Гость Дракулы. Рассказы

Дом судьи

С приближением экзаменов Малкольм Малкольмсон решил, что готовиться к ним лучше в полном уединении. Морского побережья он опасался из-за обилия соблазнов, а совершенной деревенской глуши – из-за ее пасторальных прелестей, которые были ему слишком хорошо знакомы; поэтому он задумал отыскать какой-нибудь непритязательный городок, где ничто не отвлекало бы его от трудов. Он не стал спрашивать совета у друзей: каждый из них, рассуждал он, непременно назовет место, которое знает сам и где у него есть знакомства. А Малкольмсон хотел избежать встреч с приятелями и вовсе не желал обременять себя вниманием их близких, а потому решил подыскать себе пристанище самостоятельно. Он уложил в саквояж немного одежды и все необходимые книги, а затем взял билет до первой же станции в расписании, название которой ему ни о чем не говорило.

Когда по истечении трехчасовой поездки он сошел на перрон в Бенчерче, его охватило чувство удовлетворения: следы были настолько надежно заметены, что можно было рассчитывать на спокойную возможность предаться занятиям. Он сразу отправился в единственную гостиницу, которую мог предложить этот сонный городок, и остался там на ночь. Бенчерч был рыночным местечком и раз в три недели бывал переполнен до крайности, зато в остальные дни напоминал безжизненную пустыню. На следующее утро Малкольмсон отправился искать жилье еще более уединенное, чем могла дать даже столь тихая гостиница, как «Добрый путник». Нашлось лишь одно место, которое пришлось ему по душе, и оно в полной мере отвечало его самым смелым представлениям о тишине; в сущности, тишина здесь была не самым верным словом – точнее всего это состояние определяло запустение.

Это был старый, разросшийся вширь дом тяжелой якобианской постройки, с массивными фронтонами и окнами, непривычно маленькими и расположенными выше, чем было принято в таких зданиях; окружала его высокая, добротно сложенная кирпичная стена. При ближайшем рассмотрении дом походил скорее на небольшое укрепление, чем на обыкновенное жилище. Но всё это Малкольмсону нравилось. «Вот именно то место, которое я искал, – подумал он, – и если только удастся здесь устроиться, я буду вполне счастлив». Радость его возросла еще больше, когда он окончательно убедился, что в доме сейчас никто не живет.

На почте ему дали имя местного поверенного, которого просьба снять часть старого дома, по-видимому, немало позабавила. Мистер Карнфорд, стряпчий и агент по недвижимости, оказался приветливым пожилым джентльменом и откровенно признался, как он рад, что нашелся хоть кто-то, согласный там поселиться.

– По правде говоря, – сказал он, – я от имени владельцев с величайшим удовольствием сдал бы этот дом кому угодно вовсе без платы хоть на несколько лет – лишь бы люди привыкли видеть его обитаемым. Он пустует так давно, что вокруг него успело вырасти какое-то нелепое предубеждение; а развеять его можно только одним способом – занять дом. Тем более, – прибавил он, лукаво взглянув на Малкольмсона, – если это будет ученый молодой человек вроде вас, которому на время нужно полное спокойствие.

Малкольмсон счел излишним расспрашивать агента о природе этого «нелепого предубеждения»: он понимал, что если сведения ему понадобятся, получить их будет гораздо легче в другом месте. Он внес плату за три месяца, получил расписку и имя старой женщины, которая, вероятно, согласится присматривать за хозяйством, и ушел, положив ключи в карман. Затем он заглянул к хозяйке гостиницы – веселой и чрезвычайно доброй женщине – и спросил ее совета насчет припасов и провизии, которые могли бы ему потребоваться. Когда он упомянул, где именно намерен поселиться, она в изумлении всплеснула руками.

– Не в Доме судьи? – воскликнула она и, произнеся это, заметно побледнела.

Он пояснил, где находится здание, прибавив, что его названия не знает. Дослушав, она ответила:

– Ну да, конечно, именно это место! Это и есть Дом судьи, точно, он самый.

Он попросил рассказать, почему дом так называется и что в нем не так. Она объяснила, что местные называют его так потому, что много лет назад – сколько именно, она сказать не могла, так как сама была родом из другой части страны, но, должно быть, лет сто назад, а то и больше, – здесь жил судья, которого смертельно боялись за суровые приговоры и особенную беспощадность к подсудимым на выездных сессиях. Что же касается самого дома и того, какие с ним связаны беды – этого она сказать не могла. Она и сама не раз спрашивала, но никто не умел ответить внятно; однако у всех было общее чувство, будто в доме таится нечто дурное, и лично она не осталась бы там одна и часа, даже если бы ей предложили все деньги, что хранятся в банке Дринкуотера. Тут она стала извиняться перед Малкольмсоном за свои пугающие речи.

– Право же, сэр, это совсем не дело, – продолжала она. – Вы такой молодой господин… простите мне мою вольность… и собираетесь жить там в полном одиночестве! Будь вы моим сыном – и вы уж простите мне эти слова – вы бы там не провели и одной ночи, даже если бы мне самой пришлось отправиться туда и изо всех сил зазвонить в тот большой колокол, что висит на крыше!

Добрая женщина была столь искренна в своем беспокойстве и столь доброжелательна, что Малкольмсон, хоть и нашел ее страхи забавными, был тронут. Он ласково поблагодарил ее за участие и добавил:

– Но, дорогая миссис Уитэм, поверьте, вам совершенно не о чем тревожиться. Человеку, который готовится к математическому трайпосу, приходится размышлять о столь сложных вещах, что его вряд ли смутят какие-то призрачные «нечто». Моя работа слишком точна и приземленна, чтобы в уме оставался хоть уголок для мистических загадок. Гармонические прогрессии, размещения и сочетания, эллиптические функции – вот где для меня сокрыто довольно тайн!

Миссис Уитэм добродушно пообещала исполнить все его поручения, а сам он отправился на поиски старухи, которую ему рекомендовали для ведения хозяйства. Когда спустя пару часов он вернулся с ней в Дом судьи, то обнаружил, что миссис Уитэм уже ждет его там в сопровождении нескольких мужчин и мальчишек со свертками. Тут же был и работник от обойщика, доставивший на тележке кровать: хозяйка заявила, что столы и стулья – это еще полбеды, но ложиться молодому человеку на постель, которую не проветривали лет пятьдесят, совершенно невозможно. Ей и самой явно было любопытно заглянуть внутрь; и хотя она столь заметно боялась неведомых сил, что при малейшем шорохе вцеплялась в руку Малкольмсона и не отходила от него ни на шаг, она всё же методично осмотрела весь дом до последнего угла.

Завершив осмотр, Малкольмсон решил обосноваться в большой столовой: она была достаточно просторной, чтобы заменить ему и кабинет, и спальню. Миссис Уитэм вместе с уборщицей, миссис Демпстер, тут же принялись за обустройство. Когда корзины распаковали, Малкольмсон увидел, что заботливая хозяйка прислала со своей кухни запас еды на несколько дней. Перед уходом она пожелала ему всяческих благ, но на пороге обернулась и добавила:

– Знаете, сэр, раз комната такая огромная и в ней гуляют сквозняки, может, стоит на ночь обнести вашу кровать одной из этих высоких ширм? Хотя, признаться, я бы сама умерла со страху, если бы меня заперли там с этими… существами, которые могут высунуть голову из-за края или сверху и уставиться на меня!

Образ, который она сама же вызвала в воображении, оказался слишком тяжким для ее нервов, и она поспешно удалилась. Едва хозяйка скрылась, миссис Демпстер фыркнула с чувством явного превосходства и заметила, что лично она не боится никаких привидений во всем королевстве.

– Я вам вот что скажу, сэр, – провозгласила она. – Привидения – это что угодно, только не призраки! Это крысы, да мыши, да жуки; это скрипучие петли, да плохо закрепленная черепица, да треснувшие стекла, да ящики, что днем выдвинешь, а ночью они сами с грохотом захлопываются. Вы только посмотрите на эти дубовые панели! Им сотни лет! Неужели вы думаете, что там не кишат крысы и древоточцы? И неужели воображаете, что вам не придется их видеть? Крысы – вот кто такие привидения, говорю я вам, а привидения – это крысы; и нечего тут голову забивать!

– Миссис Демпстер, – серьезно произнес Малкольмсон, отвесив ей вежливый поклон, – вы смыслите в жизни больше иного великого математика. Позвольте добавить, что в знак глубочайшего уважения к вашей рассудительности я, когда придет время уезжать, передам вам этот дом во владение и оставлю вас здесь одну на оставшиеся два месяца моей аренды: мне и четырех недель будет предостаточно.

– Благодарствую, сэр, – ответила она, – да только я ни единой ночи не могу провести вне своего дома. Я состою на иждивении благотворительного фонда Гринхоу, и если переночую хоть раз в другом месте, то лишусь пособия. Правила там суровые, а желающих занять мое место слишком много, чтобы я могла так рисковать. А не будь этого, сэр, я бы с радостью перебралась сюда и прислуживала вам всё время.

– Добрая вы женщина, – поспешно вставил Малкольмсон, – я ведь нарочно приехал сюда ради уединения. Поверьте, я глубоко признателен покойному Гринхоу за то, что он составил устав своего превосходного фонда именно так: теперь я избавлен от любого искушения нарушить свой затвор! Сам святой Антоний не был бы строже в этом вопросе.

Старуха хрипло рассмеялась.

– Эх, молодые господа, – сказала она, – понапрасну вы ничего не боитесь. Глядишь, здесь вы и обретете то самое одиночество, которого ищете.

Она принялась за уборку. К ночи, когда Малкольмсон вернулся с прогулки – он всегда брал с собой книгу и занимался на ходу, – комната была выметен и прибрана. В старом очаге весело полыхал огонь, лампа горела ровным светом, а на столе ждал ужин, собранный заботливой миссис Уитэм.

– Вот это я называю уютом, – пробормотал он, потирая руки от удовольствия.

Поужинав и отодвинув поднос на край массивного дубового стола, он вновь разложил книги, подбросил дров в камин, поправил фитиль лампы и погрузился в работу. Без перерыва он занимался часов до одиннадцати, после чего сделал паузу, чтобы привести в порядок огонь и заварить чаю. К чаю он питал особую слабость; еще в колледже он привык засиживаться над учебниками за полночь и вознаграждать себя чашкой горячего напитка. Этот краткий отдых был для него истинной роскошью, которой он предавался почти с упоением. Оживший огонь в камине затрещал, бросая причудливые, пляшущие тени на стены старинного зала. Прихлебывая чай, юноша наслаждался чувством полной отрешенности от мира. И вот тогда он впервые обратил внимание на то, какой шум поднимают крысы.

«Неужели они возились здесь всё время, пока я читал? – подумал он. – Будь это так, я бы наверняка заметил». Спустя минуту, когда возня усилилась, он понял, что это явление и впрямь началось недавно. По всей видимости, поначалу крыс спугнули появление человека, свет лампы и жар камина, но теперь они осмелели и принялись резвиться по своему обыкновению.

Насколько же деятельны они были! По всему дому разносились странные, необъяснимые звуки. За старинной дубовой обшивкой, под потолком и в подполье – всюду кипела жизнь: крысы сновали взад-вперед, грызли, скреблись и копошились. Малкольмсон невольно улыбнулся, вспомнив слова миссис Демпстер: «Привидения – это крысы, а крысы – это привидения». Чай уже начал оказывать свое бодрящее действие на его ум и нервы; он с радостным предвкушением ждал долгих часов работы до самого рассвета и, пребывая в ощущении полной безопасности, позволил себе роскошь внимательно осмотреть комнату.

Взяв лампу, он обошел свое жилище, не переставая дивиться тому, что столь примечательный старый дом мог так долго оставаться в запустении. Дубовая резьба на стеновых панелях была великолепна; отделка дверных и оконных проемов поражала изяществом и тонкостью работы. На стенах висели старинные полотна, однако они были погребены под столь плотным слоем пыли и копоти, что даже при свете поднятой над головой лампы разглядеть детали было невозможно. То и дело, обходя комнату, Малкольмсон замечал в щелях или отверстиях крысиные мордочки: яркие бусинки глаз вспыхивали в лучах света и тут же исчезали под аккомпанемент испуганного писка и шороха.

Больше всего его внимание, впрочем, привлекла толстая веревка сигнального колокола, установленного на крыше; она свисала в углу комнаты, по правую руку от камина. Пододвинув к очагу тяжелое резное кресло с высокой спинкой, он присел, чтобы допить последнюю чашку чая. Затем, поправив огонь, он вернулся к занятиям, устроившись за углом стола так, чтобы камин оставался слева. Какое-то время крысы донимали его своим беспрестанным топотом, но вскоре он привык к этому шуму, как привыкают к тиканью часов или монотонному гулу воды, и настолько погрузился в вычисления, что весь мир, кроме задачи, которую он пытался решить, перестал для него существовать.

Внезапно он поднял голову. Задача всё еще не поддавалась, а в воздухе уже разлилась та гнетущая предрассветная атмосфера, которая столь тягостна для всякого живого существа. Шум крыс внезапно прекратился. Вернее, Малкольмсону показалось, что он смолк совсем недавно, и именно эта внезапно воцарившаяся тишина вывела его из состояния сосредоточенности. Огонь в очаге почти угас, но угли еще отбрасывали густое багровое сияние. И тут, взглянув прямо перед собой, он невольно вздрогнул, несмотря на всю свою выдержку.

В большом старом кресле, справа от камина, восседала исполинская крыса и, не мигая, смотрела на него злобными, пронзительными глазами. Он сделал резкое движение, желая ее спугнуть, но тварь даже не шелохнулась. Тогда он замахнулся, делая вид, будто собирается чем-то в нее бросить. Она и на этот раз осталась на месте, лишь сердито оскалила длинные белые зубы, а ее жестокие глаза блеснули в свете лампы еще мстительнее.

Изумленный такой наглостью, Малкольмсон схватил кочергу и бросился к креслу, намереваясь пришибить незваную гостью. Но прежде чем он успел нанести удар, крыса с писком, в котором, казалось, сгустилась сама ненависть, спрыгнула на пол. В мгновение ока она взбежала по веревке сигнального колокола и скрылась в тени над зеленым абажуром лампы. И в ту же секунду – странное дело – за дубовой обшивкой вновь поднялась неистовая крысиная суета.

Теперь мысли Малкольмсона окончательно ушли от математики. Когда же снаружи пронзительно пропел петух, возвещая близость утра, он задул лампу и лег спать.

Спал он так крепко, что не услышал, как пришла миссис Демпстер. Только когда она привела комнату в порядок, приготовила завтрак и постучала по ширме, заслонявшей его постель, он открыл глаза. После ночных бдений он всё еще чувствовал усталость, но крепкий чай быстро вернул ему бодрость. Взяв книгу и прихватив несколько бутербродов, чтобы не возвращаться до обеда, он отправился на прогулку. Найдя уединенную аллею между высокими вязами за городской чертой, он провел большую часть дня за изучением трудов Лапласа. На обратном пути он решил заглянуть к миссис Уитэм, чтобы поблагодарить ее за заботу.

Увидев его в окно, она вышла навстречу и пригласила войти. Внимательно вглядевшись в его лицо, хозяйка сокрушенно покачала головой:

– Нельзя же так изнурять себя, сэр. Сегодня вы бледнее обычного. Поздние часы и тяжелый труд еще никому не шли на пользу. Но скажите, как прошла ваша ночь? Надеюсь, всё было благополучно? Господи, как я была рада, когда миссис Демпстер утром сказала, что с вами всё в порядке и вы почивали сном праведника!

– О, со мной всё было прекрасно, – ответил он с улыбкой. – Ваши таинственные «нечто» пока обходят меня стороной. Разве что крысы – они устроили в доме настоящий цирк, уверяю вас. И среди них нашелся один старый злодей весьма неприятного вида: он преспокойно уселся в моем кресле у огня и не желал уходить, пока я не пригрозил ему кочергой. Тогда он взбежал по веревке колокола и скрылся где-то под потолком – в темноте я не разглядел.

– Силы небесные! – воскликнула миссис Уитэм. – Старый бес, да еще и в кресле у самого огня! Берегитесь, сэр, берегитесь! В каждой шутке таится доля правды.

– Как это прикажете понимать? Право, я вас не совсем улавливаю.

– Старый бес! А что, если это и впрямь был сам лукавый? Полноте, сэр, не смейтесь, – добавила она, видя, как Малкольмсон рассмеялся. – Молодежь всегда склонна насмехаться над тем, от чего у стариков мороз по коже. Ну да ничего. Дай вам Бог и дальше сохранять такое веселье. Я желаю вам этого от чистого сердца!

Добрая женщина просияла, на миг позабыв о своих опасениях и искренне радуясь его бодрому расположению духа.

– Ах, простите меня, – произнес спустя минуту Малкольмсон. – Не сочтите за грубость, просто сама мысль показалась мне донельзя забавной – что прошлой ночью в моем кресле восседал не кто иной, как сам дьявол!

При этой мысли он снова негромко рассмеялся, после чего откланялся и отправился домой обедать.

В тот вечер крысы зашуршали раньше обычного. Похоже, они возились в стенах еще до его прихода и лишь ненадолго затихли, пока его присутствие вновь не спугнуло их. Пообедав, Малкольмсон немного посидел у огня с трубкой, затем расчистил стол и, как и накануне, погрузился в работу. На этот раз грызуны мешали ему куда сильнее. Они носились вверх и вниз, под полом и над головой с неистовой силой. Они пищали, царапались и грызли дерево так яростно, что, казалось, стены дрожат. Осмелев, они подползали к самым выходам из своих нор, ко всем щелям и пазам в обшивке, так что их глаза вспыхивали в мерцании пламени, подобно крошечным лампочкам. Но теперь, привыкнув к их соседству, Малкольмсон не видел в этих огнях ничего зловещего; напротив, их суета даже развлекала его. Порой самые дерзкие из них выскакивали на середину комнаты или перебегали по деревянным наличникам. Если же они слишком уж отвлекали его, он стучал ладонью по столу или сердито шикал, и тогда вся стая мгновенно рассыпалась по своим убежищам.

Так миновала первая половина ночи. Невзирая на шум, Малкольмсон всё глубже погружался в работу.

Внезапно он замер, как и накануне, пораженный мгновенно воцарившимся безмолвием. Не слышно было ни шуршания, ни скрежета, ни писка. Тишина стояла могильная. Вспомнив странное происшествие прошлой ночи, юноша машинально взглянул на кресло у камина, и по его спине пробежал зловещий озноб.

Там, в большом старом кресле с высокой резной спинкой, вновь восседала та же исполинская крыса, неотрывно взирая на него своими дьявольскими глазами.

Повинуясь инстинкту, он схватил первое, что подвернулось под руку – логарифмические таблицы – и запустил в нее. Книга пролетела мимо, а крыса даже не шелохнулась. Пришлось снова прибегнуть к помощи кочерги, и вновь тварь, теснимая преследователем, метнулась вверх по веревке сигнального колокола. И на сей раз ее исчезновение тотчас отозвалось новым взрывом крысиной возни по всему дому. Малкольмсон опять не успел разглядеть, куда именно она скрылась: зеленый абажур оставлял верхнюю часть комнаты в тени, да и пламя в камине уже почти угасло.

Взглянув на часы, он увидел, что полночь уже близко. Ничуть не досадуя на вынужденную передышку, он подбросил дров в очаг и заварил чай. Труд был плодотворным, и он счел себя вправе выкурить сигарету. Устроившись в том самом резном кресле, Малкольмсон с удовольствием затянулся. Во время этого отдыха ему пришла мысль, что неплохо бы выследить, куда исчезает крыса: на завтрашний день у него уже зрели планы, связанные с установкой крысоловки. Он зажег вторую лампу и поставил ее так, чтобы свет падал на правый угол стены у камина. Затем он собрал все книги, какие были под рукой, соорудив из них снаряды для метания в мерзкого зверя. Напоследок он поднял с пола конец веревки сигнального колокола и уложил его на стол, придавив лампой. Держа веревку в руках, он невольно отметил, какой гибкой она была – странно для вещи, которой, судя по виду, не пользовались десятилетиями. «На такой петле вполне можно было бы вздернуть человека», – мелькнуло у него в голове. Завершив приготовления, он огляделся и самодовольно произнес:

– Ну что ж, приятель, теперь-то мы с тобой познакомимся поближе.

Он вновь принялся за работу и, хотя поначалу крысиный топот немного отвлекал его, вскоре опять целиком погрузился в мир теорем и формул.

И снова внешний мир грубо ворвался в его сознание. На этот раз причиной была не только внезапная тишина: веревка чуть дернулась, и лампа на столе качнулась. Не меняя позы, Малкольмсон убедился, что груда книг находится под рукой, и проследил взглядом вдоль веревки. Громадная крыса медленно соскальзывала по ней вниз. Прыгнув в кресло, она уселась там, не сводя с него глаз. Он вскинул правую руку и, тщательно прицелившись, метнул книгу. Крыса ловко уклонилась. Тогда он схватил вторую, потом третью, швыряя их одну за другой, но тварь каждый раз оказывалась быстрее. Наконец, когда он уже замахнулся очередным томом, крыса тонко пискнула, и в этом звуке ему почудился испуг. Это лишь подзадорило студента; книга полетела с такой силой, что на этот раз удар пришелся точно в цель. Грызун издал пронзительный вопль и, оглянувшись на обидчика со взглядом, полным неистовой злобы, взбежал по спинке кресла. Одним мощным прыжком крыса достигла веревки и молнией понеслась по ней вверх. Лампа качнулась от резкого рывка, но устояла. Малкольмсон не сводил с беглянки глаз и при свете второй лампы ясно увидел, как та перескочила на деревянный выступ обшивки и юркнула в дыру в одном из старых полотен, висевших на стене и скрытых доселе толстым слоем пыли.

– Утром я непременно осмотрю жилище моего знакомца, – пробормотал студент, собирая разбросанные книги. – Третья картина от камина. Не забыть бы.

Он поднимал тома один за другим, невольно комментируя их достоинства:

– Конические сечения ее не проняли. И циклоидальные колебания тоже. Ни «Начала», ни кватернионы, ни термодинамика ей нипочем. А ну-ка посмотрим, какая же книга ее всё-таки задела?

Малкольмсон поднял последний том и взглянул на переплет. Лицо его внезапно побледнело. Он беспокойно огляделся и, содрогнувшись, прошептал:

– Библия, подарок матери… Какое странное совпадение.

Он снова сел за стол, и крысы за панелями возобновили свои игры. На сей раз их шум не раздражал его; напротив, в их присутствии ему виделось некое подобие товарищества. Однако сосредоточиться не удавалось. Тщетно пытаясь одолеть предмет, он в конце концов в отчаянии отложил книги и лег спать, когда в восточное окно уже начал просачиваться серый рассветный свет.

Спал он тяжело, мучимый тревожными снами. Когда поздним утром миссис Демпстер разбудила его, он выглядел изнуренным и не сразу понял, где находится. Его первая же просьба немало удивила служанку:

– Миссис Демпстер, когда я уйду, не будете ли вы так добры взять лестницу и обмести эти картины – особенно ту, что третья от камина. Я хочу разглядеть, что на них изображено.

Ближе к вечеру Малкольмсон снова занимался в тенистой аллее, и по мере того как солнце клонилось к закату, к нему возвращалась былая уверенность. Работа шла на лад; задачи, прежде казавшиеся неразрешимыми, щелкались одна за другой. В состоянии почти торжествующего спокойствия он зашел к миссис Уитэм в «Доброго путника». В уютной гостиной он застал незнакомца, которого хозяйка представила как доктора Торнхилла. Миссис Уитэм вела себя несколько скованно, а доктор сразу принялся засыпать юношу вопросами, и тот быстро смекнул, что эта встреча была подстроена. А потому, отбросив церемонии, он произнес:

– Доктор Торнхилл, я охотно отвечу на любой ваш вопрос, если сперва вы ответите на мой.

Доктор слегка удивился, но тут же улыбнулся:

– Справедливо. Что вы хотите знать?

– Это миссис Уитэм попросила вас прийти и дать мне совет?

Доктор на миг смутился, а миссис Уитэм вспыхнула и поспешно отвернулась. Однако доктор был человеком прямым и не стал юлить:

– Да, это так. Она не хотела, чтобы вы догадались о нашем заговоре, но, боюсь, моя профессиональная порывистость выдала нас. Ей очень не по душе мысль о вашем одиночестве в том доме, и она полагает, что вы пьете слишком много крепкого чая. Словом, она надеялась, что я уговорю вас отказаться от ночных бдений. В свое время я и сам был прилежным студентом и надеюсь, что как человек университетский могу дать вам этот совет без риска вас обидеть.

Малкольмсон с открытой улыбкой протянул ему руку.

– По рукам! – воскликнул он. – Я искренне благодарю вас обоих за участие. Обещаю в качестве ответной любезности не пить чая, пока вы не позволите, и сегодня лечь в постель не позднее часа ночи. Договорились?

– Превосходно, – ответил доктор. – А теперь расскажите нам во всех подробностях, что же вы заметили в том старом доме.

Малкольмсон обстоятельно изложил всё, что приключилось с ним за две последние ночи. Миссис Уитэм то и дело прерывала его испуганными восклицаниями, а когда речь зашла о Библии, она вскрикнула, и лишь порция бренди с водой помогла ей прийти в себя. Доктор слушал с нарастающей серьезностью и, когда рассказ был окончен, спросил: