Эфириум

Он убрал руку.

Браслеты молниеносно прыгнули друг к другу — звонкий металлический удар, и они намертво сошлись в ладони.

— Готово, — сказал Сайлас.

Разъединил их. Убрал в карман — по отдельности, подальше друг от друга.

Закрыл Искре спину. Та моргнула. Он снял её со ступеньки и сложил убрав на пояс — здесь слишком людно, не нужно лишних взглядов.

Встал. Огляделся.

Марвин и Грог нашлись у входа в коридор бойцов — уже переодетые, с номерками на запястьях, привязанными грубой бечёвкой.

Сайлас подошёл, будто просто поздороваться. Разжал кулак — на ладони лежали два серебрянных браслета.

— Наденьте. Что бы ни случилось — не снимайте, пока не выйдете из ямы.

Грог повертел свой в пальцах, не понимая. Марвин просто надел — молча, как надевают то, чему доверяют не задавая вопросов.

— А делает он что? — спросил Грог.

— Увидишь, — сказал Сайлас. И больше ничего не объяснил.

Зал продолжал наполняться.

Где-то наверху коротко и сипло взревел рог.

Толпа откликнулась разом — свист, топот по деревянным настилам, выкрики с разных ярусов, будто ждали только этого сигнала.

Диктор что-то прокричал сверху — быстро, невнятно, явно не в первый раз за вечер. Разобрать можно было только последнее слово: «Начали!»

Бои шли один за другим — по всей яме сразу, на разных пятачках, лесенкой, как и обещал гоблин: взял верх — остаёшься, нет — уходишь в толпу мимо задних рядов, не оглядываясь.

Грог отвоевал свой первый круг быстро — соперник лёг раньше, чем толпа успела как следует разглядеть, кто перед ней. Марвин, за соседним столом, сделал то же самое — тише, руками, без единого слова.

К вечеру от обоих турниров остались единицы.

У края ямы стоял длинный стол, заваленный тем, что оружием называть было нельзя. Тупые тесаки со сколотыми лезвиями. Треснувшие дубинки, перемотанные проволокой. Ничего целого.

Тролль подошёл первым — взял не со стола, а из ниши позади, отдельно: массивную шипастую булаву, без единой щербины. Никто ему слова не сказал.

Грог порылся в куче на столе. Нашёл два кастета — оба гнутые, костяшки сбиты, металл в трещинах. Один держался на честном слове, второй развалился прямо в руках. Отбросил тот, что разваливался. Второй натянул на правую руку — ту, где сидел браслет.

Грог вышел в яму с одной стороны. С другой уже ждал тролль.

Тролль поднял свободную руку. Медленно. Указал куда-то за Грога — на трибуну.

Грог обернулся.

На медной стене второго яруса было пятно. Большое, почти чёрное, с потёками вниз. Старое — но не настолько, чтобы его успели отмыть.

— Сейчас, — сказал тролль на ломаном общем, с трудом складывая слова, — я тебя буду вбивать.

Грог смотрел на пятно. Потом на тролля. Сглотнул — один раз, коротко.

И рванул вперёд.

Сайлас на верхнем ярусе положил ладонь на коробочку у пояса. Тихо. Не привлекая внимания.

Ждал.

Грог летел к троллю — тот даже не сдвинулся с места, просто занёс булаву. Три метра. Два. Полметра.

Рука с кастетом сама ушла вниз — к ноге, к поножи.

Грог почувствовал это в долю секунды раньше, чем понял: что-то тянет. Не он выбирал направление — его вело. Резко, уверенно, как будто кто-то взял за запястье и дёрнул именно туда. Он не стал сопротивляться.

Сайлас нажал.

Удар получился таким, каким не должен быть удар кулаком.

Резкий, хлёсткий, с визгом металла о металл — и стальная поножь разлетелась. Не согнулась, не слетела — именно разлетелась, как щепки при рубке сырого дерева, в разные стороны, с грохотом об медные стены ямы.

Толпа издала звук.

Не крик — именно звук. Один общий выдох, который бывает только тогда, когда никто не ожидал увидеть то, что увидел.

Тролль опустился на одно колено.

Медленно, как падает что-то очень тяжёлое. Посмотрел на ногу — там, где была броня, осталась только кожа с вмятиной. Потом посмотрел на Грога. В глазах было что-то новое — не боль, нет. Удивление.

Он замахнулся.

Булава пошла широко, с разворота — Грог уже не был там. Три шага в сторону, ещё два — к стене. Нога оттолкнулась от медного листа, тело развернулось в воздухе. Траектория была одна — вверх и вперёд, к голове, к правому уху, туда, где шлем сидел плотно.

Сайлас нажал снова. Сильнее.

Браслет рванул руку к металлу так, что Грог почувствовал это плечом.

Удар пришёлся точно.

Шлем не слетел. Он вошёл — глубже, чем должен, — вдавленный в основание черепа с коротким тяжёлым звуком, после которого тролль перестал двигаться ещё в воздухе.

Он упал.

Яма вздрогнула.

Пыль поднялась с утоптанного дна и долго не оседала.

Грог стоял рядом. Дышал. Посмотрел на кастет — тот держался. На удивление.

Потом посмотрел наверх.

Нашёл Сайласа в толпе.

Сайлас убрал руку с коробочки.

Грог не ждал, пока осядет пыль.

Толпа ещё только начинала кричать — где-то наверху кто-то вскочил, кто-то опрокинул кружку, вой и свист катился по ярусам волной — а он уже шёл к коридору. Спокойно, не спеша. Дымка от поднятой пыли стелилась низко, скрывала дно ямы, скрывала его.

Он снял браслет с правой руки. Покрутил в пальцах секунду.

И бросил в темноту коридора, не оборачиваясь.

Больше мне это не пригодится, — подумал он.

Шум за спиной не утихал.

Пыль осела.

Тролля убирали долго — не потому что было тяжело, а потому что никто особо не торопился. Несколько человек тащили его волоком, пока ещё двое переставляли стол.

Новый стол был другим. Массивнее, ниже. Столешницу облицевали железным листом — ровным, без щелей. Сайлас улыбнулся.

Диктор что-то объявил сверху.

Толпа отозвалась.

Марвин вышел первым.

Из противоположного коридора — второй. Орк, но не такой, каким орк должен быть. Крупный, да — но двигался иначе, слишком мягко для своей комплекции. По рукам от запястий до плеч шли трубки — тонкие, плотно прижатые к коже, закреплённые металлическими кольцами. Внутри трубок — жёлтая жидкость, густая, чуть маслянистая. За спиной — небольшой баллон, из которого трубки и тянулись.

Марвин посмотрел на толпу.

Толпа знала. Это было видно по тому, как люди смотрели на трубки — не с удивлением, а с ожиданием. Прозвище «Красный Пресс» не требовало объяснений. Здесь не принято было говорить, если кто-то жульничает — особенно в финале, особенно когда финалист давно привык выходить победителем.

Они сели.

Взялись за руки.

Удар по железному листу — начали.

Пресс играл.

Это было видно сразу — он не давил, он держал. Позволял Марвину делать попытки, чуть отступал, снова держал. Смотрел на него с выражением человека, которому интересно, сколько это продлится. Толпа смеялась — не зло, скорее как смеются над хорошей шуткой.

Марвин сделал три попытки. Четвёртую.

Тогда Пресс сжал пальцы.

Рука Марвина пошла вниз ровно, почти бесшумно — как идёт что-то тяжёлое, которое больше не держат. Удар о железный лист.

— Один-ноль, — объявил диктор. — Три боя. Кто возьмёт два — победил.

Дали минуту.

Марвин посмотрел на Сайласа.

Тот сделал короткий жест — подожди.

Марвин смотрел на него секунду. Потом отвёл взгляд.

Понял.

Рассчитывать нужно на себя.

Он опустил взгляд на свои руки. Сложил пальцы. Сделал один неполный жест, второй — будто начал что-то и не закончил. Потом закончил.

Трансформация пошла от плеч — вниз, по всей длине рук. Медленно, с тихим хрустом, который услышали только те, кто сидел близко. Плечи расширились, предплечья налились, пальцы удлинились. Кожа от плеча до кончиков пальцев потемнела, покрылась жёстким волосом. Когти — короткие, тупые, не боевые. Медвежьи лапы от плеча до кисти — всё остальное осталось человеческим.

Толпа завыла.

Не восторженно — неодобрительно, с присвистом. Несколько голосов что-то выкрикнули.

Пресс поднял руку — открытой ладонью к трибунам.

— Тихо, — сказал он. И улыбнулся — широко, с удовольствием. — Так интереснее.

Толпа не утихла, но немного сбавила.

Второй бой был другим.

Медвежья лапа держала иначе — глубже, с другим распределением веса. Пресс это почувствовал — перестал играть, начал работать. Они боролись почти две минуты. Стол скрипел. Лапа Марвина медленно, с усилием, положила руку орка на железо.

Удар о лист.

— Один-один.

Финальный бой начался без слов.

Сели. Взялись. Удар.

С первой секунды было ясно, что никто не собирается ждать. Пресс давил сразу — без разведки, без игры. Марвин держал. Стол скрипел сильнее. Лапа против руки орка — два давления, два упрямства, и ни то, ни другое не отступало.

Минута.

Марвин начал брать.

Медленно, на волоске — но брать. Рука Пресса пошла чуть назад, потом ещё чуть. Угол изменился. Ещё немного — и всё.

Пресс сжал что-то левой рукой.

Негромкий щелчок. По трубкам побежала жидкость — быстрее, с пузырьками. Баллон за спиной тихо зашипел. Рука орка вдруг стала другой — тяжелее, тверже. Будто не человек — механизм.

Марвин почувствовал это раньше, чем увидел. Посмотрел на Сайласа.

Не сейчас, — качнул тот головой.

Марвин держал. Лапа медленно шла вниз — сантиметр, ещё сантиметр. Пресс смотрел на него в упор, спокойно, уверенно. Ещё немного. Ещё.

Лапа была почти у листа.

Сайлас поднёс руку к коробочке. Нажал.

Резко.

Изнутри запястья — импульс. Резкий, против всего, что давило вниз. Лапа рванула обратно. Силы столкнулись в одной точке — давление Пресса, жидкость в трубках под давлением, и этот внезапный удар навстречу.

Трубка на запястье орка лопнула с коротким хлопком. Жёлтая жидкость брызнула на железный лист.

Рука Пресса сразу стала другой. Легкой. Пустой.

Марвин это почувствовал — и надавил.

Медвежья лапа пошла вперёд ровно, неостановимо. Пресс тянул из последнего — закрытые глаза, тихое рычание сквозь зубы. Не хватило.

Рука ударилась об лист.

Удар диктора.

— Два-один. Победитель — Марвин.

Тишина была недолгой.

Потом толпа взорвалась.

Толпа ещё не утихла, когда Марвин поднялся из-за стола.

Не спеша. Потёр правую лапу о левую — медленно, как трут руки от холода. Посмотрел на Пресса. Тот сидел, глядя на лопнувшую трубку, на жёлтое пятно на железе. Ничего не сказал.

Марвин тоже ничего не сказал.

Они нашлись у нижнего яруса — все четверо. Грог с рассечением над бровью и совершенно невозмутимым видом. Галатаэль сложил руки, оглядел Марвина с ног до головы — задержался на лапах.

— Ты так и будешь ходить?

Марвин посмотрел на руки. Трансформация ушла сама — тихо, пока он спускался. Обычные пальцы, обычные ладони. Он сжал их и разжал.

— Нет.

Сайлас уже смотрел в сторону — туда, где у перил нижнего яруса стоял Ямс. Гоблин не смотрел на них. Смотрел на яму. Но по тому, как он держал руки — сложенными, спокойно — было ясно, что ждёт.

— Идём, — сказал Сайлас.

Они подошли.

Ямс выслушал их, не перебивая.

Потом помолчал. Посмотрел на яму — на железный стол, на мокрое пятно от жёлтой жидкости, которое уже кто-то вытирал тряпкой. Потом снова на Сайласа.

— Красивые бои, — сказал он негромко. — Очень красивые. Особенно финалы. — Пауза. — Я в этом деле давно. Кое-что замечаю.

Сайлас смотрел на него молча.

— Колючка тоже давно, — продолжил Ямс. — И тоже замечает. Если она узнает как именно вы победили — аудиенции не будет. Будет кое-что другое. — Он развёл руками с видом человека, которому искренне жаль. — Я мог бы ей рассказать. Или мог бы не рассказывать. Сам проводить вас к ней, лично, как добрый знакомый который рекомендует хороших бойцов.

— Сколько? — спросил Сайлас.

— Тысяча. Из выигрыша. — Ямс улыбнулся мелкими зубами. — И вам хорошо, и мне. Всем хорошо. А Колючка так ничего и не узнает.

Они отошли в сторону.

Грог молчал — для него это был простой вопрос. Галатаэль смотрел в потолок. Марвин смотрел на свои руки — медленно, почти незаметно трансформировал их обратно. Хруст тихий, будто где-то далеко ломают ветку.

Сайлас кивнул.

Подошли к Ямсу.

— Согласны.

Гоблин потёр ладони.

— Ямс всегда в выигрыше, — сказал он. — Ямс просто иногда позволяет другим думать, что они выиграли первыми.

И пошёл к лестнице.

Верхние этажи были другими.

Тише. Коридор — узкий, но без запаха пота и горелого масла. Стены всё те же медные, но начищенные. Эфирные лампы здесь висели в небольших фигурных кронштейнах, не на скобах.

У двери в конце стояли двое. Не Багбиры — люди, но с таким выражением лиц, что разница была несущественной.

Обыскали молча, без лишних слов. У Галатаэля забрали три ножа, четвёртый, судя по всему, не нашли. У Грога — что-то тяжёлое с пояса. Марвина осмотрели, нашли посох — подержали, переглянулись, вернули. Палка и палка. Сайласа оглядели, задержались на механической руке — один из стражников что-то спросил взглядом у второго. Тот пожал плечами. Оставили.

Один из них постучал. Открыл дверь.

Кабинет был не тем, чего можно было ожидать.

Большой — неожиданно большой для этого здания. Стены обиты тёмно-бордовым бархатом, местами с медными накладками в виде тонких побегов — не грубыми, литыми, а изящными. Пол застелен коврами, тяжёлыми, с геометрическим узором. Два высоких кресла у низкого стола, диван вдоль стены — всё тёмное дерево и мягкая обивка. На стенах — не гвозди с оружием, а рамы: внутри одной — старая карта без подписей, в другой — засушенное нечто с крыльями, явно не птица. На отдельной полке за стеклом стояли предметы: маленький кристалл, пульсирующий тёмно-синим, флакон с чем-то, что не хотело оседать на дно, небольшая рука из чёрного камня со сжатыми пальцами — явно не декоративная. В углу — эфирный светильник в виде стеклянного шара, внутри которого медленно двигалось что-то похожее на туман. Свет от него был мягким, почти тёплым.

За столом сидела женщина.

Тифлинг. Кожа фиолетовая — глубокая, ровная, без оттенков. Волосы тёмные, собраны небрежно, несколько прядей спадали на плечо. Платье тёмно-зелёное, закрытое, с медными пуговицами. Из-за спины медленно двигался хвост — тонкий, с острой пикой на конце, как у чертёнка с дешёвой гравюры. Только дешёвого здесь не было ничего.

Она смотрела на вошедших.

Потом её взгляд остановился на Галатаэле.

Задержался.

Галатаэль встретил этот взгляд — и не отвёл.

— Присаживайтесь, — сказала Колючка. Голос низкий, ровный, с лёгкой хрипотцой. — Редко вижу четырёх человек сразу, которые умеют ходить тихо.

Она посмотрела на Галатаэля ещё раз. Мимолётно — но он заметил.

— Итак. Зачем пожаловали?

Сайлас сделал шаг вперёд.

— Барлог дал нам камни. Сказал, ты можешь за них заплатить.

Колючка рассмеялась. Не громко — коротко, искренне, как смеются над чем-то действительно нелепым.

— Глупый орк. — Она покачала головой. — Платить будете вы, не я. Камни необработанные, нестабильные — с такими не каждый торговец возьмётся. Я могу продать вам информацию о том, кто возьмётся. Дело опасное. Цена соответствующая.

— Сколько? — спросил Сайлас.

Колючка открыла рот.

— Ты знаешь эльфийский род Старфилд?

Марвин. Он не повысил голос — но в нём было что-то, чего раньше не было. Настойчивость. Как будто этот вопрос он держал долго и решил наконец выпустить.

— Меня интересует Сильвер.

В кабинете стало тише.

Колючка смотрела на него несколько секунд. Потом медленно перевела взгляд обратно на Галатаэля. Оглядела его — спокойно, сверху вниз, снова вверх. Остановилась на лице.

— Тысяча золотых, — сказала она. — И вот этот мальчик. На пару часов.

У Галатаэля в глазах что-то загорелось.

Сайлас посмотрел на него. Потом на Марвина. Потом на Колючку.

И кивнул.

Колючка помолчала секунду. Потом посмотрела на Марвина — внимательно, как смотрят на человека, который только что задал вопрос не по делу, но задал его правильно.

— Старфилд, — сказала она ровно. — Знаю такой род. — Пауза. — Сильдар сейчас не в городе. Есть порт, называется Мокрый узел. При нём небольшой городок — Большой палец. Несколько дней от него — пещера. Он использует её как полевой штаб. Проводит там опыты.

Марвин не двигался.

— Надолго он там?

— Этого я не знаю.

Он кивнул. Медленно, один раз. Убрал взгляд в сторону — не на стены, не на артефакты. Просто в сторону. Туда, где ничего не было.

— Мне нужно туда, — сказал он тихо. Не группе. Себе.

Никто не ответил.

Колючка встала из-за стола.

Подошла к Галатаэлю — не торопясь, с той же уверенностью, с какой двигаются в собственном пространстве. Взяла его за руку. Слегка.

И повела к двери в глубине кабинета.

У порога обернулась к остальным.

— В соседнем здании есть комнаты. Оно моё — переночуете там. — Взгляд скользнул по Сайласу, по Грогу, по Марвину. Остановился на мгновение на Галатаэле — и чуть потеплел. — Вы хорошо заплатили. Я сегодня добрая.

Прищурилась. Полушёпотом — почти для себя:

— Не со всеми.

Дверь закрылась.

Грог смотрел на дверь несколько секунд.

— Про скупщика она так и не сказала.

— Утром, — ответил Сайлас.

Грог подумал. Кивнул. Это его устроило.