Новогодний детектив. (Не)выдуманные истории

– Да не было такого! Не ел я торт из кармана, я же не совсем тупой. Он же с кремом.

– Ты мог соскоблить крем, завернуть коржи в салфетку и положить их в карман.

– Но зачем? Я в кают-компании доел весь торт. Спросите у Слепцова. Он забегал как раз тогда, когда я доедал последний кусочек.

– Толик?

– Было дело, спустился водички взять холодненькой. У меня ведь в каюте холодильника нет. Что-то сушняк напал. Серега как раз остатки торта себе в тарелку перекладывал. Не факт, конечно, что перед этим часть в карман не запихнул. Но сомневаюсь – перемазался бы кремом по-любому.

– Вот именно. – Сергей волновался, но говорил все более уверенно: – Да и зачем мне это надо? Какой мотив?

Я задумался. Действительно, с мотивом у каждого из машинной команды не складывалось.

– Толик, а сам никого по дороге в кают-компанию и обратно больше не встретил?

– Вроде нет. Я взял бутылку минералки из морозилки и сразу пошел наверх. Хотя нет – вспомнил. Когда заходил в каюту, увидел Сергеича – он как раз свою дверь то ли открывал, то ли закрывал. У нас же каюты на одной палубе. И примерно через минуту или даже меньше я услышал звуки сигнализации. С моей палубы «В» слышимость получше, чем с вашей «С». Я пониже живу.

– Сергеич! То-то я удивился, что ты так быстро спустился в кондишку. Значит, не спал еще и был одет. И где тебя носило в пять утра?

Электромеханик нахмурился и долго молчал. В ЦПУ наступила тишина, если не считать работу главного двигателя на полных оборотах в десяти метрах от нас.

– Если я скажу, что ходил в гости к кое-кому и мы там выпили за Новый год, ты мне, Ромыч, поверишь?

– Конечно, только скажи, с кем пил, – я от тебя сразу отстану.

– Ты ж знаешь, Рома, что в компании официально сухой закон. Не хочу никого подставлять.

– Тю, да мы ж вместе бахнули вина на Новый год, когда мастер[13] спать ушел.

– Но я потом пошел водку пить. Немного выпил, максимум грамм двести за три часа. Это мой собутыльник нажрался, но я его не назову, хоть режь.

– Ладно, пока этот вопрос закроем. Бека, а ты-то хоть спал ночью? А то все, оказывается, вместо сна черт-те чем занимались.

– Я спал, как младенец, Роман Романович. Честное слово!

– Верю. Вот тебе – верю. Остальным как-то не очень. Ладно, как говорят на родине нашего третьего механика, «будем посмотреть». Все свободны пока.

Разошлись все, кроме Андрея. Бухто дождался, когда закроется дверь за электромехаником, вышедшим из ЦПУ последним, и сразу набросился на меня с вопросами:

– Ромыч, а меня почему не спросил? Где я ночью был? Как я воду лил? И с кем водку пил?

– Андрюха, не начинай. Без твоих подколок тошно. – С Бухто мы дружили несколько лет, я часто останавливался у него, когда бывал в Одессе. – Давай рассуждать логически.

– Давай.

– Зачем кому-то отключать в тропиках кондиционер? Он сумасшедший или мазохист? Если не выдержу, переселюсь с матрасом в ЦПУ. Тут двадцать три градуса всегда.

– И?

– Что «и»?

– Ты сказал: «Давай рассуждать логически», а задал вопрос. Жду от тебя рассуждений.

– Андрюх, а я от тебя жду, потому как сам ничего не понимаю. Логика пасует с этой диверсией.

– Хорошо, давай тогда с другого бока зайдем. Кому выгодна жара? Или не так. Кому жара не так страшна, как другим? Вот тебя явно угнетает, раз в ЦПУ задумал переселяться.

– Беке нравится жара – хвалился как-то, помнишь?

– Помню. Только кадет последний, кого можно подозревать. Зачем ему устраивать диверсию?

– Так и другим незачем. А может, Бека, зная твою нелюбовь к жаркому климату, решил именно тебе насолить за то, что его работой нагружаешь?

– Вариант. Только ведь Бека сам постоянно вызывается на любую работу – он делает больше, чем я ему поручаю.

– Да, маловато данных. Не сходится задачка. Надо подождать. Может, повезет, и на нашей улице перевернется грузовик с печеньем.

Телефонный звонок в три часа ночи прервал мой сон на самом интересном месте.

– Рефка сработала. Сергеичу я уже позвонил, спускайся. – Голос Андрея окончательно выветрил остатки сна из моей головы. Сегодня ночная вахта третьего механика, поэтому сигнализация выведена к нему в каюту. – Ромыч, ты веришь в совпадения?

Вопрос друга показался мне риторическим.

– Снова PLC?

– Нет, – ответил подошедший электромеханик. – Температура во всех камерах поднялась. Не пойму только почему.

Сами рефкамеры находились на главной палубе под кают-компанией и камбузом, а вот рефрижераторная установка, с помощью которой поддерживалась нужная температура в камерах, располагалась в машинном отделении недалеко от трапа. Фреон по трубам шел наверх, остужая, например, мясную камеру до минус восемнадцати градусов. А вот в молочной, где обычно хранились напитки, температура держалась в районе пятнадцати градусов тепла.

Цветок!

– Андрюха, звони деду – пусть забирает свой гладиолус и переносит в ЦПУ. Иначе до утра тот зачахнет.

– Не гладиолус, а орхидею, – поправил меня Сергеич.

– Да какая, к черту, разница.

Я наклонился к компрессору и посветил фонариком ниже, чтобы посмотреть на уровень фреона в танке, куда компрессор нагнетал под давлением использованный хладагент.

– Фреона нет, – констатировал я, не особо удивившись, – поэтому камеры и не держат температуру. Сейчас попробуем заправить из баллона и запустить снова. Но, боюсь, утечка слишком большая – запасного фреона может не хватить. Еще вечером уровень в танке был выше среднего. Надо искать утечку.

Специальным устройством по поиску минимальных паров фреона я обследовал всю магистраль и нашел утечку в мясной камере. Перекрыв туда доступ хладагента и заправив фреоном систему, смог запустить рефку. Еще какое-то время ушло на извлечение воздуха из фреона, чтобы компрессор не перегревался и его не выбивало по тепловой защите.

– Семь утра – поспать не получится, – сделал вывод Андрюха, кивнув на судовые часы.

Дед перенес свой цветок в ЦПУ и поставил его за главным распределительным щитом[14], куда никто специально не заглядывал, если не считать электромеханика – Сергеичу по должности положено периодически проверять работу ГРЩ. Кроме того, дед установил видеокамеру, чтобы объектив смотрел на орхидею.

– Кок уже встал. Пусть он с помощником перенесет содержимое из мясной камеры в рыбную, а я найду фиттера, – сказал я. – Надо добраться до поврежденной трубки и запаять ее, чтобы снова камеру запустить.

– Хорошо, Рома, – ответил Андрюха, – я скажу повару.

Фиттер как раз спускался на завтрак – я поймал его на трапе. Слепцов окинул фронт работ, почесал затылок.

– Тут такое дело, Ромыч. Я не смогу устранить течь – у нас серебряных электродов нет. Это ж медная трубочка, ее больше ничем не запаяешь.

– То есть как это – электродов нет? Еще месяца не прошло, как новую пачку получили. Они, конечно, дорогие, и греки дают их нечасто, но ведь и работ, где они нужны, я что-то не припоминаю в последнее время.

– Угу. Вот только вчера я открыл ящик, где обычно хранил электроды, а серебряных не было. И нигде не нашел, всю токарку перерыл – нету.

– Твою ж… – витиевато вырвалось у меня.

– Отож.

– Кто знал, где ты хранишь электроды?

– Да все из машины знали.

– Снова диверсия?

– Не знаю, Роман Романович. Я в этих делах не понимаю. Вот проточить или заварить чего – это ко мне, а на следователя я не учился.

– Ладно, занимайся пока работой на палубе. Там старпом говорил, что переходные мостики у пятого трюма восстановить надо.

– Да, в курсе. Я возьму кадета, чтобы помог железяки тягать?

– Бери, конечно. Скажешь Беке, что я распорядился. Машину позже домоет.

Сергеич пил кофе мелкими глотками, Андрюха сербал чай шумно, наслаждаясь каждым глотком. Кофе-тайм[15] мы втроем обычно проводили в ЦПУ. Я, почти не замечая вкуса, пил из большой чашки растворимый кофе с молоком – мысли постоянно крутились вокруг этих загадочных происшествий. Что-то я упускаю.

Вот только что?

– Знаешь, Рома, я вот о чем подумал, – нарушил молчание Андрей. – Тот, кто пробил трубочку с фреоном в мясной камере, хотел, чтобы рефка перестала работать. Думаю, что причина в дедовом цветке. Кто-то очень не хочет, чтобы старший механик доставил своей жене этот подарок.

– Согласен. Хотя, как по мне, это странный способ уничтожить орхидею. Что стоило просто сломать цветок?

– Возможности не было. Дед почти всегда находится в своей каюте, да и запирает ее. Он живет выше нас, на палубе «D», рядом с каютой капитана. Посторонний может легко засветиться. Штурманы часто к капитану бегают днем, а ночью дед точно в своей каюте.

– Хорошо. Но ведь цветок перенесли в рефку. Если диверсант проник в мясную камеру, то он легко мог попасть и в камеру с цветком. Кстати, как он мог это сделать? Ключи от камбуза, откуда можно добраться до камер, есть у кока, его помощника и старпома.

– Ты забываешь о видеокамере и мастер-ключе, который имеется у деда и, скорее всего, у мастера. Диверсант побоялся напрямую портить цветок. Хотя на деле ничего трудного – зайти, прикрыть видеокамеру, чтобы не было видно лицо, и плеснуть кислоту в горшок.

Илья Шиловский, наш пятидесятилетний капитан, теоретически мог знать, как испортить кондишку и рефку. Но представить мастера крадущимся ночью по трапу в рефку у меня категорически не получалось.

– Мастер-ключ можно изготовить из обычного ключа, – сказал я. – На прошлом балкере[16] я сам сделал такой, когда от каюты потерял. Там ничего сложного – любой ключ из однотипной партии перетачивается надфилем максимум за двадцать минут. Только и нужно, чтобы в руках был оригинал мастер-ключа.

– Я знаю, что у деда такой висит на переборке при входе в каюту, которую он не запирает днем. И об этом в курсе почти все. Любой из машинной команды мог на часик позаимствовать ключ. Дед бы и не заметил пропажу, он ведь редко им пользуется. Да и копию, скорее всего, могли сделать заранее – с месяц назад, например. Так, на всякий случай.

– Хорошо, допустим, злоумышленник выбрал время, сделал копию ключа и пробил трубку, чтобы выпустить из системы фреон. Мы снова возвращаемся к вопросу: а на фига козе баян? Зачем такие сложности, если можно сломать цветок или плеснуть на него кислотой, как ты сказал?

– Вот поймаем диверсанта, надаем ему по одному месту и спросим, – пошутил Андрюха.

Сергеич, который до этого момента молча пил кофе, неожиданно произнес:

– Ребята, меня вот еще что смутило. Во-первых, как диверсант сумел плеснуть водой на комп и не попасться никому на глаза? Ведь сигнализация должна была сработать почти мгновенно.

– Допустим, злоумышленник остался в кондишке, – начал я размышлять. – Дверь же была прикрыта, когда я пробежал мимо нее, направляясь в машину, чтобы выключить сигнализацию. Затем он быстренько поднялся по трапу к себе в каюту…

– И по дороге почему-то не встретил меня или еще кого-то – Реброва, например. Это же риск – сигнализацию могли слышать многие. Но диверсант ни на кого не наткнулся, если, конечно, Ребров или я не являемся этим диверсантом.

– Фиттер еще был, – сказал Андрей.

– Толик увидел тебя, Сергеич, выходящим из каюты, когда сигнализация еще не сработала. И после этого он все время находился у себя, если не соврал, конечно.

– Не соврал. Правда, Слепцов видел меня не выходящим, а входящим в каюту. Но это не важно. Сигнализация сработала максимум через минуту. Толик, как и я, физически не мог сотворить диверсию, если, конечно, мы каким-то образом не остановили время. Но это уже из области фантастики. Да и зачем нам цветок у капитана портить? Как, впрочем, и всем остальным.

– А во-вторых? – спросил Андрей, и мы с электромехаником недоуменно посмотрели на него. – Сергеич, ты сказал: «Во-первых, как диверсант сумел плеснуть водой на комп…» А что во-вторых?

– А, ну да. Во-вторых, я не пойму одного малозначительного факта. Если плеснуть на PLC воды, то жидкость никак не сможет протечь на палубу, где мы с тобой, Ромыч, нашли лужицу. Я потом специально проверял – не попадают туда капли. Такое впечатление, что злоумышленник перед диверсией просто вылил часть воды себе под ноги. Ну ведь бред же.

– Бред, конечно, – сказал я. – Хотя, может, диверсант нервничал, открутил пробку и случайно пролил воду на палубу. Но что-то маловероятно. Еще эти разноцветные крошки. Ребров идеально подходит, но почему-то я верю, что он не виноват. Вода и крошки. Черт, ответ где-то рядом, я это чувствую. Кстати, Андрюха, вчера с утра у тебя был очень помятый вид. Бухал в одиночку, что ли? Стоп, почему в одиночку? Сергеич! Так это ты в каюте третьего механика пил водку?

– Ну вот, Сергеич, нас разоблачили. Рома, ты случайно профессией не ошибся? Тебе бы где-то в ментовке работать. Шучу. Ты же честный, взятки брать не умеешь, пропадешь. Тут хоть платят нормально.

– А меня чего не позвали, алкаши?

– Так ты же на вахте. Никак нельзя. А вдруг с главным что-то? А вахтенный пьян. Тебе оно надо?

– Согласен, да я бы и отказался.

– Вот именно.

– Ладно, ребята, я полез в трюма́, нужно проверить вотер ингрис[17] – работа сама себя не сделает, – сказал Сергеич, покидая ЦПУ.

– Ну так что решили? Будем ждать, пока диверсант снова не проявит себя? – спросил Андрей.

Я задумался, ухватившись за ускользающую мысль.

– Если все дело в цветке, то этот гад заявится ночью в ЦПУ и сломает кондишку. Придется мне сегодня, как обещал, с матрасом переселиться сюда. Устрою ему горячую встречу.

– Друг, тогда я тоже туточки переночую. А то диверсант явится, спросит, что ты делаешь здесь, а тебе и сказать нечего. А я ему объясню в лучшем виде, что он неправ.

– Спасибо, Андрюха, только пить водку не буду, не надейся.

– Ша, парниша, сухой закон – только кофе или чай. С тортиком. Хотя нет, тортик Серега доел.

– Тортик, крошки, вода, орхидея… Андрюха, я понял, кто диверсант. Но его надо поймать с поличным, иначе ничего не докажем. В подсобке есть парочка старых матрасов, нужно придумать, как пронести их в ЦПУ незаметно.

Я сидел на матрасе за распределительным щитом в отдалении от двери, ведущей в ЦПУ, чтобы меня сразу не заметили при входе, и завидовал Андрюхе. Друг тихонечко посапывал рядом. Мы разбили вахту на двоих, чтобы злоумышленник не застал нас спящими. Три часа ночи. Еще час, и я разбужу Андрея. Но диверсант подкорректировал наши планы. Звук открывшейся двери в ЦПУ не спутаешь ни с чем. Громыхание главного двигателя стало на порядок больше, Андрей сразу проснулся. Я показал ему указательным пальцем международный жест «молчи» и тихонечко обошел ГРЩ. Склонившийся над кондишкой человек что-то почувствовал и повернулся ко мне. В глазах диверсанта я на мгновение увидел испуг.

– Доброй ночи, Толик, – поприветствовал я Слепцова.

– Здравствуй…те, Роман Романович.

– Ну что, будем каяться? Только не говори, что ты в три часа ночи забыл в кондиционере ЦПУ свой пластилин. Да и отвертка с молотком в твоих руках не для ремонта.

– Давно догадался? – Подозрительно быстро голос Слепцова из неуверенного, почти заикающегося стал твердым и спокойным.

– Вчера. Вот решил тебя спалить на горячем. Сам расскажешь или мне начать?

– Лучше ты, интересно послушать.

– Скажу честно, после Сергея ты у меня был первым на подозрении. Тебя выдала привычка мять пальцами что-то наподобие пластилина – например, хлебный мякиш. В новогоднюю ночь ты крутил в руках разноцветный шарик от торта. Никто уже не обращал внимания на эту твою привычку. Я сам вспомнил о ней только вчера. Представил, как ты бросаешь в карман мякиш, ночью спускаешься за водой в кают-компанию. Как идешь в кондиционерную, сжигаешь микросхему компьютера, затем достаешь ветошь из кармана, чтобы на всякий случай стереть отпечатки пальцев или просто взять мякиш, чтобы помять пальцами. А разноцветный комок или даже несколько крошек от него выпадают на палубу. Затем ты возвращаешься в свою каюту.

– Что-то не сходится. А как же сигнализация? Если бы я плеснул воду на PLC, то сигнализация сработала бы сразу, а не через несколько минут, когда я был уже в своей каюте.

– А вот тут, Толик, я вспомнил, что ты пришел в кают-компанию за холодной водичкой. Ты сам проговорился, что взял бутылку не из холодильника, а из морозилки. Вода, скорее всего, уже замерзла в лед. Ты пришел в кондишку, ударил бутылкой о палубу, чтобы добыть кусочек льда, после чего положил его на крышку PLC и спокойно ушел к себе в каюту. Поэтому на палубе образовалась небольшая лужица – там ведь тоже остались кусочки льда. Лед таял постепенно, и вода закоротила микросхему не сразу. Ты надеялся, что все посчитают произошедшее случайностью, но тебе не повезло. Сергеич обратил внимание на лужицу перед щитом. Было такое впечатление, что диверсант плеснул немного воды сначала себе под ноги, а уже потом на компьютер, потому как вода из PLC никак не могла попасть на палубу именно в том месте, где была лужа. Этот момент не давал мне покоя, пока я не понял твой фокус со льдом. А прошлой ночью ты заранее подготовленным дубликатом мастер-ключа открыл рефку и пробил трубку в системе. Тебе как фиттеру хватило бы и десяти минут, чтобы сделать ключ. Так как фреон вышел не сразу, то сигнализация снова сработала, когда ты был уже в каюте. Ну а выкрасть у себя электроды вообще пара пустяков. Я только одного понять не могу. Зачем такие сложности? То, что ты решил уничтожить цветок старшего механика, я уже понял. Но почему таким извращенным методом? Уж во втором случае ты мог бы просто его сломать в горшке, закрыв видеокамеру.

– Мог, но перестраховался снова. Намеренная порча имущества за десять тысяч долларов отличается от случайной гибели цветка после остановки рефкомпрессора. Компания запчасти пришлет, все починится, никто полицию не вызовет. Даже если докажут, что это сделал я. А вот дед за цветок заяву накатал бы. Не хотел я сидеть в сингапурской тюрьме.

– Логично. А зачем вообще уничтожать орхидею?

– Деньги. Мне заплатили штуку баксов, я пообещал кое-кому, что цветок до выставки не доберется. У меня зарплата полторы, и тысяча долларов для меня большая сумма.

– И кто заказчик?

– Не, я еще жить хочу – лучше верну эту тыщу с процентами, чем назову заказчика. Там серьезные люди, они не простят меня за длинный язык.

– А как же несостоявшаяся порча имущества? Неужели серьезные люди это тебе простят?

Слепцов нахмурился:

– Тут я рискну.

– Понятно. Ну что ж, придется тебя поместить под арест до прибытия в порт. Все-таки без общения с полицией тебе не обойтись, скорее всего. В любом случае твоя диверсионная работа на этом закончится.

Я повернулся к ГРЩ, чтобы позвать Андрюху, но краем глаза заметил резкое движение. Я отшатнулся – молоток пролетел в миллиметре от моего виска, а вот отвертка содрала кожу на руке, которой я попытался неудачно прикрыться. Прыгнув навстречу Толику, я обхватил его руками, но Слепцов вывернулся, и я увидел, как молоток описывает плавную дугу к моей голове. Я даже испугаться не успел, но тут все закончилось. Андрюха стоял над нами с отобранным орудием несостоявшегося убийства и зло улыбался.

– А вы не ждали нас, а мы приперлися! Вот не поверю, что ты за штуку, Толик, способен лишить человека жизни.

– Пятьдесят тысяч долларов. Десять уже перечислили мне на карту. Бес попутал, простите меня.

– Бог простит.

Кулак Андрея смачно врезался в лицо Слепцова. Не завидую я фиттеру – Андрюха несколько лет занимался боксом, и его поставленный удар я уже не в первый раз наблюдал в действии.

– Ты его не убил? – спросил я, вставая с палубы и отряхиваясь.

– Все под контролем, Ромыч. Он просто в отключке. Пятьдесят штук! Шоб я так жил!

– Что-то мне подсказывает, что Слепцов не увидел бы этих денег. Да и десяти тысяч многовато.

– Если цветочный конкурс престижный, то, думаю, деньги для победителя не самое главное. Вот и решил кто-то конкурентов убрать с дороги.

Я зашел за ГРЩ. Мой взгляд поневоле скользнул по полке, на которой стоял большой горшок с цветком. У этой изящной орхидеи соцветия насыщенного черного цвета с красными вкраплениями источали необыкновенный медово-пряный аромат. Что только в мире не случается! И убить могут за цветок, пусть даже такой уникальный, как черно-золотая орхидея.

Аркадий Кошко

Нечто новогоднее

Передо мной в кресле сидела женщина лет шестидесяти, полная, по-старомодному одетая, с какой-то затаенной боязнью на лице и, мигая влажными глазами, умильно глядела на меня.

– Чем могу быть полезен? – спросил я ее.

– Я приехала к вам, сударь, по нужному делу: объегорил меня мошенник эдакий, знаете, современный вертопрах. Не успела я, как говорится, косы заплести, и ау – трех тысяч рублей и бриллиантовых серег как не бывало!

– Рассказывайте, рассказывайте, сударыня, я вас слушаю.

Вздохнув, моя просительница начала:

– Я купеческая вдова, живу в собственном доме на Николаевской улице. Зовут меня Олимпиада Петровна, по фамилии Воронова.

Живу я тихо, смирно, безбедно. Квартира у меня в семь комнат, с превосходной обстановкой: есть трюмо, граммофон, рояль и прочие безделушки. Я одинока, родни мало, знакомых почти нет – где их взять? Однако людей я люблю, и поговорить с хорошим человеком мне всегда приятно. Моя компаньонка, Ивановна, женщина ворчливая, да и все с ней переговорено. Одна от нее польза, что на фортепьянах играет чувствительно. Давно мы с ней собирались позвать настройщика и вот года полтора тому назад позвали.

А рекомендовал его мой старший дворник. Где он его откопал, не знаю. Одним словом, явился к нам на квартиру молодой человек, чисто одетый, с симпатичным выражением лица.

Дело свое он знал мастерски. Сел к роялю, ударил по клавишам, и такое приятное туше[18] – просто прелесть!

Возился он долго, работал старательно, а так как нельзя было оставлять чужого человека одного в гостиной (мало ли до греха: сопрет еще что-нибудь!), то мы с Ивановной по очереди присутствовали.

Молодой человек оказался разговорчивым и между делом все беседовал. «Да-с! – говорил он. – Вот это ми-бемоль у вас фальшиво звучит-с. Давно вдоветь изволите?» Или: «Страсть люблю минорные тона. Они мне, так сказать, по характеру. А как у вас уютно в квартире!» Словом, за три часа он расспросил и обо мне, и об Ивановне, и нам рассказал всю свою жизнь.

Пожалели мы молодого человека. Судьба его действительно не баловала: мать умерла в чахотке, отец застрелился, сестра повесилась, а он сиротой был отдан чужим людям, претерпел от них немало, но все же выбился на дорогу и теперь хорошо зарабатывает, получая по пять рублей за настройку.

Однако и ныне горе его не оставляет: он страстно влюблен в барышню высшего круга и аристократического происхождения. Она тоже к нему неравнодушна, и однажды он, настраивая у ее родителей инструмент, в сумерках изъяснился ей в любви и под звуки, как говорит, ноктюрна господина Шопена поцеловал ее (тут моя собеседница даже несколько зарумянилась).

Одним словом, он так растрогал и заворожил нас своими рассказами, что Ивановна прослезилась, а я пригласила молодого человека остаться откушать чаю и велела выставить на столе разных вареньев да печеньев, не жалеючи. Просидел он у нас до самого вечера, поужинал и так расположил меня к себе, что, отпуская его, я в конвертике передала ему десять рублей вместо пяти – ведь как-никак целый день от него отняли. Я звала его заходить без стеснения, и он, поблагодарив за угощение и ласку, обещался не забывать. И действительно, зачастил. Сначала по табельным дням[19], а затем и в будни стал забегать, и месяца через два Михал Михалыч сделался для нас с Ивановной чуть ли не своим человеком.

И обязательным же он был! Билетик ли у барышника достать в театр, купон ли с ренты разменять, номера ли выигрышных билетов проверить по табличке – на то Михал Михалыч был первым слугой и помощником.

И вот третьего дня, то есть в первый день Нового года, приезжает с поздравлениями расфранченный Михал Михалыч.

– С Новым годом, – говорит, – с новым счастьем!

А сам такой оживленный, смеется и руки потирает.

– Что это сегодня с вами такое, Михал Михалыч? – спрашиваю. – Вы на себя не похожи нынче, что такое случилось радостное?

А он:

– Со мной ничего не случилось, Олимпиада Петровна, а радуюсь я не за себя, а за вас, моих добрых друзей.

– Чему же вы радуетесь?

– А тому, что я имею сегодня возможность щедро отблагодарить вас и за приют, и за ласку, и за все то, что я видел хорошего у вас. Да, кстати, и сам смогу тысчонок пять заработать.

– Что вы такое говорите, в толк не возьму.

А про себя думаю: «Нализался где-нибудь с новогодними визитами, не иначе!»

– Я сейчас вам все объясню по порядку, – сказал Михал Михалыч. – Сегодня утром я рано проснулся и сейчас же болезненно вспомнил о письме, полученном накануне из Ниццы от моей желанной Наташеньки. Вы ведь помните, что она уехала туда с родителями на Рождество и предполагает пробыть во Франции весь январь и февраль? Письмо она написала мне хорошее, теплое, и в нем даже говорится: «Ах, Мишель, если бы вы только были здесь!» Ну а как мне туда поехать без денег? Вы знаете, Олимпиада Петровна, я человек глубоко набожный, а и то сегодня утром возроптал на Бога. Посидел в раздумье часок-другой, да и направился на Неву к Спасителю. Горячо я там молился, прося чуда. И на душе стало как-то легче, и, представьте, чудо как будто бы и совершилось. Но прежде, чем продолжать свой рассказ, – и тут Михал Михалыч торжественно встал, – я хочу сделать вам, Олимпиада Петровна, деловое, серьезное предложение: согласитесь ли вы дать мне пять тысяч рублей при условии, что я укажу вам возможность получить не позднее завтрашнего дня несколько сот тысяч рублей? – И он пристально на меня посмотрел.