Гость Дракулы. Рассказы

©&(P) Ардис, перевод, издание на русском языке.

Гость Дракулы

Когда мы пустились в путь, над Мюнхеном ярко сияло солнце, а воздух был напоен тем особенным ликованием, что знаменует начало лета. Перед самым отправлением герр Дельбрюк, метрдотель отеля «Катр-Сезон», где я остановился, вышел к экипажу с непокрытой головой. Пожелав мне приятной поездки, он задержал руку на дверце кареты и наставительно произнес, обращаясь к кучеру:

– Постарайся вернуться засветло. Небо чистое, но в северном ветре чувствуется холод – верная примета, что может внезапно разразиться буря. Впрочем, я уверен, вы не задержитесь.

Тут он улыбнулся и прибавил:

– Ведь ты знаешь, какая сегодня ночь.

Иоганн ответил с нарочитой значительностью:

– Да, господин.

Он коснулся полей шляпы и тотчас тронул лошадей.

Когда мы выехали из города, я жестом велел ему остановиться и спросил:

– Скажи-ка, Иоганн, что это за ночь сегодня?

Он перекрестился и коротко бросил:

– Вальпургиева ночь.

Затем он извлек свои часы – массивную серебряную «луковицу» размером едва ли не с репу, – взглянул на циферблат, нахмурился и с явным нетерпением пожал плечами. Я понял, что он безмолвно выражает недовольство столь досадной задержкой, и откинулся на сиденье, лишь дав знак ехать дальше. Он тотчас погнал лошадей быстрее, словно стремясь наверстать упущенные минуты.

Время от времени кони вскидывали головы и с подозрением втягивали воздух. В такие мгновения я и сам невольно оглядывался с безотчетной тревогой. Дорога была пустынна: мы ехали по высокому, продуваемому ветрами плато. И вот, пока мы двигались вперед, я заметил боковую тропу – малоезженую, уходившую вниз, в узкую извилистую долину. Она выглядела столь маняще, что я, даже рискуя вызвать досаду кучера, велел остановиться. Когда Иоганн натянул вожжи, я объявил, что хочу проехать именно туда.

Он принялся отговаривать меня на все лады, беспрестанно крестясь. Это лишь сильнее распалило мое любопытство. Я засыпал его вопросами, но он отвечал уклончиво и каждый раз с упреком поглядывал на часы. Наконец я сказал:

– Послушай, Иоганн, я намерен поехать по этой дороге. Я не требую, чтобы ты сопровождал меня против воли, но объясни, почему ты сам так не хочешь туда ехать? Вот и все, о чем я прошу.

В ответ он столь стремительно соскочил с козел, словно его выбросило какой-то силой. Умоляюще простерев ко мне руки, он стал заклинать меня отказаться от этой затеи. В его речи немецкие слова так перемешивались с английскими, что я понимал общий смысл лишь с огромным трудом. Казалось, он отчаянно хочет сообщить нечто важное – и сама эта мысль приводила его в ужас. Всякий раз он спохватывался, крестился и повторял одно:

– Вальпургиева ночь!

Я попытался было спорить, но трудно убедить человека, языка которого не знаешь. Преимущество явно оставалось за ним: хотя он и пытался говорить по-английски – на грубом и ломаном наречии, – при малейшем волнении он сбивался на родную речь, не забывая поминутно сверяться с часами.

Тут лошади снова заволновались, принюхиваясь к ветру. Увидев это, Иоганн смертельно побледнел, тревожно огляделся и вдруг бросился вперед. Схватив коней под уздцы, он отвел их шагов на двадцать в сторону. Я последовал за ним и спросил о причине столь странного маневра. Вместо ответа он перекрестился, указал на место, где мы только что стояли, провел рукой крест в сторону боковой дороги и произнес – сперва по-немецки, а затем по-английски:

– Там похоронен… тот, кто сам лишил себя жизни.

Я вспомнил старинный обычай хоронить самоубийц на перекрестках дорог.

– А! Понимаю, самоубийца. Как любопытно!

Но, признаться, я решительно не мог взять в толк, почему это так пугает животных.

Пока мы разговаривали, откуда-то издалека донесся странный звук – не то лай, не то протяжный визг. Он доносился издалека, но лошади пришли в совершенное неистовство, и Иоганну стоило немалых трудов их усмирить. Он был бледен как полотно и прошептал:

– Похоже… на волка. Но волков здесь давно не видели.

– Вот как? – переспросил я. – Разве не говорили, что совсем недавно они подходили к самому городу?

– Давно, очень давно, – отозвался он. – Весной и летом. Но в снежную пору волки забредали сюда и не так давно.

Пока он успокаивал лошадей, по небу быстро поплыли тяжелые тучи. Солнце скрылось, и нас коснулось ледяное дыхание ветра. Впрочем, это было лишь мимолетное предостережение, а не сама буря, ибо солнце тут же выглянуло вновь. Иоганн, прикрыв глаза ладонью, всмотрелся в горизонт и произнес:

– Снежная буря… она скоро будет здесь.

Затем он снова посмотрел на часы и, крепче перехватив вожжи – лошади всё еще били копытами и беспокойно мотали головами, – взобрался на козлы, всем видом показывая, что время ехать дальше.

Но во мне проснулось упрямство.

– Скажи, – спросил я, указывая в сторону долины, – что это за место там, внизу? Куда ведет эта тропа?

Он снова перекрестился и, пробормотав молитву, ответил:

– Нечистое место.

– Что именно там нечисто? – не отступал я.

– Деревня.

– Так там есть деревня?

– Нет, нет. Уже сотни лет там никто не живет.

Любопытство мое окончательно разгорелось.

– Но ты сам сказал, что там была деревня.

– Была.

– А что же с ней стало?

Тогда он пустился в долгий рассказ на путаной смеси языков. Я не мог разобрать всех деталей, но суть уловил: много веков назад люди там начали умирать, а после их погребения из-под земли стали доноситься жуткие звуки. Когда же могилы вскрыли, тела мужчин и женщин оказались розовыми и свежими, словно у живых, а губы их алели от крови. Желая спастись, жители бежали прочь – туда, где живые были живыми, а мертвые – мертвыми, а не… чем-то иным.

Последних слов он явно страшился. Чем дальше он повествовал, тем сильнее возбуждался. Казалось, собственная фантазия целиком завладела им. В конце его охватил настоящий приступ ужаса: лицо побелело, на лбу выступила испарина, он дрожал и озирался так, словно ожидал увидеть среди яркого света на этой пустынной равнине некое кошмарное присутствие. В порыве отчаяния он вскрикнул:

– Вальпургиева ночь! – и указал на карету, требуя, чтобы я сел.

Тут во мне заговорила английская кровь. Я отступил на шаг и отчеканил:

– Ты боишься, Иоганн, ты просто трусишь. Поезжай домой. Я вернусь один – прогулка пойдет мне на пользу.

Дверца экипажа оставалась распахнутой. Я взял с сиденья свою дубовую трость, которую всегда брал в торжественные выезды, захлопнул дверцу и указал назад, в сторону города:

– Возвращайся, Иоганн. Вальпургиева ночь – не преграда для англичанина.

Лошади теперь выказывали еще большее беспокойство, а Иоганн из последних сил старался их удержать, горячо заклиная меня не совершать подобного безумства. Мне было искренне жаль беднягу – настолько непритворным был его страх, – и все же я не мог сдержать улыбки. К этому времени он почти совсем перестал говорить по-английски. Охваченный тревогой, он позабыл, что мой родной язык – единственная нить, связывавшая нас, и теперь возбужденно тараторил по-немецки. В конце концов, это стало утомительным. Вновь указав ему направление – к городу, – я развернулся и зашагал по боковой дороге в глубь долины.

Иоганн в отчаянии взмахнул рукой и направил экипаж обратно к Мюнхену. Опершись на трость, я провожал его взглядом. Некоторое время карета медленно двигалась по дороге; но вдруг из-за гребня холма показался какой-то человек – высокий и худощавый. На таком расстоянии я не мог разглядеть ничего более. Стоило ему приблизиться к лошадям, как те в ужасе шарахнулись, принялись брыкаться и пронзительно заржали. Иоганн не сумел сдержать их: обезумев от страха, кони понесли вскачь. Я смотрел им вслед, пока они не скрылись из виду, а когда вновь поискал глазами незнакомца, тот уже исчез.

С легким сердцем я свернул на ту самую боковую дорогу, уводившую в сумрачную долину, против которой так возражал Иоганн. На мой взгляд, для его опасений не было ни малейших причин; полагаю, я прошагал часа два, не считая ни миль, ни минут и, разумеется, не встретив по пути ни единой живой души, ни единого крова. Край этот пребывал в полнейшем запустении. Впрочем, осознал я это не сразу, лишь когда дорога обогнула поворот и я наткнулся на редкую кромку леса, ко мне пришло понимание, что все это время я шел сквозь какую-то безотчетную, гнетущую пустоту.

Я присел отдохнуть и огляделся. Мне показалось, что стало значительно холоднее, чем в начале пути; в воздухе словно разливался тихий вздох, а порой высоко над головой слышался приглушенный рокот. Подняв глаза, я увидел, как по небу с севера на юг стремительно несутся огромные, плотные тучи. В вышине явно назревала буря. Я почувствовал озноб и, решив, что это лишь следствие остановки после быстрой ходьбы, вновь двинулся в путь.

Местность становилась все более живописной. Ничто в ней не поражало воображения по отдельности, но все вместе было исполнено тихой прелести. Я мало думал о времени и превратностях погоды, пока сгустившиеся сумерки сами не напомнили о себе. Тогда я начал прикидывать, как буду возвращаться. Дневной свет угас; воздух ледянел, а бег туч в вышине делался все стремительнее. Их сопровождал далекий шум, подобный гулу горного потока, сквозь который время от времени прорывался некий таинственный крик, что я поначалу принял за волчий вой. На мгновение я заколебался, но, вспомнив свое обещание непременно увидеть брошенную деревню, продолжил путь. Вскоре передо мной открылась широкая равнина, со всех сторон окруженная холмами. Их склоны поросли лесом, который спускался к самой низине, сгущаясь в рощи в ложбинах и на пологих откосах. Взглянув на изгиб дороги, я увидел, что она упирается в одну из таких густых чащ и исчезает в ней.

Внезапно по воздуху пробежала холодная дрожь, и пошел снег. Вспомнив о милях пустынной земли, оставшихся позади, я поспешил вперед, надеясь найти укрытие в лесу. Небо темнело на глазах, снег валил всё гуще и тяжелее, пока всё вокруг не укрылось сверкающим белым саваном, края которого терялись в мутной мгле. Дорога здесь была скверная, едва различимая, и на открытых местах ее границы угадывались с трудом; вскоре я понял, что сбился с пути: под ногами исчезла твердая колея, и я стал вязнуть во мху и жухлой траве. Ветер крепчал, налетая с яростной силой, так что мне приходилось почти бежать, сопротивляясь его порывам. Воздух стал ледяным, и, несмотря на движение, я начал замерзать. Снежные хлопья кружились в неистовом танце, я едва мог открыть глаза. Изредка небо раскалывали ослепительные молнии, и в их вспышках я видел впереди темную массу деревьев – по преимуществу тисов и кипарисов, – стоявших в лощине среди снегов.

Вскоре я уже был под сенью деревьев, где в относительной тишине слышал лишь стон ветра в вершинах. Мало-помалу чернота бури слилась с ночным мраком. Непогода, казалось, начала стихать: налетали лишь редкие яростные шквалы. И в эти мгновения странный волчий вой подхватывался множеством голосов, доносившихся со всех сторон. Порой сквозь плотную завесу бегущих облаков пробивался случайный луч луны; он озарял окрестности, и я видел, что стою на опушке густой тисовой и кипарисовой рощи. Снегопад прекратился, и я вышел из-под защиты ветвей, чтобы осмотреться. Мне пришло в голову, что среди руин, мимо которых я проходил, мог сохраниться хоть какой-то дом, способный дать временный приют. Обходя рощу, я обнаружил низкую стену и вскоре наткнулся на пролом в ней. Здесь кипарисы выстроились в аллею, ведущую к некоему квадратному строению. Но едва я это заметил, как луна вновь скрылась за тучами, и я побрел вперед почти на ощупь. Ветер, должно быть, стал еще холоднее, ибо меня била дрожь; тем не менее я упорно шел, надеясь на кров.

Я замер: внезапно воцарилась абсолютная тишина. Буря утихла; казалось, в лад с безмолвием природы успокоилось и мое сердце. Но это длилось лишь краткий миг: внезапно лунный свет пронзил тучи и залил место, где я стоял. Я обнаружил, что нахожусь на старом кладбище, а квадратное строение передо мной – не что иное, как величественная гробница из белого мрамора, окруженная не менее белым ковром снега. И в то же мгновение, вместе с лунным сиянием, вновь налетел неистовый порыв ветра, сопровождаемый долгим, надрывным воем, похожим на стон целой своры собак или волков. Оцепенение и страх сковали меня; холод пробирал до костей, и казалось, сама смерть сжимает меня в своих объятиях. Но стоило луне вновь осветить мрамор мавзолея, как буря затихла, словно отпрянув назад. Одолеваемый странным любопытством, я приблизился к усыпальнице, желая понять, чье это пристанище в столь диком месте. Обойдя ее, я прочел над глубоким дорическим порталом надпись на немецком:

ГРАФИНЯ ДОЛИНГЕН ИЗ ГРАЦА, В ШТИРИИ,

ИСКАЛА И ОБРЕЛА СМЕРТЬ.

1801.

В вершину гробницы, словно пронзая монолитный мрамор – хотя мавзолей и был сложен из массивных блоков, – был вбит огромный железный штырь. На тыльной стороне я увидел высеченные кириллицей крупными буквами слова: «Мертвые скачут быстро». Во всем этом было нечто столь зловещее, что силы оставили меня; впервые я горько пожалел, что не внял предостережениям Иоганна. И тут меня поразила мысль, явившаяся почти сверхъестественным образом и повергшая меня в неописуемый ужас. Вальпургиева ночь! Да, именно она – ночь, когда, по преданиям, сам дьявол обретает власть; когда разверзаются могилы и мертвецы покидают свой прах; когда всё сущее зло на земле, в воде и в воздухе правит свой безумный шабаш. Вот чего так страшился кучер! Это и есть та самая деревня, заброшенная века назад. Здесь я остался один – среди безмолвия и ледяного снега, в то время как над головой вновь собирается ярость стихии. Теперь ни разум, ни вера, ни хваленое мужество не могли мне помочь: я оказался на самом краю безумного, первобытного ужаса.

И как нарочно, в это самое мгновение разразился неистовый ураган. Земля содрогнулась так, словно по ней пронеслась тысяча всадников; с небес обрушился уже не снег, а тяжелый град, летевший с такой яростью, будто его метали из пращей балеарские воины. Ледяные снаряды с такой силой секли ветви и листья, что сень кипарисов оказалась не надежнее созревшей нивы. Я бросился было к ближайшему дереву, но тотчас осознал, что под ним не найти спасения, и устремился к единственному доступному убежищу – глубокому дорическому порталу мраморной гробницы. Прижавшись к массивной бронзовой двери, я обрел относительную защиту; град теперь лишь с сухим стуком отскакивал от земли и стен мавзолея. Но когда я всем телом навалился на дверь, она слегка подалась и приоткрылась внутрь. Искушение укрыться от беспощадной стихии было слишком велико, и я уже готов был переступить порог, как вдруг небосвод расколола багровая вспышка молнии.

И в это мгновение – клянусь, я видел это ясно, как вижу самого себя, – во тьме гробницы мне открылась прекрасная женщина с цветущими щеками и алыми губами, лежавшая на смертном ложе в безмятежности сна. Но едва прогремел гром, как чья-то исполинская рука схватила меня и швырнула обратно в бушующую стихию. Всё произошло столь внезапно, что, невзирая на потрясение и физическую боль, я не успел осмыслить случившееся; я лишь чувствовал, как град вновь нещадно сечет кожу. И в тот же миг мне почудилось, будто я более не один. Я взглянул на гробницу. Ослепительный разряд ударил прямо в железный штырь, венчавший мавзолей, и огненным потоком низвергся сквозь него в землю, дробя мрамор, словно от мощного взрыва. Мертвая женщина на краткий миг приподнялась в предсмертной агонии, и ее душераздирающий вопль потонул в раскатах грома. Это было последнее, что я слышал – ее ужасный крик, слившийся с ревом бури. Затем та же гигантская рука вновь вцепилась в меня и куда-то повлекла сквозь завывание ветра и волчий вой. Последним, что успел заметить мой гаснущий взор, было смутное белесое движение – точно из всех окрестных могил восстали тени и сомкнулись надо мной в непроглядной мгле метели.

Постепенно сознание начало возвращаться, а вместе с ним пришло изнуряющее чувство усталости. Какое-то время память оставалась пустой, но чувства медленно просыпались. Ноги мои казались разбитыми и совершенно онемевшими; я не мог пошевелить ими. То же ощущение пустоты разлилось в спине, вдоль позвоночника, а уши и ступни, хоть и были лишены чувствительности, отзывались тупой мучительной болью. Зато в груди я ощущал тепло, которое на фоне общего холода казалось истинным блаженством. Это было похоже на затянувшийся кошмар, если только можно назвать кошмаром нечто столь плотское: какая-то неимоверная тяжесть давила мне на грудь, мешая дышать.

Это полубессознательное состояние длилось вечность; оно напоминало глубокий обморок, но было куда тяжелее. Затем подступила тошнота, как при первых признаках морской болезни, и дикое, безотчетное желание избавиться от чего-то гнетущего. Вокруг царило безмолвие, будто весь мир уснул или почил навеки; лишь совсем рядом слышалось мерное, тяжелое дыхание какого-то зверя. Я почувствовал у самого горла теплое шершавое прикосновение, и тут же до меня дошла ужасающая правда, от которой кровь застыла в жилах: на мне лежал огромный зверь и лизал мне горло. Инстинкт самосохранения велел мне не шевелиться. Но зверь, очевидно, уловил малейшее изменение в моем состоянии и поднял голову. Сквозь ресницы я увидел над собой два пылающих глаза исполинского волка. Его острые клыки сверкали в разверстой алой пасти, и я кожей ощущал его горячее, зловонное дыхание.

На какое-то время я вновь провалился в небытие. Затем до слуха донесся протяжный волчий вой, а следом – повторяющийся лай. Словно издалека донеслись крики:

– Эге-гей! Сюда! – множество голосов взывало в унисон.

Осторожно приподняв голову, я попытался разглядеть спасителей, но кладбищенские строения закрывали обзор. Волк продолжал выть на свой странный лад, и багровое зарево факелов задвигалось вокруг кипарисовой рощи, словно следуя за этим звуком. Чем ближе были голоса, тем чаще и яростнее выл зверь. Я замер, боясь выдать себя движением. Красное пламя приближалось; оно перемахнуло через белую стену некрополя и наконец, оказалось совсем рядом. Внезапно из-за деревьев вылетел отряд всадников. Волк сорвался с моей груди и исчез в тени, а вместе с ним ушло и мое оцепенение. Я увидел одного из всадников – судя по выправке и оружию, солдата, – который вскинул карабин. Другой офицер подскочил к нему и ударил по стволу; пуля со свистом пронеслась над моей головой. Очевидно, в сумерках он принял мое тело за тушу зверя. Другой солдат выстрелил вслед волку, когда тот, пригнувшись, скользнул в чащу, но, видимо, промахнулся. Весь отряд галопом устремился вперед: одни окружили меня, другие бросились в погоню за зверем, скрывшимся среди заснеженных кипарисов.

Когда всадники спешились, я попытался заговорить, но не смог издать ни звука, хотя ясно видел и слышал всё происходящее. Несколько солдат опустились возле меня на колени. Один приподнял мою голову и приложил руку к груди.

– Добрая весть, товарищи! – воскликнул он. – Сердце еще бьется!

Мне влили в рот немного бренди; живительная влага вернула мне силы, и я смог полностью открыть глаза. Между деревьями метались причудливые тени, слышались тревожные переклички. Люди сбивались в кучи, выкрикивая что-то в испуге; огни факелов метались, пока остальные солдаты в беспорядке покидали кладбище. Когда те, кто был поодаль, приблизились, мои спасители жадно спросили:

– Ну что, нашли его?

В ответ раздалось торопливое:

– Нет! Нет! Уходим отсюда, скорее! В такую ночь здесь оставаться нельзя!

– Что же это было? – посыпались вопросы.

Ответы звучали сбивчиво, в них сквозила потребность высказаться и одновременно суеверный страх говорить о таких вещах.

– Это… это и впрямь было оно! – пролепетал один, чье лицо было искажено ужасом.

– Волк… и всё же не совсем волк! – дрожащим голосом добавил второй.

– Без освященной пули тут и пробовать нечего, – заметил третий уже более твердо.

– Поделом нам, что выехали в такую темень! Не зря же за это обещали тысячу марок! – воскликнул четвертый.

– На разбитом мраморе была кровь, – после недолгого молчания произнес еще один. – Молния не оставляет таких следов. А парень – он как, цел? Взгляните на его горло! Видите, друзья: волк лежал на нем, согревая его кровь своим теплом.

Офицер осмотрел мою шею и заключил:

– Всё в порядке, кожа не тронута. Что всё это значит? Мы бы ни за что не отыскали его, если бы не вой этого зверя.

– А куда он делся? – спросил тот, кто поддерживал мою голову. Он казался самым спокойным в этой суматохе: его руки были тверды. На рукаве его мундира я заметил нашивки унтер-офицера.

– Он ушел к себе, – отозвался другой, человек с вытянутым, мертвенно-бледным лицом, который, не переставая, дрожал от страха и затравленно озирался по сторонам. – Могил кругом в достатке – будет где приклонить голову. Идемте же, друзья, скорее! Прочь отсюда, из этого проклятого места!

Офицер помог мне подняться и усадил, одновременно отдавая короткие команды. Несколько солдат подхватили меня и помогли взобраться на коня. Офицер вскочил в седло позади меня, крепко обхватил руками и скомандовал выступать. Оставив позади мрачные кипарисы, мы четким походным строем помчались прочь.

Дар речи еще не вернулся ко мне, и я поневоле хранил молчание. Должно быть, я впал в забытье, ибо следующее, что я помню, – это как я стою на ногах, поддерживаемый с обеих сторон солдатами. Почти совсем рассвело; на севере алая полоса зари пролегла по снежной пустыне, подобно кровавому следу. Офицер строго наказывал подчиненным не распространяться о том, что они видели, и говорить лишь, что нашли английского путешественника, которого охранял крупный пес.

– Пес! Это был вовсе не пес, – вмешался тот самый человек, что прежде выказывал такой ужас. – Уж волка-то я отличу, когда вижу его перед собой.

Молодой офицер холодно ответил:

– Я сказал: это был пес.

– Пес! – с горькой иронией повторил тот. Было заметно, что с восходом солнца к нему возвращается былая храбрость. Указывая на меня, он добавил: – Взгляните на его горло. Разве это след собачьих зубов, господин офицер?

Невольно я поднес руку к шее и, едва коснувшись кожи, вскрикнул от пронзительной боли. Солдаты столпились вокруг, некоторые даже перегибались из седел, чтобы рассмотреть рану. И вновь раздался спокойный, не терпящий возражений голос офицера:

– Это был пес, как я и сказал. Стоит нам заикнуться о чем-то ином – и нас поднимут на смех.

После этого меня устроили на лошади позади одного из кавалеристов, и мы направились к окраинам Мюнхена. Там нам повстречался пустой экипаж; меня пересадили в него и доставили в «Катр-Сезон». Молодой офицер сопровождал меня до самого порога, один солдат вел его коня следом, а остальные направились к своим казармам.

Когда мы подъехали, герр Дельбрюк бросился мне навстречу так стремительно, что стало ясно: он всё это время поджидал у входа. Поддерживая меня под руки, он с величайшим участием ввел меня в холл. Офицер отдал честь и уже собирался откланяться, но я, разгадав его намерение, настоял, чтобы он поднялся в мои покои. За бокалом вина я горячо поблагодарил его и его доблестных товарищей за мое спасение.

Он просто ответил, что рад был оказаться полезным, и добавил, что герр Дельбрюк с самого начала позаботился о том, чтобы поисковый отряд остался доволен наградой. При этих словах, исполненных скрытого смысла, метрдотель тонко улыбнулся, а офицер, сославшись на служебные дела, удалился.

– Но, герр Дельбрюк, – спросил я, – как и почему солдаты отправились на мои поиски?

Он пожал плечами, словно умаляя собственную заслугу, и ответил:

– Мне выпала удача испросить дозволения у командира полка, в котором я когда-то служил, призвать добровольцев.

– Но как вы узнали, что я в беде? – не отступал я.

– Ваш кучер вернулся в город с обломками экипажа – карета перевернулась, когда лошади понесли.

– Но неужели вы решились бы отправить целый военный отряд лишь по этой причине?

– О, нет, – признался он. – Еще до возвращения Иоганна я получил вот эту депешу от господина, чьим гостем вы являетесь.

Достав из кармана телеграмму, он подал ее мне. Я прочел:

Бистриц.

Берегите моего гостя – его безопасность для меня драгоценнее всего. Если с ним что-либо случится или он пропадет, не жалейте никаких средств, чтобы разыскать его и обеспечить ему защиту. Он англичанин, а потому склонен к авантюрам. Помните, что в снегах, в клыках волков и в самой ночи часто таятся опасности. Не теряйте ни мгновения, если заподозрите неладное. За ваше усердие ручаюсь всем своим состоянием.

Пока я держал листок в руках, мне показалось, что комната поплыла у меня перед глазами. Если бы внимательный метрдотель не подхватил меня, я бы наверняка лишился чувств. Во всем случившемся было нечто столь непостижимое, жуткое и странное, что мною овладело чувство, будто я стал всего лишь безвольной игрушкой в руках неведомых противоборствующих сил. Сама мысль об этом действовала парализующе. Несомненно, надо мной тяготело чье-то таинственное и властное покровительство.