Россия в 1916 году

Предисловие

Прошлым летом я вернулся в Россию, навестил столько старых друзей, сколько смог, договорился об издании нескольких своих книг на русском языке и, между прочим, много путешествовал, увидел многие стороны современной русской жизни, а также беседовал с самыми разными русскими.

Я отправился в Берген, в Норвегии, оттуда получил место на судне, которое шло вокруг Нордкапа1[1] до Вардё2[2] — последнего норвежского порта, — где пересел на русский пароход и отплыл в Екатерину— первый русский порт на Севере, новую русскую гавань, которая никогда не замерзает. Из Екатерининской гавани я отправился в Архангельск, где провёл неделю, а оттуда — в Москву. Я посетил несколько имений в Центральной России, гостил у разных знакомых и друзей, побывал в Ростове-на-Дону, на Кавказе, в Орле, Петрограде и, наконец, вернулся в Англию на возвращавшемся судне с боеприпасами.

Собираясь в Россию, я, конечно, не намеревался публиковать свои впечатления в виде книги, однако меня попросили это сделать, и я признаю важность поддержания связи с нашим союзником день за днём. Сегодня требуется, пожалуй, не столько книг о России — их сейчас вышло великое множество, — сколько дневников или сборников впечатлений, которые позволяли бы народам двух стран чувствовать связь друг с другом в ходе войны.

Я вернулся в Лондон в начале октября 1916 года, и мне было бы приятно думать, что кто-то, вернувшийся в начале января 1917-го, продолжит эту линию ещё одной небольшой книгой такого же рода. И ещё раз — к апрелю 1917 года. Нам нужны такие книги личных впечатлений, и извиняться за них не пришлось бы. Это словно письма между друзьями, объединёнными общим жизненно важным делом.

Чрезвычайно трудно поддерживать связь с Россией, читая лишь газеты. Газеты в целом трудно читать: они сосредоточены на новостной стороне событий и на просторе для сенсаций. Добрая, спокойная корреспонденция имеет свойство теряться среди них. Оттого и эта моя маленькая книга на злобу дня.

Я был в России, когда в 1914 году разразилась война. 1915 год я провёл в Египте, на Балканах, в России и Англии, а лето 1916 года — снова в России. Так что я всё время войны поддерживал связь с русскими. Поэтому я надеюсь, что в нынешнее время, когда нужны дела, а не слова, мой рассказ о положении в стране нашего союзника, России, будет сочтён полезным.

Стивен Грэм

Лондон, 15 января 1917 года.

Глава I. Путешествие в Екатеринину

Я намеревался отправиться из Ньюкасла в Берген, оттуда — норвежским пароходом до Вардё или Киркенеса, на дальнем северо-восточном пределе Норвегии, а затем ждать какого-нибудь судна, которое доставит меня в Екатерининскую гавань. Мне это удалось, хотя заранее, в Англии, заказать билеты было нельзя.

Я уехал в ту самую ночь, когда поступили первые обманчивые вести о сражении в Северном море.3[3] Будь те известия верны, это означало бы, что германский флот прорвался и вышел на оперативный простор и что каждое военное судно теперь превратилось в торгового рейдера. Мы рисковали подвергнуться досмотру немцев и, возможно, оказаться в числе всех англичан призывного возраста, взятых в плен. Один британский капитан сказал мне впоследствии: «Мы получили ту первую новость, когда покидали южноамериканский порт с грузом селитры. Мы сразу поняли, что теперь наши шансы благополучно добраться до родного порта следует считать невысокими».

Из-за этого сражения почтовый пароход, который должен был прибыть в Ньюкасл утром, пришёл только к вечеру. Досмотровые офицеры запаздывали, переходя от проверки одного судна к проверке другого — в данном случае «Ранвальд Ярл», которому предстояло отплыть из Ньюкасла той же ночью. Я попал в свою каюту только в час тридцать ночи, а до того провёл несколько часов среди пьяных матросов, одного из которых вырвало на лестнице возле комнаты офицера по делам иностранцев.

Путешествие до Бергена было не из приятных.

Никто не завтракал, никто не обедал, никто не ужинал. Сомневаюсь, что кто-либо испытывал хоть малейшее беспокойство из-за германских крейсеров или блуждающих мин. Были другие заботы.

В Бергене я провёл три дня в гостинице. Новости в норвежских газетах отнюдь не льстили усилиям союзников. Появились объяснения истинного значения сражения в Северном море, однако они скорее походили на попытку придать более приличный вид тому, что на деле было весьма неприятным происшествием. В остальном же немцы, казалось, продвигались вперёд и захватили форт Во.4[4] Единственной компенсацией за всё это стало первое известие о наступлении русских в Галиции.5[5]

Я поплыл на север на пароходе «Вестерален» — норвежском почтовом судне, идущем до далёкого Киркенеса. Суда ходят четыре или пять раз в неделю вдоль всего норвежского побережья. Они медлительны, но если время не имеет значения, это путешествие чрезвычайно интересно: безмятежные фьорды и весёлые проливы между гор, настоящие ворота в скалах, через которые порой приходится проходить; множество рыбацких посёлков и траулеров, отягощённых сельдью; хлопотливые женщины с ножами, потрошащие рыбу и опорожняющие бочку за бочкой внутренностей в море; тысячи чаек, вечно кричащих, ныряющих, с визгом гоняющихся друг за другом; затем — Лофотенские острова6[6] с их могучими высотами, всё более суровый северный облик природы и человеческих жилищ, пересечение Полярного круга, блистательные ночи с солнцем, всё ещё стоящим на плече неба в полночь.

Я повстречал английского консула — молодого человека, направлявшегося в Вардё по специальному военному заданию. Его сопровождала жена, которая со своей стороны никогда прежде не покидала Англию. На каждой стоянке парохода мы выходили и прогуливались — иногда на десять минут, иногда на час и более, в зависимости от того, сколько груза нужно было выгрузить или принять.

В Хаммерфесте, самом северном городе Европы, на краях улиц всё ещё лежал грязный снег. Дикое место этот Хаммерфест — похоже, сплошь мужчины и ни одной женщины; проезжая часть запружена крепкими моряками. В гавани — целый лес мачт, в городе — вездесущий запах рыбьего жира. Серый и неприглядный порт в июне, каким бы он ни был в другое время.

Многие норвежцы говорили по-английски, правда, с американским акцентом, и были весьма дружелюбны к нам. Мне было также интересно наблюдать их любовь к собственной земле — подлинную привязанность к норвежским скалам. От Бергена и до Нордкапа простираются величественные пейзажи, и в них есть та особенная меланхолия Севера. Если бы в этой земле жили русские, они полюбили бы её за печаль. Но норвежцы любят её суровость и говорят, что дикая и суровая природа их страны сделала их теми, кто они есть. И, полагаю, шотландцы нашли бы здесь величие и возвышенность природы.

За Нордкапом мы вступили в область совершенной пустынности: берег был белой линией снега, море — серым и мёртвым, изредка лишь показывалась чёрная спина морской свиньи.7[7] Ветер был холодным и зимним. Мы знали, что в Вардё не найдём ни цветов, ни растительности.

В Вардё я сошёл с судна, ибо узнал, что оттуда ходят взад и вперёд суда в Россию. Место это важное, и здесь всегда следует держать ухо востро в отношении немцев. Если бы против судоходства в Архангельск началась подводная война, вероятно, нашлось бы попустительство со стороны немцев или нейтралов, обосновавшихся в окрестностях, и, возможно, здесь были бы устроены базы на этом пустынном берегу.

Край этот унылый, подверженный страшным бурям, холоду и снегопадам. Здесь множество серых деревянных причалов и серых рыбачьих лодок; почти все дома деревянные, такого же серого цвета, как лодки и причалы, — низкие и приземистые, а грязные улицы широки. Бесчисленные чайки ныряют, пикируют, хлопают крыльями — и пронзительно кричат хором.

Здесь две гостиницы. Одна называется уместно — «Северный полюс», другая — отель «Виннан». Я остановился в последней, и, как ни удивительно, это первоклассный отель с электрическим освещением и телефоном в каждом номере, хотя в городе нет ни одного человека, с которым можно было бы связаться. На стене есть электрическое приспособление для прикуривания: нажимаешь кнопку, диск раскаляется докрасна, и ты зажигаешь сигарету. Полагаю, какой-нибудь подрядчик из Христиании8[8] установил это, добросовестно следуя спецификации, указанной в его тендере. На моих окнах были алые шторы, и всю ночь напролёт полночное солнце лило пунцовый свет на мою белую постель, ветер выл и ревел, а бесчисленные чайки кричали то с одной стороны, то с другой.

На унылом и одиноком кладбище есть русские могилы с наивными резными изображениями Богородицы с Младенцем на православных деревянных крестах. Немало русских моряков и рыбаков погибло с этой стороны своей родины.

В городе есть и развлечения: два кинематографа, каждый вечер набитые битком, тир, а также аттракцион «Сбей тётушку Салли»9[9] под названием «Американский спорт». Я сбил одну уродливую физиономию и в награду получил открытку с изображением хорошенькой норвежской девушки, которая собирается поцеловать своего кавалера. Здесь же проводятся собрания общества трезвости с невыносимо ужасной музыкой, и дают объявления о лотереях.

Однажды в порт прибыли на судне из России пятнадцать негров.10[10] Они были командой американского корабля «Р——», который доставил боеприпасы в Архангельск, но был в настолько плохом состоянии, что негры отказались вести его обратно, получили свои деньги и сбежали. В Вардё один из них поссорился с остальными, и теперь, говорят, сошёл с ума. Никто не хотел его принимать, все девушки боялись, а дети швыряли в него камнями. Его поместили в тюрьму.

В Вардё находится весьма способный русский консул, который чрезвычайно полезен не только своему, но и нашему правительству, оказывая нам всемерную помощь. И русский знает эти окрестности и их особенности лучше, чем англичанин, привезённый из Христиании или Лондона. Через него я узнал, что вскоре отплывает судно в Александровск,11[11] то есть в гавань Екатерины, и после пятидневного пребывания в Вардё я отправился в путь.

Снова в море! Через двенадцать часов я был в русском монастыре Печенга,12[12] а на следующий день, в сильную метель, добрался до новой гавани.

Глава II. Тёмная гавань

С конца ноября до середины января солнце не поднимается над новой российской гаванью. Всё было бы темно даже в полдень, если бы не снег. Звёзды никогда не заходят. Огни в маленьких деревянных жилищах никогда не гаснут.

Бушуют великие бури, вздымая горные волны на Северном Ледовитом океане. Или полярные туманы поглощают всё вокруг. Снежные бури длятся бесконечно, а мороз может достигать сорока — пятидесяти градусов.

Здесь нет ни города, ни цивилизации. В Александровске нет мостовых, нет главной улицы, нет кинематографа, нет гостиницы, нет даже трактира. Население здесь суровое, мрачное, северное. Никто здесь не имеет никакого представления о большом мире далеко на юге — взоры обращены к Северному полюсу.

Говорят, у этого места великое будущее. Здесь будет могучий город с грохочущим движением, небоскрёбами, театрами, кафе, страстями и грехом. Это будет «Одесса Севера». Валерий Брюсов13[13] предвосхищает такой город в одном из своих фантастических рассказов — «Звёздный», столица Республики Южного Креста, — и, читая, мы задаёмся вопросом: «Неужели так может быть? Неужели такое место когда-нибудь возникнет?»

Как бы то ни было, посреди этой великой разрушительной войны ведётся одна созидательная работа — создание нового порта для России далеко за Полярным кругом. В Англии об этом слышат мало, или же доходят лаконичные сообщения вроде: «От Архангельска построена ветка железной дороги к незамерзающему порту дальше на север, который остаётся открытым благодаря Гольфстриму» — что неточно в отношении маршрута дороги и, более того, создаёт впечатление, будто такую дорогу легко построить, чуть ли не наспех. Но на самом деле это вовсе не пустяковое дело. Чем ближе подбираешься к этому месту, тем больше удивляешься, вспоминая легковесные мнения, которые доводилось слышать на Флит-стрит14[14] у себя на родине.

Екатерининская гавань, на которой стоят город Александровск и казармы в Семёновской, — царица среди гаваней, чудесное естественное убежище, отнюдь не временное пристанище. И, как легко убедиться, взглянув на карту, она находится вовсе не близко к Архангельску, и уж тем более не по суше. Никакая железная дорога не могла бы пройти напрямую из Александровска в Архангельск, и никакую дорогу нельзя было бы легко или быстро проложить через тысячу миль тундры.

Те русские, что живут на Севере, в восторге от своего нового порта. Россия обратится лицом к северу: вся Северная Россия будет действовать через Александровск и Архангельск. И действительно, чем дольше длится война, тем лучше для этого северного края в материальном отношении. Если война продлится ещё три года, Россия непременно обзаведётся новым портом и ценной железной дорогой.

Огромное предприятие — попытка проложить железную дорогу по тундре. Многие погибли на этой работе; сотни неизбежно погибнут, прежде чем она увенчается успехом. Инженерная задача была трудной. Русские теперь говорят, что изначально изыскания были проведены плохо и дорогу нужно перепланировать, но в любом случае было чрезвычайно трудно найти путь по мхам и топям, вдоль берегов почти непрерывных озёр, которые лежат между Колой и Кандалакшей. Карта дороги теперь опубликована в Норвегии и Швеции. Её с тем же успехом можно было бы сделать доступной и для английской прессы.

Когда лорд Китченер15[15] погиб, в наших газетах напечатали карты его маршрута, будто он направлялся в Александровск (что было не так), чтобы проехать по железной дороге, которой ещё не существовало, до Архангельска! Это вызвало немало смеха в России.

На самом деле дорога идёт от Семёновской через Кольский полуостров к Белому морю у Кандалакши, а затем становится, по сути, прибрежной железной дорогой до маленького порта Кемь. Оттуда идёт хорошая железная дорога на Петрозаводск и Петроград. К Архангельску она не подходит близко. Более того, если создание этой новой гавани и дороги увенчается практическим успехом, Архангельск почти наверняка пострадает и впадёт из нынешнего процветания в былую спячку.

По завершении дорога станет памятным и ценным достижением. На её строительство было затрачено огромное количество труда. Сначала за работу взялись русские артели, но их призвали воевать за родину. Затем подряд получил канадский подрядчик или подрядная компания. Однако присланные рабочие столкнулись с условиями, которые неизбежно было трудно предвидеть заранее. Они подошли к проблеме скорее с коммерческим, нежели с военным духом. А когда они ушли, объём предстоящих работ оказался почти таким же, как и при их прибытии.

Их место в значительной мере заняли австрийские пленные, вызвавшиеся из лагерей для интернированных приехать на работу за плату. Число занятых таким образом оценивается от десяти до двадцати тысяч человек. Их охраняли черкесы — войска с Кавказа, которые, предположительно, также вызвались добровольно, поскольку военная служба для них не была обязательной. Австрийцы работали хорошо и выполнили часть лучших работ на дороге. Но страданий было немало. Сейчас на различных работах заняты десять тысяч китайцев, киргизов и разных монголов.

Летом, если не считать воды под ногами и комаров в воздухе, условия хорошие, но зимой все работают с факелами в темноте. Несмотря на большую предусмотрительность правительства, многие рабочие оказались одеты слишком легко, чтобы выдерживать сильные морозы. Пища, с европейской точки зрения, грубая. Но работа должна продолжаться, должна быть сделана. В этом году, до весны, один паровоз прошёл по всей трассе дороги — только один, — а затем наступила оттепель, и огромные участки полотна сползли, были смыты водой, исчезли.

Говорили, что австрийцы нарочно укладывали шпалы на глыбы льда. Когда началась оттепель, их снесло. Но, по правде говоря, класть их было не на что, кроме льда. Канадцы, работавшие с факелами в темноте, как говорили, не сумели правильно закрепить рельсы с надлежащим балансом на шпалах, и первый же паровоз, прошедший по дороге, разрушительно подействовал на насыпь. Так говорят в Александровске, но, вероятно, ни австрийцы, ни канадцы не были виноваты — просто природу ещё не удалось покорить, хотя в конце зимы и было кажущееся покорение.

Осенью 1915 года Архангельск замёрз неожиданно рано, и суда, не успевшие разгрузиться там, направились в Александровск ждать, пока достроят железную дорогу. Екатерина была запружена судами — можно было почти шагать с одного судна на другое и так перебраться с одного берега гавани на другой. А поскольку не было колец для швартовки, существовала определённая опасность, что при шторме суда разобьются друг о друга. Но, как оказалось, как бы яростно ни бушевала буря снаружи, в этой нетронутой гавани всегда было спокойно.

К Рождеству (одна партия прибыла в Рождественский сочельник) прибыли наши бронеавтомобилисты, которые теперь так доблестно сражаются под началом великого князя16[16] в Закавказье, телеграфисты, возводившие радиостанции, морские лётчики, войска. Военные корабли охраняли гавань. В этом странном арктическом убежище — какое скопление британцев! Они пробыли там всю зиму и считали, что Россия, в которую они прибыли, — самое богом забытое место на свете. Тем не менее они назвали единственную улицу Александровска «Пэлл-Мэлл»17[17] и на своих концертах беспрестанно пели какую-то песню о «Лестер-сквер, Лестер-сквер».18[18] Можно было подумать, что Лестер-сквер действительно важное место в сознании англичан.

Создаётся впечатление, что это, возможно, та Мекка, к которой обращены помыслы британского солдата. А некоторые русские солдаты, сражающиеся «за то, чтобы водрузить крест на Святую Софию»,19[19] имеют смутное представление, слыша пение наших бронеавтомобилистов, что, возможно, мы сражаемся за то, чтобы вернуться на Лестер-сквер. Их походные песни — это народные мелодии с национальными словами. Контраст с нашими мюзик-холльными песенками, завезёнными из Америки.

В английский канун Нового года, который наступает за две недели до той же даты в России,20[20] команды судов решили отметить приход Нового года празднеством. Русские на берегу мирно спали, а огромные мрачные скалы, сжимающие гавань, безмолвствовали, как могила. Внезапно со всех судов раздались крики, взвились фейерверки и ракеты, песни, выкрики. Русские на берегу проснулись и подумали, что пришли немцы.

Екатерина — это величественное зрелище, прекраснейшее место, хотя и грозное, суровое; это симметричный выход из Ледовитого океана, имеющий форму фляги. В бушующей пелене тумана и снега было достаточно трудно найти горлышко фляги — вход, но, попав внутрь, обретаешь полный покой, даже когда буря бушует в небесах и в воздухе. Тогда в гавани не было значительного числа судов, но на берегу, особенно в Семёновской, жизнь била ключом.

Оборванное русское население: кто в овчинных тулупах, кто в кавказских бурках, кто в котелках, кто в старых защитного цвета шинелях; многие курят трубки — свидетельство английского влияния. Здесь были инженеры в кожаных куртках и с фланелевыми башлыками на головах, рабочие в валенках, множество черкесских войск с винтовками и в оборванных мундирах; люди с бледными суровыми лицами — они, вероятно, представляют собой самый страшный тип русских войск: молчаливые, верные, беспощадно суровые и очень сильные, почти не говорящие по-русски, мусульмане по вере — стражи австрийских пленных.

Когда дорога будет закончена, её конечная станция будет в Семёновской, и это, вероятно, станет названием нового порта. Семёновская — это всё новое, некрашеное дерево. Здесь сотни лачуг и бараков и неописуемый хаос рабочих, материалов и грязи. Паровозы пыхтят вдоль берега по тому участку железной дороги, который уже действует; по этим паровозам различные агенты и инженеры добираются до места работ, где артели трудятся.

Я встретил там разных странных людей: спекулянта, скупающего земли, одноглазого человека в дымчатых очках, ищущего участок под строительство кинематографа. Восемь тысяч рублей — и можно было бы купить кинематограф со всем оборудованием, включая электрическое пианино. «Это обязательно будет успех, — доказывал он, — потому что в долгую чёрную зиму больше некуда будет пойти». Земля вокруг гавани скуплена людьми, которые никогда её не видели — просто ради спекуляции, бича современной русской жизни. И всё время, пока русские крестьяне и рабочие надрываются и умирают, уютные дельцы на юге покупают и продают плоды их будущего труда и страданий.

Что ж, таков порядок вещей, и эти люди уходят, тогда как дело остаётся. Всю осень и, возможно, всю зиму работа продолжается снова в непрерывной темноте, при факелах, под надзором инженеров в мехах и мрачных черкесов. Много будет страданий, хотя и не больше, чем на полях сражений. Многие погибли и погибнут при строительстве и завершении Мурманской железной дороги.21[21] Но дорога останется как мирный памятник — эта новая великая дорога от Петрограда до тёмной гавани.

Глава III. Новый Архангельск

Когда я в последний раз бывал в Архангельске — шесть лет назад, — это был сонный, безжизненный, исполненный меланхолии порт. Казалось, что он, подобно родственному городу Холмогорам, некогда знавал величие, но дни его славы окончательно миновали. В нём ощущалась меланхолия России, печаль от материальной неудачи — черта, столь характерная для русской души.

Но сегодня! Сегодня прежние видения рассеялись, ритм жизни переменился. Все суда мира находят стоянку в его гавани, а пёстрые толпы заполняют улицы. Всему виной война. За год до войны в архангельский порт зашло пятьдесят судов; за последние двенадцать месяцев — около пяти тысяч. Величественно застыли в гордой осанке большие лайнеры и транспорты, потрёпанные штормами трампы и трёхпалубные речные суда. Их дым и пар образуют купол над Архангельском, когда подходишь к городу с севера.

Здесь есть норвежские и американские суда — с ярко раскрашенными на носу опознавательными знаками, призванными отпугивать подводные лодки; русские и французские — со струящимися трёхцветными флагами; но больше всего — английских судов, с гордо повисшими, омытыми дождём «Юнион Джеками», колышущимися на ветру.

Меня провезли по всей гавани на маленьком, стремительном, словно стрела, паровом катере — с Темзы! Сколько раз он проносился под арками наших маленьких мостов, а теперь пыхтел и задыхался на просторах бурой Двины,22[22] казавшийся карликом рядом с огромными судами. Им управлял латыш из Риги; катер постоянно испытывал нехватку пара и нередко застывал, обездвиженный, далеко от обоих берегов.

Помимо войск, французы вывозят огромные объёмы спирта — он используется для производства мощных взрывчатых веществ. Я видел множество барж, доверху нагруженных бочками со спиртом, и невольно задавался вопросом, много ли случается протечек. Вероятно, производство спирта в России не сократилось из-за запрета продажи крепких напитков,23[23] а, напротив, стало ценным экспортным товаром военного времени. Этот факт особенно важно учитывать, размышляя о российских реформах в области трезвости. Когда война закончится и спрос на этот спирт частично исчезнет, не возникнет ли новое сопротивление со стороны производителей?

Я видел всевозможные ящики с оборудованием, детали самолётов и тому подобное: британские суда выгружали эти грузы. А из России к нам шли зерно, лён и лес.

Зайдите в главный ресторан Архангельска — и, скорее всего, все посетители окажутся английскими капитанами: они листают старые номера Daily Mail24[24] и говорят о кораблях. В кафе «Париж» есть «капитанский стол», где тоже сидят одни капитаны; официантки спорят, кому выпадет честь их обслуживать, хотя ни одна из них не знает и двух слов по-английски. В Александровском саду можно увидеть английских матросов в компании русских девушек; и ни один из них не может сказать другому ни слова. Их единственный язык — язык взглядов.

Один из наших показал мне карточку с написанными стихами и нарисованными фиалками и попросил перевести строки и написать ответ. Там было примерно следующее:

Матросы рассказывают удивительные истории о своих победах на любовном фронте, и очевидно, что русские девушки к ним неравнодушны. Даже в театре прямо перед вами могут сидеть такие неожиданные зрители, как кочегар и истопник, и один с раздражением говорит другому: «Ни черта не понимаю. А ты?» Некоторые англичане завели тетради, куда старательно переписывают русские слова и фразы, — непостижимый язык!