Сердца железного дерева

Пролог. Айронвуд

Оно не подчиняется общим законам лесного ремесла. Настоящий монтанский айронвуд — железное дерево нижнего прижима — не умеет плавать. Если бросить обрубок такого столба в серую полынью реки Мэдисон, он не закачается на волнах, а уйдет во тьму мгновенно, со свинцовым, беззвучным всплеском, как кусок обточенного обрыва. Лопасти дисковых пил в мастерских Бозмена вязнут и ломаются о его кремниевые волокна, оставляя на изломе лишь темный, пахнущий паленой костью след и сноп коротких багровых искр. Говорят, его сердцевина не имеет годовых колец в их привычном, радиальном понимании — там застыл монолитный, антрацитовый контур, вобравший в себя углерод и мороз за сто лет до того, как в долину спустились первые пастушьи общины.

Силас Мэдисон вбил эти анкерные опоры по периметру нижнего выгона в год большой засухи, когда глина Абсароки растрескалась до костяной глубины. Он не искал легких маршрутов и ровных линий. Он вгрызался кузнечным ломом в скальную породу, сантиметр за сантиметром отвоевывая место под суверенный рубеж. Железное дерево вошло в каменные гнезда без клея и анкерных болтов — его просто заклинило там тектоническим смещением плит. С тех пор изгородь перестала быть просто обозначением собственности; она превратилась в физический интерфейс между хаосом горной гряды и обитаемым зазором усадьбы. Каждое бревно здесь удерживает натяг стомильной стальной проволоки так, словно под землей они соединены в единую, замкнутую на себя кабельную систему.

Полярные циклоны не способны расколоть этот материал — они лишь доводят до блеска его фасад. Век за веком стужа вымораживает из айронвуда остатки органической влаги, превращая древесный сок в стеклянный, алмазный кристалл. В сорок градусов ниже нуля, когда тополя у ручья растрескиваются с пушечной громкостью, железные столбы Силаса хранят утробное, абсолютное безмолвие. Они не сжимаются и не издают ни единого звука деформации. Они аккумулируют холод внутри своего периметра, покрываясь тонкой коркой игольчатого инея, сквозь которую отчетливо проступает маслянистая, дегтярная чернота сердцевины. Внешняя среда вокруг них может ходить ходуном от весеннего паводка или промерзать на два ярда вглубь, но вертикаль опор остается безупречной.

Маленький Коул выучил анатомию этого дерева раньше, чем освоил маркеры отцовского карабина. В семь лет он оставил на угловом костыле ворот первую кожу со своих ладоней, когда попытался на спор перелезть через загон в ноябрьских сумерках. Железное дерево взяло свой налог мгновенно и безжалостно, приварив детские пальцы к обледенелому затылку столба. Тогда Силас не подошел, чтобы помочь. Он стоял на крыльце маточника, окутанный сизым паром от дизель-генератора, и молча наблюдал, как сын учится отделять собственную плоть от чужой плотности через боль и хладнокровие. Коул усвоил этот урок: чтобы удерживать пространство, зафиксированное айронвудом, твоя собственная внутренняя архитектура должна соответствовать его молекулярному весу. Нужно не бороться с давлением фронта, а стать плотнее самого давления.

В долине до сих пор живет старая, редкая легенда, которую передают на дальних заимках. Говорят, что когда этот контур будет окончательно заброшен, когда последний огонь погаснет в горне Мэдисонов, а деревянный маточник разберет на щепки степной буран — эти черные столбы все равно останутся стоять среди гранитных плит. Они врастут в скалу так глубоко, что их невозможно будет выдернуть даже цепями тяжелых тракторов. Железное дерево не умеет идти на уступки и биологически не способно к гниению. Оно просто ждет того, чья воля окажется способна выдержать его весомый, неотвратимый натяг, когда вся остальная земля вокруг уступит натиску льда. Легенда не нуждается в словах; она забита прямо в мерзлый грунт, где каждый анкер держит небо над долиной.

Глава 1Коул

Одиннадцать. Двенадцать. Тринадцать.

Тяжелый обух кувалды опускался на торец столба из железного дерева с коротким, глухим стуком. Вибрация от удара шла вверх по топорищу, пробивала плотную кожу рабочих перчаток, отдавалась в запястьях и привычно застревала где-то в районе застарелой трещины в правом плече. Коул остановился, не выпуская рукоять из ладоней. Опустил орудие бойком в грязь, выдохнул сквозь зубы узкую струю серого пара. Когда он разжал пальцы, чтобы снять перчатку, он почувствовал, как внутренняя сторона ладони примерзла к плотной коже — металл успел охладиться до звона.

Земля у восточного пастбища за три дня дождей превратилась в тяжелое месиво из глины и навоза, а за сегодняшнюю ночь схватилась жесткой, неровной коркой. Столб упрямо шел мимо колеи. Старый забор рухнул еще в среду, когда тридцатиголовый молодняк, напуганный канадским фронтом, попер сквозь гнилую жердевую изгородь на старую просеку. Коул не стал вызывать загонщиков Джейка — у парней и без того хватало возни с прицепами на нижних левадах. Он взял кувалду, ведро пятидюймовых скоб, моток колючей проволоки и уехал на дальнюю границу один. Работа в одиночку имела свой понятный счет. Скоба — четыре удара. Столб — двадцать пять. Если считать вслух или про себя, в голове не оставалось места для постороннего шума.

В брезентовом подсумке на поясе оставалось семнадцать скоб. Коул запустил туда пальцы, перебирая холодный граненый металл. Хватит еще на два пролета, потом придется возвращаться к пикапу за новым ящиком.

Он потянулся к натяжителю, когда со стороны окружного шоссе — узкой полосы разбитого гравия, отделявшей его землю от каньона — донесся посторонний звук. Это был не привычный рокот дизельного «Рэма» и не хрип трактора Бена. Мотор захлебывался. Жестяной, тонкий стук клапанов сменился протяжным, свистящим шипением, а через секунду над верхушками голых ив у дренажной канавы повалил густой, грязно-белый пар.

Коул не шевельнулся. Он стоял, положив ладонь на натянутую проволоку, и смотрел, как на обочине, уткнувшись правым передним колесом в неглубокий кювет, застыл серый, покрытый слоем сухой дорожной пыли седан. Старый «Форд Фокус» с сиэтлскими номерами.

Пар хлестал из-под щелей капота так сильно, что лобовое стекло машины мгновенно заволокло белой пеленой. Водительская дверь открылась не сразу — она зацепила сухой куст полыни, дернулась, а затем распахнулась настежь. Из салона вышла женщина.

Коул нахмурился, не снимая перчаток.

На ней было длинное, явно дорогое пальто цвета мокрого асфальта, совершенно нелепое для этой дороги, и огромный, ядовито-оранжевый шерстяной шарф, который ветер тут же швырнул ей в лицо. Она не закричала, не всплеснула руками, как делали туристы, у которых лопалось колесо на перевале. Она резко, с силой захлопнула дверь пикапа — звук вышел жестяным, дешевым — и быстрыми, злыми шагами направилась к носу машины. На полпути её правая нога по щиколотку ушла в раскисшую от пара глину обочины. Женщина дернула ступней, едва не оставив узкий кожаный ботинок в грязи, глухо и отчетливо выругалась — Коул не расслышал слов, но интонацию ни с чем нельзя было перепутать, — и, даже не вытерев обувь, рванула рычаг капота через радиаторную решетку.

Она пахла городом. Даже отсюда, через тридцать ярдов выжженной заморозками травы, Коул, казалось, уловил этот чужой, сложный запах: едкий сигаретный дым, крепкий застарелый кофе из термоса и резкий, сухой аромат какого-то парфюма, который совершенно не вязался с вонью кипящего антифриза.

Коул молча пошел к ней через пастбище, тяжело впечатывая подошвы рабочих сапог в затвердевшие гребни земли. Он не собирался быть любезным. Ему нужно было забить еще семнадцать скоб до того, как солнце окончательно скроется за Абсарокой, а из-за этой городской аварии его график летел к черту.

Эмбер

Этот кусок железа сдох так же цинично, как и всё остальное в моей жизни за последние полгода.

Я стояла перед раскрытым капотом, задыхаясь от сладковатого, удушливого пара, который вырывался из разорванного патрубка. Пальцы правой руки горели — я умудрилась задеть горячую защелку, когда пыталась зафиксировать металлический упор. На ладони уже наливался багровый пузырь, но боли я почти не чувствовала. Внутри меня горело другое — злая, глухая ярость на этот чертов «Форд», на эту бесконечную, плоскую как доска Монтану и на Марка, который прямо сейчас, наверное, проверял расписание рейсов из Сиэтла, уверенный, что через двое суток я приползу обратно в офис с готовым портфолио для Abrams.

«Ты наигралась в независимость, Эмбер», — его ровный, стерильный голос до сих пор зудел в ушах, как комар.

Я полезла в карман пальто, вытащила пачку «Парламента», чиркнула дешевой пластиковой зажигалкой. Огонек сорвало ветром. Я чертыхнулась, повернулась спиной к каньону, закрывая пламя ладонью, и со второй попытки затянулась. Горький, сухой дым немного снял тошноту от запаха горелой пластмассы.

Из тумана, который валил от радиатора, проступил силуэт.

Мужчина шел со стороны поля. Крупный, неоправданно широкий в плечах из-за тяжелой брезентовой куртки, испачканной у подола чем-то серым и засохшим. Его старая фетровая шляпа была сдвинута на самый лоб, скрывая глаза, а в правой руке он небрежно, словно обычную трость, держал массивную кувалду с длинной деревянной ручкой. На поясе у него висел грубый кожаный подсумок, из которого торчали тупые хвосты каких-то железных штырей.

Он остановился в трех шагах от бампера моего «Форда». Не снял шляпу. Не поздоровался. Его лицо, выветренное до кирпичного оттенка, казалось вытесанным из того же камня, что и скалы за его спиной. Челюсть двигалась размеренно — он жевал какую-то соломинку или табак.

— Шланг обратки, — сказал он. Голос был низким, хриплым, словно мужчина долго молчал до этого дня, а теперь нехотя выдавливал слова по одному. — Хомут срезало. Ты гнала его на подъеме в гору, так?

Я сделала еще одну затяжку, не опуская сигареты. Пальцы, испачканные в черной смазке, подрагивали, но я сжала их в кулак, пряча ожог. — Я ехала с разрешенной скоростью.

— Здесь нет разрешенной скорости, — он опустил взгляд ниже, на мои ноги. — Здесь есть дорога, которую размывает каждую осень. А на тебе обувь для похода в ресторан, а не для округа Парк.

Я посмотрела на свои ботинки из тонкой телячьей кожи, которые сейчас наполовину ушли в серую, жирную жижу у края дренажной канавы. Подошва уже напиталась влагой. Пальцы ног уже начинали неметь. Она переступила с ноги на ногу и выпрямилась ещё сильнее.

— Я сама разберусь со своей обувью, — я выбросила недокуренную сигарету прямо под ноги, в грязную воду. — У вас здесь есть эвакуатор? Мне нужен телефон мастерской в Бозмене. Или хотя бы в Мэпл-Ридже.

Мужчина коротко, едва заметно дернул углом рта. Это не было улыбкой. Скорее, сухой констатацией моей полной, абсолютной глупости. — В Мэпл-Ридже один эвакуатор. Старый Джимми вчера уехал в Биллингс за запчастями для трактора. Вернется в понедельник. Если повезет и он не напьется по дороге.

— Прекрасно, — я потерла лоб, размазывая по коже остатки угольной пыли с капота. — Тогда дайте мне телефон. У меня на этой чертовой равнине нет сети уже последние сорок миль.

— И не будет, — он развернулся корпусом в сторону поля, кивнув головой на восток, где среди серых холмов угадывались крыши каких-то строений и высокий силуэт водонапорной башни. — Ближайший вышка за перевалом. Связь ловит на крыше силосной башни Мэдисонов, если залезть туда в сухую погоду. Сейчас погода не сухая.

Я посмотрела на небо. Оно наливалось тяжелым, свинцовым цветом. От каньона потянул резкий, ледяной ветер, от которого оранжевый шарф снова взвился вверх, ударив меня по лицу шерстяной бахромой. Она провела ладонью по лицу и почувствовала на щеке угольную пыль с капота.

Две недели подготовки.

Увольнение.

Три дня дороги.

И теперь её «Форд» торчал в канаве, а незнакомец с кувалдой смотрел на неё так, словно видел подобное каждую осень.

— Как называется это место? — спросила я, пытаясь вернуть голосу тот холодный, деловой тон, которым обычно закрывала неудачные контракты в Сиэтле.

— Ранчо «Железное дерево», — ответил он, перехватывая кувалду поудобнее. — А я Коул Мэдисон. Забирай свои шмотки из багажника, садись в пикап. Машину оставишь здесь, за выходные ее никто не тронет — койоты ключи не подберут. Ночью будет минус четыре. Если останешься тут, к утру мне придется вызывать коронера, а у меня забор не доделан.

Коул

Она не стала спорить.

Просто подошла к багажнику и попыталась вытащить чемодан сама.

В ней не было этой глупой, слезливой покорности, но и дурой она не была. Она понимала язык цифр. Минус четыре в Монтане без печки — это просто способ быстро превратиться в кусок мерзлого мяса.

Она подошла к багажнику «Форда», резко дернула крышку. Внутри лежал огромный, обтянутый дорогой серой тканью чемодан на колесиках — совершенно бесполезная штука для наших дорог — и плоский кожаный кофр, в каких городские таскают свои планшеты или чертежи. Она попыталась вытащить чемодан сама, но пальцы сорвались с ручки. Я видел, как на ее ладони белеет свежий, вздувшийся ожог от радиатора.

Я подошел, молча отодвинул её плечом — от нее снова пахнуло этой сухой, резкой ванилью — и одним рывком выкинул чемодан на траву. Колесики тут же увязли в грязи.

— Кофр не трогай, — быстро, почти зло бросила она, перехватывая ремень кожаной сумки через плечо. — Там бумага.

Я не стал отвечать. Взял чемодан за верхнюю ручку, как обычный тюк с сеном, и пошагал к своему «Шевроле», который стоял у края левады, метрах в пятидесяти назад по колее. Она шла следом, тяжело припадая на левую ногу — обувь на тонкой подошве скользила по замерзшей глине. Дважды я слышал, как ее дыхание сбивалось, но она не просила притормозить или помочь. Шла прямо за мной, упрямо уставившись в спину моей куртки.

Я закинул её чемодан в кузов, прямо на мокрый брезент, которым были укрыты остатки колючей проволоки. Железо глухо звякнуло.

— Садись, — я открыл пассажирскую дверь.

Салон моего «Шевроле» семьдесят девятого года пах так, как должен пахнуть пикап на рабочем ранчо: старой трансмиссионной смазкой, мокрой собачьей шерстью (хотя пса у меня не было уже года два), дешевым табаком со склада в Бозмене и сухой травой. Эмбер залезла в кабину, поджав колени. Ее длинное серое пальто мгновенно собрало всю пыль со старого дерматинового сиденья, но она даже не обратила на это внимания. Откинула голову на стекло, прижала кофр к животу обеими руками.

Я обошел машину, сел за руль. Ключ в замке зажигания повернулся со знакомым, тяжелым скрежетом. Стартер крутанул дважды, прежде чем восьмицилиндровый движок отозвался гулким, неровным рыком. Кабину слегка затрясло.

Мы ехали молча. Она потянулась к ручке окна. Ручка провернулась вхолостую. Со второй попытки тоже. Коул молча перегнулся через неё, щёлкнул старой защёлкой и вернулся за руль. В кабине снова стало тихо.

Колея шла вдоль ручья, мимо того самого разрушенного забора, который я так и не закончил. Я смотрел на дорогу, пересчитывая ямы: первая у сломанной ивы, вторая у поворота к лесопилке, третья — самая глубокая — перед мостом. Мой мозг делал это на автомате, пока пальцы на руле привычно держали люфт в четверть оборота.

Справа от меня сидело существо из другого мира. Она смотрела в боковое окно, где в сумерках проплывали серые холмы Монтаны. Оранжевый шарф на ее шее казался слишком ярким, почти ядовитым на фоне старой, выцветшей панели приборов. Она не пыталась заговорить, не включала радио, не спрашивала, куда мы едем. Только её пальцы — коротко подстриженные ногти, без этого дурацкого городского лака, но чистые — ритмично, в такт ударам подвески, сжимали кожаный край своего кофра.

Я свернул к усадьбе, когда на небе появились первые, жесткие звезды.

Главный дом встретил нас темнотой — Грейс, должно быть, забрала мелкую Роуз и уехала к Джейку на нижнюю ферму. Зато в гостевом домике, который стоял чуть поодаль, под тремя старыми тополями, горел желтый свет на веранде. Джейк успел протопить там печь еще днем, как я и просил перед отъездом на пастбище.

Я заглушил мотор. Руль привычно щелкнул, блокируясь.

— Приехали, — сказал я, не поворачивая головы. — Твой домик тот, что поменьше. Вода в баке над печью, дрова в поленнице у крыльца. Если проголодаешься — в главном доме на кухне есть хлеб и вяленое мясо в кладовой. Дверь не заперта. У нас здесь запирать не принято.

Она повернулась ко мне. В полумраке кабины её зеленые глаза казались совсем темными, почти черными, но в них не было страха. Только усталость — глубокая, выматывающая столичная усталость человека, который бежал так долго, что забыл, зачем начал этот бег.

— Спасибо, Коул, — произнесла она. Голос прозвучал тише, без прежней пиарской жесткости. Она открыла дверь и выбралась наружу, на ходу подхватывая ремень сумки.

Я дождался, пока она дойдет до крыльца гостевого домика и скроется за тяжелой дубовой дверью. Потом вышел, забрал её чемодан из кузова и молча поставил его на верхнюю ступеньку её веранды. Окна домика коротко звякнули от шагов внутри.

Вернувшись в кабину пикапа, я не стал сразу заводить мотор. Сидел в темноте, слушая, как остывает блок цилиндров — металл издавал редкие, чистые щелчки в морозном воздухе прерии.

Я поднял руку, чтобы поправить воротник своей фланелевой рубашки под курткой, и пальцы наткнулись на что-то постороннее. Плотная липучка на манжете левого рукава зацепила тонкую, яркую нить.

Я поднес руку ближе к лобовому стеклу, ловя блеклый свет звезд.

Это была не нить. Один-единственный длинный, жесткий волос медного, почти огненного цвета. Он запутался в черных волокнах синтетической липучки, изогнувшись мелкой спиралью. От него всё еще едва уловимо пахло той самой городской ванилью и едким сигаретным дымом.

Я замер на несколько секунд, глядя на этот яркий маркер чужой жизни на моей рабочей одежде. Мои мозолистые, покрытые старыми шрамами пальцы могли бы смахнуть его одним движением — так я смахивал опилки на лесопилке или сухую хвою после работы в лесу.

Он завёл двигатель. Через милю понял, что волос всё ещё цепляется за манжету. Семнадцать скоб на восточном пастбище так и остались лежать в моем подсумке.

Глава 2Эмбер

Холод разбудил её задолго до того, как из-за холмов показалось солнце. Он не подкрадывался ползком, а сразу лег на грудь плотным, плоским камнем.

Эмбер открыла глаза. Белесый, полупрозрачный пар тонкими, рваными струйками поднимался от её губ к потолку, сложенному из грубо обтесанных кедровых досок. Маленькая чугунная печка в углу гостевого домика сдохла, судя по всему, еще часа в четыре утра; её темный бок теперь казался просто еще одной тенью в комнате.

Она потянула шерстяное одеяло к самому подбородку. Пальцы под плотной тканью мгновенно наткнулись на знакомую, мягкую текстуру оранжевого шарфа. Вчера вечером она была настолько выжата этой бесконечной дорогой и кипящим мотором, что даже не сняла его — просто сбросила грязные кожаные ботинки прямо у порога и упала на узкую скрипучую кушетку, завернувшись в пальто.

— Потрясающе. Просто курорт «Четыре сезона», Эмбер, — пробормотала она в пустую комнату. Голос прозвучал сипло, сухо и как-то слишком плоско в этой глухой, звенящей тишине.

Она поднялась, преодолевая сопротивление затекших мышц. Половицы под ногами отозвались на её вес высоким, сухим треском — словно дерево за ночь промерзло насквозь и теперь ломалось под каждым шагом. На узком прикроватном столике, прямо рядом с потемневшим экраном разряженного телефона, стояла тяжелая белая кружка со сколотой ручкой. Вчера перед сном Эмбер набрала в неё воды из механической помпы на веранде, а сейчас на поверхности застыла тонкая, прозрачная корочка льда. Она коснулась её кончиком пальца. Лед поддался с коротким, стеклянным кликом. Эмбер оставила кружку на самом краю стола, так и не сделав ни одного глотка. Забыла про нее через секунду.

Пальцы рук гнулись с трудом. Правая ладонь горела — вчерашний ожог от крышки радиатора превратился в тугой, водянистый пузырь величиной с двухцентовую монету. Кожа вокруг него натянулась и потемнела. Натягивать ботинки было пыткой: за ночь сырая телячья кожа затвердела, превратившись в два жестких, неподатливых слепка, которые напрочь отказывались пускать внутрь стопу.

Когда Эмбер толкнула тяжелую входную дверь, утренний свет ударил в лицо, как чистая ледяная вода. В Монтане не было городского, постепенного рассвета, к которому она привыкла в Сиэтле, когда солнце долго и нудно пробивается сквозь слои тумана и автомобильного смога. Здесь небо над хребтом Абсароки просто раскололось — белое, острое, без единой зазубрины.

Долина уходила вниз, огромная и пустая. В Сиэтле линия горизонта всегда была чем-то занята: стрелой строительного крана, стеклянным кубом офисного высотника, темным контуром Олимп-Маунтинс за заливом. Здесь горизонта не было. Была только выжженная заморозками желтая трава, которая тянулась до тех пор, пока небо не падало прямо на нее.

Грязь, раскисшая вчера от паров антифриза, за ночь схватилась острыми, каменными гребнями. Ботинки скользили, тонкая подошва не держала удар, и Эмбер едва не подвернула лодыжку, пока шла к главному дому. Из его широкой каменной трубы вверх шел плотный, ровный столб серого печного дыма, пахнущий сухой сосной и гарью.

Дверь главного дома оказалась не заперта. Коул не наврал — здесь действительно не знали, что такое врезные замки Schlage с кодовыми панелями.

Внутри пахло совершенно иначе, чем в Сиэтле. Никакого аромата диффузоров с белым чаем или свежемолотой арабики сильной обжарки. Кухня Мэдисонов пахла тяжелым растопленным салом, старым деревом, которое годами протирали льняным маслом, и крепким, горьким дегтевым мылом. Сама комната была низкой, с массивными балками под потолком, которые, казалось, держали на себе весь этот огромный, давящий дом. На огромной чугунной плите дребезжал крышкой синий исцарапанный кофейник, выплескивая темные маслянистые капли на раскаленный металл.

У длинной разделочной доски спиной к двери стояла женщина. Она методично, короткими тяжелыми ударами широкого ножа пластала огромный кусок свиного бока. Серые волосы были собраны на затылке в тугой, аккуратный узел, а рукава её фланелевой рубашки — блекло-розовой, выцветшей на локтях до белизны — были закатаны до предплечий.

На полу, у ножки массивного дубового стола, сидела девочка лет четырех. На ней были огромные джинсовые комбинезоны с металлическими пряжками, а в руках она держала толстый ремешок из сыромятной кожи и старое ржавое железное кольцо. Ребенок с тупым упрямством пытался пропихнуть жесткий конец кожаной ленты в узкое отверстие.

Стук ножа прекратился. Женщина не вздрогнула, но её плечи заметно округлились. Она повернулась не спеша, удерживая нож опущенным вдоль бедра. Глаза у нее были небольшие, светлые и абсолютно неподвижные — точно такой же тяжелый, оценивающий взгляд вчера был у Коула.

— Проснулась, значит, — Грейс вытерла ладонь о передник из грубой мешковины. Это не было приветствием, скорее просто констатацией факта. — Коул уехал на восточный загон еще затемно. Сказал, на обочине шоссе брошена серая жестянка, надо оттащить её к сараю, пока окружной шериф не выписал квитанцию за блокировку дренажного рва.

У Эмбер перехватило дыхание. Пальцы правой руки сами собой потянулись к шее, перебирая бахрому оранжевого шарфа, закручивая шерстяные нити вокруг указательного пальца.

— Я Эмбер. Ривз.

— Знаю, кто ты. Садись к столу. Кофе закипел.

Грейс налила жидкость в огромную кружку из толстой синей керамики — в таких в городских кофейнях обычно подают суп-пюре, а не напитки. Ни сахара, ни сливок на столе не появилось. Только тарелка с тремя толстыми кусками поджаренного до черноты хлеба.

Эмбер опустилась на скамью. Дерево под джинсами было холодным, но тепло от кружки почти сразу ударило в замерзшие пальцы, заставив ожог на ладони запульсировать сильнее.

Девочка на полу оставила свое кольцо. Она уставилась на Эмбер снизу вверх круглыми, темными, как дикая вишня, глазами. Её маленькие пальцы были испачканы в какой-то серой земляной пыли, а ногти — короткие, неровно обкусанные по краям — крепко сжимали кусок кожи.