатила глаза и обняла подушку.

— Ну здорово, — я зевнула. — Рада за тебя.

— Да, кстати, — подруга вдруг приподнялась и посмотрела на меня с очень знакомым выражением. — Сегодня не пойду на пары. Надо выспаться. Вечером снова договорились увидеться.

— Как скажешь.

Я не стала спорить— бесполезно. Когда Стеф влюблена, никакие дедлайны её не остановят. Встав с кровати, я натянула джинсы, чистую белую футболку, собрала волосы в пучок, сунула ноги в кеды и тихо вышла. Подруга уже посапывала, уткнувшись носом в подушку.

Лекции тянулись скучно. Историческая компаративистика с Прокопски — отдельный вид пытки. Преподаватель заунывным голосом вещал про основные принципы и постулаты науки. Приходилось старательно конспектировать: без этого легко уснуть и упасть лицом на парту. Ручка скользила по бумаге, буквы складывались в предложения, но мысли блуждали далеко.

После занятий я поплелась в столовую. Надо было подкрепиться чем-то горячим, но скромный кошелёк позволял только местное меню. Выбор пал на салат и тыквенный суп — дёшево и сытно. Оплатила заказ, повернулась, сделала шаг...

И в этот момент в меня врезалось нечто огромное.

Поднос вылетел из рук. Тарелки с жалобным звоном разбились об пол. Суп тёплой оранжевой волной растёкся по груди, мгновенно уничтожая чистую белую футболку.

— Блять, — выдохнула я, глядя на это безобразие.

— Вообще-то можно быть и поаккуратнее, — раздалось сверху.

Я подняла глаза, и всё внутри похолодело. Передо мной стоял Кастил Блэк. Огромный, накачанный, покрытый татуировками, с тяжёлым взглядом и таким выражением лица, будто окружающие кругом виноваты в том, что он не смотрит, куда прёт. Об этом парне ходили легенды. Звезда футбольной команды, капитан, местная знаменитость и человек, с которым лучше не связываться. На дорогущих кроссовках спортсмена тоже красовались остатки моего обеда. На секунду даже злорадно подумалось: «Поделом».