Дураки и музыканты

Кристина Стрельникова

ДУРАКИ и МУЗЫКАНТЫ

1 часть

Все персонажи произведения являются вымышленными, любое совпадение с реальными людьми – случайно.

Тедик

Он катил тележку с комбиком по улице и улыбался. Он всегда улыбался. Может, всем, а может, кому-то жизнерадостному внутри себя.

«Настроение у меня сегодня – птичье!» – просвистело в его голове.

«А вот и Человек-барабан!» – обрадовался он и бурно помахал Барабану.

Тот протумкал свое барабанное приветствие, одновременно притопывая ногой и подыгрывая на панфлейте.

Он знал, что всё будет хорошо, как всегда. Если, конечно, не придут Трубачи.

А пока Трубачей нет, он может расчехлить и поставить комбоусилитель.

На небе – тучи. Время – 17.40. Тучи – это не страшно. Он знал, что может их разогнать своим птичьим голосом.

Еще могли прийти полицейские. В последнее время они какие-то бешеные. Он все время боялся, что Кто-то придет и отругает его. Кто и за что? Он не знал. Его давно никто не ругал, кроме мамы.

Он терпеть не мог, когда его ругали. Он – уникален. Он дарит людям голос. Люди его любят. Надо же понимать, в конце концов. Не на Луне живем. Почему люди не понимают с первого взгляда? Приходится объяснять по сто раз.

Мама не понимает. Он – Артист! Но каждый раз, возвращаясь домой со своего концерта, он думал: «За что меня будет ругать мама?»

«Лишь бы не ругала, лишь бы не ругала», – шептал он то ли заклинания, то ли молитву, пока поднимался по ступенькам подъезда. Каждая ступенька была намолена его причитаниями. Иногда помогало…. Особенно, если мамы не оказывалось дома.

Человек-Барабан ещё играл. Впереди у него, кроме флейты – две гитары без корпусов, на боку – чехол с губными гармошками, за спиной-великанский барабан, над шляпой – барабан поменьше и тарелки. Ещё его называют Человек-оркестр.

Время – 17.50. Тедик расчехлил гитару. «Ямаха-сайлент-200», недавно купил. Это его третья гитара.

Кто-то залаял совсем рядом. Проходящая собака улыбнулась ему. Он сказал ей, что она – хорошая. Собакина хозяйка тоже ему улыбнулась и остановилась послушать его песни. «Конечно, меня здесь все знают и любят», – довольно кивнул он себе. – «Каждая собака!»

Он сам от души засмеялся. Надо же, как здорово пошутил!

17.55. Пора настраивать гитару. Его ждут поклонники, он же всем в группе сообщил, что концерт состоится в 18.00.

Ну и вот… нельзя же его ругать! Никто не должен: ни мама, ни старший брат. Априори! (Ему очень нравилось это слово). Он им так скажет: «Надо иметь свое уважение!» То есть, нет, так: «Надо проявлять к себе мое уважение!» То есть: «Надо… надо… Уф…» Запутался.

Межу прочим, он давно уже хорошо себя ведет, он же не маленький. Никто-никто: ни мама, ни брат, ни полицейские (неизвестно, кого он боялся больше) уже не должны на него кричать. От этого он расстраивается, как гитара. И в животе начинает крутить, как в миксере.

Время – 18.00. Тедик настроил гитару и попрощался с Человеком-Барабаном.

Он поерзал на комбике, устраиваясь поудобнее, и начал петь, глядя вслед уставшему тяжелому барабану, уснувшему на человеческой спине.

Его голос разносился по всей улице. К нему начали притягиваться люди. Они спешили и шуршали как жуки: и от метро, и с разных концов пешеходной линии. Это хорошо. Пусть подпевают и танцуют. Пусть поклоняются его таланту. Ему нравится радовать людей. Еще лучше, когда его снимают на камеру и фотографируют. Он привык, он же Артист. Только Артист не любит, когда подходят слишком близко, от этого ему становится тревожно. Будто сверху на него валится тяжелая душная шуба, шириной в пол-неба. И в ушах начинает гудеть, как в испорченном микрофоне.

Вдруг он резко поднял лицо к небу, не прерывая песни. Потом обернулся на часы на башенке здания Макдональдса. 18.10. Он широко улыбнулся во время песни. Мог еще шире, но как бы не заглотить всю тучу вместе со всем, что в ней есть. В туче наверняка полно микробов.

Ага! Ага! Тучи-то он все-таки разогнал! Своим голосом! Он ведь так и знал.

Он много что знал. Знал, что уникален и таким родился. Знал, что он – Артист. И что всё будет хорошо. Ну а как же иначе?

Он закончил петь, и люди восторженно зааплодировали.

Он – Тедик, ему 25 лет.

Лада

В середине мая она потеряла вкусовые ощущения. У нее появилось отвращение к еде. Курица воняла рыбой, картошка – вареным носком, сливочное масло – мертвым животным, рис – мышами, а чай – смектой. Соль казалась речными камнями, а хлебцы – хрустящими насекомыми в панцирях. От одного вида яйца ее просто воротило. На что ни посмотришь, все – ф-ф-у-у. Она ничем не болела. То ли вдруг случилось пищевое расстройство, то ли она просто потеряла вкус ко всему. Потеряла вкус к жизни?

      В середине мая много чего случилось, но важно, что все – сразу. Она рассталась с Марвином. Марвин – ее парень, уже бывший. Красивый-умный-замечательный-заботливый. Не сказать, чтобы она любила его, нет… Но он так восхищался ею, дарил такие роскошные букеты, таким был рыцарем, ах-ах! Куда все подевалось? Балабол!

А еще ее не допустили к годовым экзаменам в колледже, она оказалась неаттестованной по трем предметам.

А еще ее родители решили подать на развод. А еще… что еще? Да разве этого мало? Все это сразу – локальный конец света.

Ах да, она же еще лишилась работы. У нее был неплохой заработок, в магазине «Подружка». Ей нравилось работать, но не только из-за того, что можно было набрать себе пробников косметики, быть в курсе новинок и брендов, не только из-за того, что можно было иметь деньги на собственные расходы. (Самостоятельные деньги = маленькая независимость!) Ей по-настоящему нравилось консультировать людей и подбирать им косметику. Лада почти не пользовалась декоративной косметикой, только «уходовой». Она заметила, что все больше мужчин и парней начинают ухаживать за собой. Ей нравилось вглядываться в лица, как в сырые скульптуры, в которых можно что-то долепить, подкорректировать и подправить. А еще она рассчитывала на закон об эмансипации. Если бы она юридически считалась самостоятельным работающим человеком, она бы могла отделиться от родителей (от обоих!) и жить одна.

Родители решили развестись. Вот какие молодцы! Не могли подождать, пока ей стукнет 18 и птичка вылетит из гнезда? Вот же не терпится! Ладно, Семья – отдельная долгая история…

– Лада, ты будешь есть? – мама нарезала красный перец кровавыми сочными полумесяцами.

Ладе казалось, будто ей отрезают пальцы, она даже посмотрела на свои руки.

Вот будет их потом искать, как гоголевский персонаж искал свой нос. Как его там? Коллежский асессор Ковалев.

– Нееее. Не могу, – скривилась Лада и схватилась за живот.

Лада достала мороженое из морозилки. Это единственное, что она пока могла есть.

Она вошла в свою комнату, скинула джинсы прямо на пол. Пусть! Порядок не поможет, когда рушится жизнь. В отличие от коллежского асессора, У Лады в доме не было какого-нибудь Ивана, который мог подобрать и развесить одежду.

Лада стала стягивать носки, но они не стаскивались, мешала тугая манжетка с резинкой. Резинка оставила на щиколотке лиловый ободок, под которым расплывался отек.

Сколько родители живут вместе? Как минимум – 17 лет, потому что столько лет Ладе. Вспомнила, они вместе – больше двадцати лет. Они же проучились в одном универе, а потом завели себе Ладу. Чтобы жить семьей, наверно, да? Но спустя семнадцать лет передумали и решили жить каждый для себя.

«Двадцатилетняя Верность – это как старые носки с тугой резинкой», – подумала Лада. Еще кое-где греют, но жмут и ни от чего не спасают. Хочется их скинуть.

Лада посмотрела на себя в зеркало. Она выглядит на все 100! На 100 лет. И чувствует себя на столько же. Она – древняя черепаха. Ей не может быть 17, это ошибка! Иначе почему ей уже давно все надоело?

Ладу скрючило от страшной ноющей боли. В голове трещало так, будто прямо в ее комнате рубили дрова. Да, еще у нее, ко всей куче проблем, «эти дни…» Эти дни, про которые можно сказать в школе только шепотом, только учителю физкультуры, застенчиво потупив глаза. Если физрук мужчина, то повезло: он в беспомощном положении, он пристально смотрит в журнал, понятливо качает головой и отпускает каждый раз с урока. Он же не отмечает в календарике, у какой девочки в какой день начинаются «эти дни». Бывает, что раза по три в месяц можно сослаться на женские недомогания. Кстати, почему до сих пор на эти темы – табу в школьном обществе, если и так все всё знают? Почему у них в школе не было уроков сексуального воспитания? Неужели лучше перешептываться и пересылать друг другу мерзкие ролики?

Лада лежит на диване и смотрит в потолок.

Скоро мама спросит, как она будет выбираться из «хвостов» и исправлять оценки. Никак… Она будет лежать, как больной кабан, и копить кучу мятых вещей в углу.

      В доказательство Лада бросила обертку от мороженого на джинсы. Вот! Но она знала, что не сможет слишком долго свинячить, она слишком приучена к порядку. Приучена, вот именно. Как кот – к горшку.

Хочется громко включить музыку и закричать. Хочется кричать изнутри.

Аааааааа!

Правда, ей все равно не переорать сумасшедших галок за окном. У этих все время какие-то птичьи скандалы, истерики и разборы полетов.

Ну и настроение! Хочется на все забить и плеваться. На учебники тоже.

Может, посмотреть какой-нибудь добрый, совсем наивный мультфильм? Вот бы сейчас вернуться в детство и смотреть только светлые невинные мультики! Может, включить «12 танцующих принцесс?» Хочется побольше розового цвета и блесток. Или про фей? Это же так прекрасно… О, нет, она начнет завидовать прозрачным крылышкам феи Динь-Динь.

В 17 лет крыльев не выдают!

В детстве можно было себя напугать, а потом уговорить: все понарошку! А сейчас – что? Сказать себе можно. Но остался ли кто-нибудь наивный внутри тебя, кто поверит?

Она прислушалась к музыке из диснеевского мультфильма. Такая волшебная, нежная, такая звонкая, кто это придумал? Как будто запрыгнула в хрустальный колодец, а там – Детство. И радужные круги по воде. Ну кто сумел такое написать? Это же гениально! Как будто она, Лада, была покрыта твердой неприятной коркой, но вдруг очнулась посреди леса и умылась теплым дождем. И можно дышать! Лада разрыдалась.

Музыка пахла лепестками, ракушками и абрикосовыми косточками, какао и мятой, земляникой и снегом. Взрывная карамель, мармелад, вафельные трубочки, мандарины, молочный коктейль…

«Сама не ожидала!» – сказала она себе, вытирая слезы.

Может все-таки что-то сдать в колледже? Хоть один предмет! Но не было ни силы, ни воли. И Лада бессильно свесила руку на пол. По полу катались рулоны – чертежи мостов. Ее будущих мостов. Да, да, она же собиралась проектировать мосты будущего. Перешагивая через мосты будущего, к Ладиной руке приблизился кто-то с мокрым носом. Мокрый нос со свистом обнюхал руку.

Вот! Вот, единственный человек, который ее любит – Кот!

– Иди сюда, Козлик!

На Ладу что-то нашло, и она еще раз набрала номер Марвина. Быстро, чтобы не передумать. Ведь он с таким чувством убеждал ее, что ужасно хочет что-нибудь сделать для нее («Ну позвони, прикажи что-нибудь, и я тут же прилечу к твоим ногам!») И что она всегда-всегда может к нему обратиться, если ей станет плохо. А ей сейчас – хуже, чем плохо. Ей страшно.

– Солнышко, извини, я сейчас занят… Горю, горю, как всегда. Куча работы! Я перезвоню.

Он и вчера собирался перезвонить. И две недели назад, когда у Лады только начался маленький конец света. Теперь уже – все, Апокалипсис.

– Не перезвонишь! – ответила Лада коротким гудкам.

«Заблокировать контакт».

Голову обложило ватой. Позвоночник ныл и просил избавить его от сколиоза.

За стеной родители ходили тихо, на цыпочках, как воры. Они что-то замышляли за ее спиной. Они собирались украсть у Лады что-то важное. Родители Лады – два профессора, два лингвиста, владеющие пятью языками – не могли найти общего языка, не могли договориться друг с другом и не сумели ничего объяснить своей дочери на единственном родном языке.

Козлик запрыгнул на кровать и стал осторожно пробираться по Ладе, словно по холмам. Добравшись до плеча, он уткнулся в шею и засопел.

– Спасибо, друг, теперь я не смогу пошевелиться. Все, спим.

Тедик видит кое-кого

Он видел девушку, пока играл. Девушек было много, таких разноцветных бабочек, но он видел одну отдельно. Она была красивая, но грустная. И темная-темная, как ночь. Но в Питере как раз начинаются белые ночи! Значит, как зимняя темная ночь. Тедик чуть не расхохотался. Как здорово он придумал!

Ему очень хотелось её развеселить. Иногда он пел для девушек, чтобы им нравиться. Для них в его репертуаре имелись специальные песни. Ему хотелось, чтобы им было хорошо. Он вообще любил девушек. Он был уверен, что нравится им. Конечно! Априори! Ведь они всегда ему улыбаются. У них яркие платья, украшения, ноги, каблуки, волосы.

Он гордился тем, что у него много поклонниц.

«Да, они меня обожают, – счастливо улыбался он. – Вон сколько писем написали ВК! Возможно, они в меня вообще… влюбились»??? Аааа, точно!»

От своей внезапной догадки он даже зажмурился. Влю-би-лись! Ну надо же!

Он рассказывал про влюбленных девушек маме. Больше рассказывать было некому. Брат с некоторых пор жил отдельно (и хорошо, меньше будет доставать Тедика!). Мама кивала и снова смотрела любимый сериал. Нет, иногда она оборачивалась и говорила:

– Обманут они тебя, вот увидишь. Всем им нужны деньги. Не связывайся с ними!

Он сердился. Ничего-то мама не понимает. Это же – по-клон-ни-цы! Сегодня то одна поклонница подходила к нему, то другая. Они кидали сторублевки в чехол от комбика. И даже по две купюры кидали.

Девушки прекрасны. Априори! Они такие… выпуклые. У них есть шарики… Тссс… Он никому про них не скажет. И женщины тоже выпуклые. А в чем тогда разница? Он не знает.

У него никогда не было девушки.

Он закрыл глаза и представил эту самую – темную, как зимняя ночь. Красивую и сказочную. С длинными перепутанными волосами. Такими же, как его мысли. Она проходила мимо него каждый день, но как будто не замечала его и никогда не останавливалась. Иногда она была с высоким парнем, одетым как мажор. Тедик терпеть не мог мажоров. Когда его спрашивали: «Почему?», он отвечал «У-ух, эти мажоры!» и было понятно, что когда-то они здорово насолили Тедику.

Тедик придумывал, какую песню исполнить, если сказочная девушка вдруг остановится. Придумал! Он выучит новую песню! Совсем специальную! Он вскочил с кровати, схватил наушники и начал искать самую специальную песню.

Лада кое-что слышит

В пятницу вечером она решила рвануть в сторону Университетской набережной. Она закачала в телефон новую музыку, чтобы слушать по дороге, быстро шагать (ей нужны 10 000 шагов) и смотреть на воду. Но наушники сломались.

«Победитель по жизни!» – прошипела Лада, выбросила наушники и пошла помедленнее.

Она брела по Шестой линии, нет, плыла по дорожке из фонарных бликов. Она фантазировала. Ну и что? Многие шестнадцатилетние люди фантазируют. Но не все в своих фантазиях проектируют мосты. Лада мечтала спроектировать уникальный мост. Это – не совсем то, что воздушные замки. Ее мечты – из камня и цемента, алюминия и стали, кирпича и железобетона. Для начала – полет фантазии. И уже потом – инженерная мысль.

      Каждый вечер, когда она идет по Шестой линии, ее сопровождают фонари. Они не дают ей покоя. Фонарные существа выглядывают из-за лиственниц, прячутся, подмигивают, снова строятся в ряд. Кажется, будто они поворачивают светящиеся головы ей вслед. Живые фонари. Они пригодятся ей для мостов. Что, если круглощекие фонарные головы оторвутся от своих чугунных насестов и взлетят вверх, как воздушные шары? Зависнут в небе и потом плавно устремятся по воздуху к Неве…

Возле памятника Васе Корчмину две девушки и парень, похожий на Гарри Поттера, читают стихи. Отличные стихи, Лада слышала их на конкурсе чтецов. Поэта не узнать невозможно.

Замечали вы –

качается в каменных аллеях

полосатое лицо повешенной скуки,

а у мчащихся рек

на взмыленных шеях

мосты заломили железные руки.

У каменных ног Васи Корчмина лежит шляпа и просит денег. Лада бросила монетки выступающим. Актерское чтение стихов – это работа, ее надо ценить.

Солнце изласкало вас назойливостью овода

– в ваших душах выцелован раб.

Я, бесстрашный,

ненависть к дневным лучам понёс в веках;

с душой натянутой, как нервы провода,

я –

царь ламп!

Кстати, возле этой кофейни, напротив Васи Корчмина, Марвин дарил ей громадные букеты роз убийственно красного цвета. В этой кофейне они часто пили капучино с пирожными и хохотали. Что он там плел?

«Ах, ты такая, ты вся искришься, с тобой так весело, я твой рыцарь, траляля…»

А сейчас, когда она не искрится, и лицо у нее как у больной унылой овцы, и с ней стало невесело? Все, не нужна. Как только она произнесла слово «проблемы», рыцарь завел другую песню.

«Извини, я занят… Сожалею… Ты, сильная, ты справишься. Я в тебя верю».

«Я в тебя верю» – означает: «Справляйся сама, я тут ни при делах».

Придите все ко мне,

кто рвал молчание,

кто выл

оттого, что петли полдней туги, –

я вам открою

словами

простыми, как мычанье,

наши новые души,

гудящие,

как фонарные дуги.

Откуда-то из детского сундучка в ее голове выскочили другие стихи Маяковского:

У меня растут года,

Будет и семнадцать.

Где работать мне тогда,

Чем заниматься?

Ей скоро 17… Почему так быстро? Куда сбежали принцессы и драконы? Кто выбросил наклейки с динозаврами? Кому отдали ее любимого бархатного осла и безоблачное ничегонеделанье? Одни вопросы.

Она прогулялась вдоль Невы любимой дорогой, но в этот раз дышалось тяжело. Мешали серость и сырость. Враждебная мрачная вода гнала куда-то сама себя. Да еще этот ветер, такой нервный и злой, толкал Ладу в спину, будто враг. Что такое? Ведь она всегда любила прохладу.

Фонарные головы, поплывшие за ней, набрали скорость, захотели ее догнать. Потом они зловеще зависли в воздухе и рухнули с высоты на Благовещенский Мост. Разбились вдребезги.

«Добро пожаловать в мой мир!» – сказала Лада.

Быстрым испуганным шагом она ринулась обратно, на свою родную Шестую линию. По дороге она встретила Трезини.

Она поклонилась русскому зодчему итальянского происхождения.

– Приветствую, Трезини!

Такой у них был ритуал. Доменико стоял в той же позе со своим циркулем и рулоном. Он не мог поклониться в ответ, иначе слетел бы с его бронзовой головы вычурный бронзовый парик.

– А ты все в той же шубе? – спросила его она.

Откинув голову, он любовался то ли Английской набережной, то ли колокольней Петровпавловки.

– Ну, пока!

Шестая линия приближалась. Так… сначала уличный скрипач, он почти всегда стоит на углу. Сейчас он доигрывает «Колыбельную» из «Лабиринта фавна». Это нереально… Нереально красиво и пронзительно.

А вот и неподвижный Корчмин. Стихи еще не закончились. Лада подернула плечом, будто замерзла от строчек о флейтах и трубах. Где-то впереди должен показаться саксофонист. Что-то его не слышно сегодня.

Стихи остались за спиной. Послышался звон струн. Стало теплее. Долетали обрывки песни. Что-то про штиль и забытый корабль. Надо же, какой голос! Сильный, бешеный, отсекающий все остальные уличные шумы.

Да, Шестая – самая любимая линия на Ваське. Сердцевина этой линии – между Большим и Средним проспектом – всегда светится. Это линия тепла, полоса музыки. Что-то держит теплую атмосферу. Тайны старых домов, запахи кофеен, фонарные блики, игра музыкантов.

Но сейчас Ладе казалась сама себе ненужным больным животным. Из колледжа скоро выгонят, однозначно. А начинала-то! Как лучшая ученица, да-да! Резво, бойко, гиперактивно! И вот… Не оправдала ничьих надежд.

Лада чувствовала, как приближается нечто вроде депрессии. Вряд ли преподавателей устроит ее объяснение. «Я что-то такое чувствую, но вы все равно не поймете».

Где-то внутри Лады дрожала маленькая мышь. Беспомощная мышь храбрилась, придумывала кучу оправдательного вранья. Она ничего не могла придумать, только устраивала беспорядок в голове, царапалась изнутри и тихонько пищала: «Нет, нееет!»

Ноги домой не шли. Хотелось шагать и шагать по своей линии туда-сюда, пока не свалишься без сил.

Интеллигентный алкоголик сделал ей комплимент и «дико извинился». Оказывается, здесь так много пьяных. Не замечала… Раньше ей встречалось столько красивых нарядных людей, куда они все делись?

Люди попадались какие-то уродливые, злые. Одна старуха специально стукнула Ладу сумкой по ноге. Старые дома слепо смотрели на нее, им не было до нее дела так же, как и прохожим.

Женщина-великанша с табличкой «Цирюльник. Стрижка за 250 рублей» выкрикивала что-то про прически. У нее было абсолютно доброе и абсолютно дебильное лицо. В ушах Лады звенела назойливая реклама про помощь ближнему: «Деньги до зарплаты». Ага, помощники. Ладе стало дурно.

Но вдруг ее как будто кто-то позвал. Точнее, что-то. Это была следующая песня музыканта. Музыка показалась знакомой и довольно популярной. «Сплин». На нее миллион каверов. Но все-таки этот голос необыкновенный! Он разливался вдоль всей линии и в то же время возносился вверх. И он притягивал ее. Лада пошла на зов.

Скоро рассвет,

Выхода нет,

Ключ поверни – и полетели.

Нужно вписать

В чью-то тетрадь

Кровью, как в метрополитене:

Выхода нет… Выхода нет…

Это точно…

Музыка взяла ее за руку и потащила за собой. Бормоча о безвыходности, Лада подчинилась.

Когда она достигла того пятачка, где пел музыкант, то вросла в землю, как фонарный столб. «Я становлюсь фонарем. Скоро совсем офонарею!» – подумала Лада. «У меня вот-вот засветится голова».

Она прослушала одну песню, и другую, и третью стоя, не шелохнувшись, в том же офонаревшем состоянии. Потом она ожила. Ей показалось, что ее погладили по щеке. Или волшебный нарнийский лев дохнул на нее. Что в груди ее расцвел цветок. Что выросший цветок вырвали из груди. Лада поняла, что щекам горячо. Неужели прослезилась?

– Я – тряпка! – сказала она себе. – Или истеричка.

И лампа не горит,

И врут календари.

И если ты давно хотела что-то мне сказать,

То говори.

Конечно, она давно хотела всем все сказать! И скажет! Лада почувствовала, что цветок выдрали из груди вместе с шипами и колючками и что теперь ей не больно дышать. Лада расправила плечи. Ее позвоночник вытянули и выпрямили. Действовал невидимый мануальный терапевт. Лада все еще стояла, замерев и прислушиваясь к ощущениям. Теперь под лопатки что-то нежно воткнули и прокрутили. Крылья?

После пятой песни Лада поняла, что крыльями можно шевелить. И что если она не фея, то – бэтмен! Кто-то вроде того. В общем, у нее все получится. Все!

После Шестой песни она все-таки на секунду вспомнила про Марвина, но с недоумением, типа: «Да кто он такой? И зачем он был?»

Когда музыкант сложил микрофон в ящик и стал сворачивать провода, Лада опомнилась. Она поспешно приложила салфетку к ресницам (тушь потекла!) и с испугом оглядела публику. Не увидел ли кто, как она тут расплылась?

Но многие были так же, как она, в состоянии транса. Необыкновенный голос ударил целебным током не только Ладу. Получившие заряд люди устремились к музыканту и окружили его, чтобы похлопать по плечу, поблагодарить и спросить о чем-нибудь, неважно, о чём. Лишь бы прикоснуться к нему хоть словом.

Лада налегке, без колючек в груди и скребущихся мышей внутри, полетела домой.

Тедик ищет судьбу

Сегодня случилось нечто! Он видел ЕЁ. Эту девушку с запутанными волосами.

Это – все! Все! Теперь она будет приходить к нему каждый день, чтобы услышать его песни. Это она сегодня стояла возле газетного киоска и слушала его, точно!

Тедик сам не заметил, как затащил и тяжелого себя, и тележку с громоздким усилителем на четвертый этаж. Первым делом Тедик посмотрелся в коридорное зеркало. Он сильно пыхтел и не мог втянуть живот. Надо купить новые джинсы и новую куртку. Из старых он, кажется, вырос. И кепку! В кепке он круто смотрится. И красную футболку. И трусы тоже, на всякий случай.