Гость Дракулы. Рассказы

– И крыса каждый раз убегала вверх именно по веревке сигнального колокола?

– Всегда.

– Полагаю, вы не знаете, что это за веревка? – после недолгой паузы медленно проговорил доктор.

– Нет.

– Это, – так же размеренно произнес Торнхилл, – та самая веревка, которую палач использовал для всех несчастных, ставших жертвами судебной ярости старого судьи!

Миссис Уитэм вновь вскрикнула, и мужчинам пришлось вторично приводить ее в чувство. Малкольмсон тем временем сверился с часами и, увидев, что час обеда уже близок, поспешил домой, не дожидаясь, пока хозяйка окончательно придет в себя.

Когда же миссис Уитэм восстановила силы, она почти набросилась на доктора с гневными упреками: зачем он наговорил бедному молодому джентльмену таких ужасов.

– У него и без того голова забита всякой всячиной, от которой можно лишиться рассудка! – воскликнула она.

Доктор возразил:

– Дорогая мадам, в моих словах был точный расчет. Я хотел во что бы то ни стало обратить его внимание на колокольную веревку и заставить его помнить о ней. Возможно, он изнурен и переутомлен занятиями, хотя должен признать, что внешне это один из самых здоровых молодых людей, каких мне доводилось встречать – и духом, и телом. И всё же эти крысы… и намек на дьявола… – Доктор сокрушенно покачал головой и продолжил: – Я бы предложил составить ему компанию, но был уверен, что это лишь оскорбит его гордость. Ночью его может настигнуть внезапный испуг или болезненное наваждение; и если это случится, я хочу, чтобы он немедленно дернул за веревку. В том доме он совершенно беззащитен, а звон колокола послужит нам сигналом. Возможно, мы успеем прийти на помощь. Сегодня я намерен бодрствовать и держать ухо востро. Не пугайтесь, если Бенчерч до рассвета будет разбужен внезапным переполохом.

– Ах, доктор, на что вы намекаете? Что всё это значит?

– Лишь то, что, весьма вероятно – нет, почти наверняка, – этой ночью мы услышим голос большого колокола Дома судьи.

С этими словами доктор удалился, оставив по себе впечатление столь же гнетущее, как если бы он сам только что вынес смертный приговор.

Когда Малкольмсон вернулся к себе, было уже позднее обычного. Миссис Демпстер ушла: суровый устав фонда Гринхоу не терпел нарушений. Юноша был рад увидеть, что в комнате светло и чисто, в очаге весело потрескивает пламя, а фитиль лампы аккуратно подрезан. Вечер выдался холоднее, чем полагалось апрельской поре, а ветер крепчал столь стремительно, что ночь обещала перерасти в настоящую бурю. Первые минуты после его прихода крысы хранили молчание, но едва привыкнув к его присутствию, вновь принялись за свое. Малкольмсон был даже рад их слышать: этот шум вновь даровал ему странное чувство сопричастности. Он невольно поймал себя на мысли, что возня грызунов затихала лишь тогда, когда появлялась та, другая – исполинская крыса с губительным взглядом. Горела лишь лампа для чтения, и ее зеленый абажур погружал потолок и верхние углы зала во мрак; зато уютный свет камина разливался по полу, выхватывая из темноты белизну скатерти на краю стола. Малкольмсон с аппетитом поужинал, пребывая в самом бодром расположении духа. Покончив с едой и выкурив сигарету, он решительно сел за книги, пообещав себе не отвлекаться: он помнил слово, данное доктору, и хотел сполна использовать оставшееся до сна время.

Около часа работа спорилась; но затем мысли начали ускользать. Нельзя было отрицать власть обстановки, физической усталости и нервного напряжения. К этому времени порывы ветра превратились в неистовый ураган, а ураган – в свирепую бурю. Старый дом, при всей его незыблемости, казалось, содрогался до самого основания. Стихия ревела и бесновалась в лабиринте дымоходов и затейливых фронтонов, рождая в пустых коридорах дикие, почти человеческие стоны. Даже тяжелый колокол на крыше, должно быть, поддался напору ветра: веревка в углу то слегка приподнималась, то опускалась, словно массивный язык колокола едва заметно раскачивался. Ее гибкий конец с глухим, сухим стуком ударялся о дубовые доски пола.

Прислушиваясь к этому ритмичному звуку, Малкольмсон вспомнил слова Торнхилла: «Это та самая веревка, которую палач использовал для жертв судьи». Он подошел к камину и взял ее в руку, желая рассмотреть поближе. В этой вещи таилось нечто зловеще-притягательное. Держа веревку, юноша на миг задумался о несчастных осужденных и о том, почему судья пожелал, чтобы столь страшное напоминание всегда было у него перед глазами. Пока он размышлял, колокол на крыше продолжал свои едва заметные колебания, заставляя веревку подрагивать в его ладони. Но вскоре к этим движениям добавилось иное ощущение – едва уловимая вибрация, точно нечто живое и тяжелое ползло по ней сверху.

Малкольмсон инстинктивно поднял взгляд и увидел, что огромная крыса медленно спускается прямо к нему, не сводя с него своего тяжелого, немигающего взора. С приглушенным проклятием он отшатнулся, выронив веревку. Тварь мгновенно развернулась и скрылась во мраке под потолком. В ту же секунду крысиный шум за панелями, стихший было на мгновение, возобновился с прежней силой.

Это происшествие заставило его опомниться. Малкольмсон вспомнил, что так и не исследовал убежище крысы и не осмотрел полотна, как намеревался поутру. Он зажег вторую лампу, сняв с нее абажур, и, подняв ее над головой, приблизился к третьей картине справа от камина – той самой, за которую накануне юркнула бестия.

От первого же взгляда он отпрянул столь резко, что едва не выронил светильник. Смертельная бледность покрыла его лицо, колени предательски задрожали, а на лбу выступила холодная испарина. Его всего затрясло, точно в лихорадке. Однако, будучи молодым и отважным, он сумел обуздать ужас. Помешкав несколько секунд, он вновь шагнул вперед, поднял лампу выше и во всех подробностях рассмотрел очищенную от вековой пыли картину.

На холсте был изображен судья в мантии алого сукна, отороченной горностаем. Его лицо дышало силой и беспощадностью; в нем читались злоба, хитрость и мстительность. Чувственные губы, крючковатый нос, напоминающий клюв хищной птицы, и кожа трупного, землистого оттенка внушали отвращение. Но страшнее всего были глаза – они отличались необычайным блеском и выражали нечеловеческую жестокость. Вглядевшись в них, Малкольмсон похолодел: это были в точности те самые глаза, что смотрели на него из крысиной морды. Лампа в его руке дрогнула. Он заметил, как крыса с тем же пагубным взглядом выглядывает из прорехи в углу картины, и осознал, что прочие обитатели стен тут же смолкли. Преодолевая дурноту, он продолжил изучать полотно. Судья на картине сидел в точно таком же большом резном кресле, справа от массивного каменного камина, а в углу комнаты с потолка свисала веревка, кольцами лежавшая на полу. С чувством, граничащим с безумием, Малкольмсон узнал в изображении ту самую комнату, в которой находился сейчас. В священном ужасе он оглянулся через плечо, ожидая увидеть за спиной некое призрачное присутствие. Затем он вновь перевел взгляд в угол у камина – и с громким криком выронил лампу.

Там, в судейском кресле, на фоне свисающей веревки, восседала крыса с судейскими глазами – теперь они казались еще огромнее и горели подлинно сатанинским ухмылением. Если не считать завываний бури за толстыми стенами, в доме воцарилась абсолютная, звенящая тишина.

Грохот упавшей лампы вернул Малкольмсона к действительности. К счастью, резервуар был из металла, и масло не разлилось. Необходимость заняться делом на мгновение успокоила его нервы. Потушив фитиль, он вытер пот со лба и задумался.

– Так дело не пойдет, – прошептал он самому себе. – Еще немного, и я превращусь в безумца. Этому нужно положить конец. Я обещал доктору не пить чая… Черт возьми, а ведь он был прав! Мои нервы и впрямь расстроены. Забавно, что я не замечал этого раньше – ведь никогда прежде я не чувствовал себя столь бодрым. Впрочем, наваждение прошло, и более я не позволю себе быть таким дураком.

Он приготовил себе крепкую смесь из бренди с водой и решительно уселся за книги.

Почти через час он снова поднял голову, потревоженный внезапно наступившей тишиной. Снаружи ветер выл и неистовствовал еще яростнее прежнего; дождь сплошными потоками хлестал по окнам, барабаня в стекла, точно град. Но внутри не было слышно ничего, кроме отголосков ветра в огромной трубе да редкого шипения, когда в краткие миги затишья капли дождя всё же прорывались сквозь дымоход в очаг. Огонь в камине осел и больше не давал пламени, но еще пылал глубоким багровым жаром. Малкольмсон напряженно вслушивался и вскоре уловил тонкий, едва различимый писк. Он доносился из угла, где свисала веревка; сперва юноше показалось, что это волокна скрипят о пол, когда колокол наверху раскачивается от ветра. Однако, взглянув вверх, он увидел в тусклом свете, что огромная крыса висит на веревке и увлеченно грызет ее. Пенька была уже почти перекушена – обнажившиеся светлые волокна белели сквозь истертые пряди. Пока он наблюдал, дело было завершено: обрывок веревки со стуком упал на дубовые доски пола, а крыса на мгновение зависла на верхнем конце, точно меховая кисточка, после чего обрубок начал мерно раскачиваться из стороны в сторону.

На мгновение Малкольмсона пронзил новый страх: теперь он окончательно лишился возможности призвать помощь извне. Но тут же ужас уступил место слепой ярости. Схватив книгу, которую читал, он со всей силы запустил ею в грызуна. Бросок был точен, но прежде чем фолиант достиг цели, крыса соскочила вниз, мягко спружинила о пол и растворилась в густых тенях комнаты. Малкольмсон осознал, что на сегодня с наукой покончено, и решил напоследок развлечь себя охотой на дерзкого зверя. Он снял с лампы зеленый абажур, чтобы свет залил всё пространство зала. Мрак под потолком мгновенно рассеялся, и в этом ярком потоке света, столь непривычном после долгого полумрака, картины на стенах выступили вперед пугающе отчетливо. Застыв на месте, Малкольмсон уставился на третье полотно справа от камина. Он протер глаза, не веря увиденному, – и в этот миг на него начал надвигаться подлинный, леденящий ужас.

В центре рамы зияло большое бесформенное пятно чистого бурого холста – столь свежего, будто его только что натянули на подрамник. Фон остался прежним – то же кресло, угол очага и веревка, – но фигура судьи бесследно исчезла.

Почти коченея от страха, Малкольмсон медленно, дюйм за дюймом, обернулся через плечо. Его затрясло так, словно тело разбил паралич. Силы покинули его; он был не способен ни к движению, ни к крику, едва ли даже к мысли. Он превратился в одно сплошное зрение и слух.

Там, в большом резном дубовом кресле с высокой спинкой, восседал сам судья – в алом сукне и горностаевой мантии. Его убийственно злые глаза были устремлены прямо на студента, а на жестком, непреклонном рту играла торжествующая улыбка. В руках он держал черную судейскую шапочку. Малкольмсон почувствовал, как кровь отливает от сердца – так бывает в минуты запредельного напряжения. В ушах стоял навязчивый звон. Сквозь рев бури до него, подхваченный ветром, донесся бой часов на городской площади – полночь. Некоторое время, показавшееся ему вечностью, юноша стоял неподвижно, как изваяние, с распахнутыми от ужаса глазами, не смея даже вздохнуть. И по мере того как часы отбивали удары, улыбка на лице судьи становилась всё шире; с последним, двенадцатым ударом он медленно водрузил на голову черную шапочку – символ смертного приговора.

Медленно, с нарочитой, пугающей размеренностью судья поднялся с кресла. Он поднял с пола обрывок веревки сигнального колокола, пропустил его сквозь пальцы, словно наслаждаясь фактурой, и принялся завязывать на одном конце узел, превращая его в петлю. Он затянул ее, проверил натяжение ногой, убедился в надежности и сделал скользящую удавку. Затем он начал обходить стол по противоположной от Малкольмсона стороне, не сводя с него гипнотического взгляда, пока не преградил путь к выходу. Только тут несчастный студент осознал, что загнан в ловушку. В глазах судьи таилась неведомая завораживающая сила, и юноша не мог отвести от них взора. Он видел, как старик приближается, по-прежнему оставаясь между ним и дверью, как вскидывает петлю и бросает ее, пытаясь захлестнуть шею жертвы. С колоссальным усилием Малкольмсон метнулся в сторону; веревка с глухим ударом упала на дубовый пол. Судья вновь занес удавку и вновь попытался накинуть ее, не сводя своего губительного взгляда с юноши. Снова и снова студент ценой неимоверного напряжения едва успевал уклониться. Это повторялось много раз: судья не выказывал ни тени досады или спешки, он будто играл с ним, как сытая кошка с мышью.

Наконец, когда отчаяние достигло предела, Малкольмсон затравленно огляделся. Лампа, казалось, разгорелась ярче, освещая каждый угол. Из всех крысиных нор, из каждой щели и паза дубовой обшивки на него смотрели бесчисленные пары горящих глаз; и это, казалось бы, физически осязаемое присутствие живых существ принесло ему мимолетную искру надежды. Он поднял взгляд выше и увидел, что веревка сигнального колокола буквально облеплена крысами. Каждый ее дюйм был покрыт шевелящимися телами, а из круглого отверстия в потолке продолжали сыпаться всё новые и новые грызуны. Под их совокупной тяжестью тяжелый колокол на крыше начал раскачиваться.

Раздался первый звук – язык колокола едва коснулся края. Звон был слабым, но это было лишь начало: раскачивание неизбежно должно было усилиться.

При этом звуке судья, доселе не сводивший глаз с Малкольмсона, вскинул голову, и его лицо исказилось истинно дьявольской яростью. Глаза его вспыхнули, точно раскаленные угли, а когда он яростно топнул ногой, показалось, что содрогнулся весь дом. В тот же миг над самой крышей раскатился оглушительный гром. Судья вновь поднял петлю, в то время как крысы лихорадочно сновали по веревке, словно в попытке опередить время. На этот раз он не стал бросать удавку издали, а подошел к своей жертве вплотную, широко раскрывая кольцо веревки перед собой. Чем ближе он подступал, тем сильнее чувствовалось парализующее влияние самого его существа. Малкольмсон стоял неподвижно, словно труп. Он ощутил, как ледяные пальцы судьи коснулись его шеи, поправляя петлю. Веревка затянулась – туже, еще туже. Затем старик, подхватив оцепенелого студента на руки, легко перенес его и поставил на то самое дубовое кресло. Встав рядом, судья вскинул руку и ухватился за конец раскачивающейся веревки сигнального колокола. Как только его рука взметнулась вверх, крысы с пронзительным писком бросились врассыпную и исчезли в потолочном отверстии. Взяв свободный конец удавки, уже сжимавшей шею Малкольмсона, судья намертво привязал его к колокольному канату – а затем, сойдя на пол, резким движением вышиб кресло из-под ног осужденного.

Когда над Бенчерчем запоздало зазвонил сигнальный колокол Дома судьи, горожане быстро собрались на тревожный зов. Повсюду замелькали факелы и фонари, и вскоре молчаливая, охваченная дурным предчувствием толпа уже спешила к воротам. Они долго и громко стучали, но ответа не последовало. Тогда дверь была взломана, и люди во главе с доктором Торнхиллом хлынули в большую столовую.

Там, на конце веревки большого сигнального колокола, мерно покачивалось тело студента. А на лице судьи, вновь занявшего свое место на картине, играла торжествующая, злобная улыбка.