Последнее желание

GIFTED by Suzumi Suzuki

© Suzumi Suzuki 2022

All rights reserved.

© Слащева А., перевод, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Я обхожу дом, выходящий на дорогу между кварталом развлечений и Корея-тауном, я открываю тяжелую входную дверь на парковке и по боковой лестнице поднимаюсь на третий этаж. Там, в конце коридора, еще одна железная дверь: когда я, приложив все силы, приоткрываю ее, раздается скрип, но прежде чем она захлопнется, я успеваю вставить ключ в старый замок и провернуть его налево до щелчка. Каждую ночь одни и те же звуки: скрип, затем щелчок. Если пауза между ними коротка или, наоборот, затягивается, мне становится не по себе. Стоит поставить на пол тяжелую сумку или случайно обронить ключ – и весь ритм сбивается.

Когда мама попросила разрешения пожить у меня в те последние дни лета, я сразу согласилась – может, потому, что тем летом и так было много потерь. Болезнь, поселившаяся у мамы в желудке, уже достигла той стадии, когда мама, кажется, искала, где бы умереть. Она сказала по телефону, что хочет дописать еще одно последнее стихотворение.

– На больничной кровати это будет совсем не то. Ты понимаешь?

Я уловила в этом ее «Ты понимаешь?» нотку снисхождения, но не смогла на нее ни разозлиться, ни рассердиться. Мне даже сделалось грустно – ведь для нее умереть в моей захудалой квартирке неподалеку от квартала развлечений лучше, чем в обычной больнице. Мама не достигла выдающегося успеха, хотя могла бы. Она выпустила несколько тоненьких поэтических сборников, и ее фотография пару раз появлялась на обложках журналов. Ну и однажды она выступила в утренней программе на местной радиостанции, где читала японские переводы английских стихов. И в общем-то все.

Через два дня после своего звонка она приехала ко мне прямо из больницы, и меня охватили двойственные чувства: досады – ну почему она не сказала мне пораньше, чтобы я смогла подготовиться и собрать все необходимое – и облегчения, ведь, значит, мама была уверена, что я ей не откажу. Из такси мама вышла в мешковатых спортивных штанах и футболке с длинными рукавами, на которую был наброшен пиджак. Этот голубой пиджак, который был на ней в тот день, когда она легла в больницу, отныне служил единственным напоминанием о прошлой жизни – теперь она могла носить только просторную ночную рубашку. После больницы у нее было всего две сумки с вещами, и на мой вопрос, надо ли забрать что-то еще из ее квартиры, она ответила отрицательно. В одну сумку были втиснуты две ночные рубашки, зубная щетка и расческа, и я уже знала, что лежит в другой.

Я не просыпалась в одной комнате с мамой уже лет восемь, с тех пор как самолеты террористов врезались в нью-йоркские небоскребы. Тем не менее это не значит, что мы не общались совсем, может, за исключением пары лет, пришедшихся на мой подростковый возраст. Мы стали чаще видеться с тех пор, как у нее нашли серьезную болезнь, мы встречались как в больнице, так и в других местах. С каждой встречей она все больше худела, ее волосы истончались, и это меня беспокоило. В молодости у нее были блестящие, пышные черные волосы до самой груди. Она говорила, что их слишком много, чтобы собирать в пучок или делать завивку, поэтому носила их распущенными. Ее черные волосы ярко контрастировали с моими, вьющимися и каштановыми.

Прошлой весной мама говорила, что справится с болезнью, но теперь она так не думала. Пробыв у меня девять дней, в течение которых она даже не открыла сумку с блокнотами и ни разу не взяла свою ручку, она снова легла в больницу, жалуясь на дыхание. Сейчас я думаю, что если бы мне пришлось жить с ней полгода, да хотя бы несколько месяцев, то так было бы лучше: я бы каждый день готовила ей что-нибудь, делала бы ванну, рассказывала бы интересные истории, хотя она бы их все равно не слушала. Но это лучше, чем соблюдать отбой и пить лекарства по часам. Мы спали рядом только в первую ночь, когда она приехала. Мама подумала, что так будет и дальше, но на самом деле у меня не было времени из-за работы.

Теперь я понимаю, что вечерами, догадываясь, что мне пора уходить, она правдами и неправдами пыталась задержать меня: то нарочно тянула с лекарствами, то раскрывала газету и задавала мне какой-то явно вымученный вопрос, – не говоря об этом прямо: «Останься, побудь здесь, побудь со мной». Протягивая мне телепрограмму и пульт, она просила помочь ей с выбором: «Не знаешь, что мне лучше посмотреть на ночь перед сном?» Мамины руки, в прошлом изящные и гибкие, теперь покрылись волосами, иссохли и стали не толще, чем три моих пальца: указательный, средний и безымянный. Кожа ее сморщилась и стала дряблой, но когда я намазала ее дешевым увлажняющим кремом из аптеки, то ее цвет слегка улучшился. После этого она снова попросила: «Включи мне что-нибудь». Раньше она не смотрела телевизор, и ее стремление задержать меня очередной несущественной мелочью только вызвало у меня желание поскорее уйти.

Я переодевалась перед самым выходом и в целом старалась одеваться не так, словно собираюсь на работу в ночной клуб. Обычно я час тратила на макияж, но теперь только наносила пудру, а остальное доделывала уже снаружи. Скромная одежда, которую я надевала, чтобы мама не удерживала меня, ей нравилась. Однажды она даже бросила мне: «Очень миленько», – на мне были надеты джинсы и бежевый кардиган, и тогда мама впервые похвалила мой выбор одежды и мой стиль. Но в итоге я все равно старалась как можно раньше дать ей лекарство, чтобы избежать расспросов и выйти на улицу. Щелчок ключа в замке, раздававшийся после того, как она засыпала, звучал укоризненно.

Может, если бы мама воображала или много думала о себе, с ней было бы проще. Она была невысокой, но стройной, у нее был прямой нос и большие глаза. Мамина светлая кожа легко сгорала под жарким летним солнцем, поэтому она не ездила на море и не ходила в бассейн. Она осознавала свою красоту и умела ею пользоваться, но в то же время презирала мир, в котором этим словом швырялись. Это же отношение проявлялось в ее стихах, ведь их порой хвалили не так, как ей бы самой хотелось. Поэтому нетрудно догадаться, что эта черта ее характера воспринималась как капризность. В прошлом близкие ей люди порой исчезали очень быстро, не оставив ни контакта, ни имени. Так что из маминых друзей я смогла вспомнить только тех, о которых на самом деле уже ничего не слышала много лет. Но при этом такая жизнь не выглядела одинокой или жалкой – и это можно считать величайшим благословением. Но именно поэтому мне было тяжело смотреть на ее исхудавшее, покрытое волосами тело и на ее редеющие волосы.

На девятый день я поставила перед мамой теплую лапшу с луком и мэнтайко. Домой я вернулась под утро, и мне хотелось спать, но разозлившись на маму, которая не могла ответить, что бы ей хотелось съесть, я приготовила лапшу, купленную еще летом. Для меня было бы достаточно простой лапши, но после приезда мамы я запаслась луком и мэнтайко[1]. Маленькую красную пиалу с лапшой я поставила на небольшой столик рядом с футоном[2], и мама сказала, что это вкусно. Но сделав три-четыре движения палочками, она положила их на стол. Лапша осталась почти нетронутой.

– Очень вкусно, спасибо, но мне хватит.

Вид мамы в футоне согнувшейся над дешевым столиком из гипермаркета хозтоваров – все это совсем не вязалось с выражением «последние дни». Она даже не носила белье под растянутой пижамой, наверное, больничной. Желтая пижама в цветочек, выбранная мамой, казалась неуместной. Но у нее не было сил носить что-то другое. Возможно, пижаму принес кто-то из ее знакомых, но я не видела, чтобы кто-нибудь ее навещал. Мне пришли на ум образы смерти и грусти из ее стихотворений, и в животе возникла тяжесть.

– Ладно, не ешь.

Мои слова прозвучали чересчур резко, хотя я этого не хотела. Через желтые тюлевые занавески просачивался почти летний свет и падал на выгоревший ковер. Я больше не могла сидеть на грязной подушке, поэтому отложила лапшу, встала, чтобы убрать мамину посуду, и повернулась к раковине. Одна из двух комнат была забита одеждой и сумками, в ней еще стояла широкая кровать, поэтому я не показывала ее маме. Мне хотелось, чтобы наша совместная жизнь проходила в другой, просторной комнате, в которую вела входная дверь. Там же были раковина, дверь в туалет, дверь в ванную. Я осознавала, что в нынешнем состоянии у мамы больше не было сил сообщить мне, что брендовые сумки и одежда – дурной вкус, но мне все равно не хотелось ей их показывать.

«Извини», – проговорила мама. Мои слова и мое поведение показались ей злыми, холодными, обиженными. Странно, что она решила извиниться передо мной за то, что ничего не съела. Я хотела извиниться перед ней сама – извиниться за свои поступки. Стараясь не шуметь, я выбросила остатки лапши в раковину и принялась мыть посуду, но вдруг заметила, как мама медленно, пошатываясь, подходит ко мне. Я чувствала ее, я видела отражение ее силуэта в раковине, но все равно это казалось не совсем реальным: она с трудом могла дойти даже до туалета, а умывалась и чистила зубы в футоне, для чего я подносила ей воду и туалетные принадлежности.

Мама подошла, прошептала: «Извини», – и погладила мою руку прямо над татуировкой. Я не обернулась, продолжая натирать губкой уже вымытую чашку. До маминого приезда я почти не пользовалась губкой, но за эту неделю она уже пожелтела и сморщилась с одной стороны. В моем районе шумно ночью, но вот днем людей почти не слышно. Корея-таун, расположенный напротив, весь день забит народом, но у нас же жизнь наступает только после захода солнца, даже летом. Доносилось лишь жужжание автомобиля где-то в далеке. Татуировка зазудела от маминого прикосновения.

Почти вплотную приблизившись к моей спине в своей цветочной пижаме, она сказала: «Кажется, я могла бы еще кое-чему тебя научить». Бросив желтую губку, я замерла, держа в руке намыленную тарелку, как будто мое малейшее движение могло спугнуть, сдуть мою страшно исхудавшую маму. Слабая струйка воды из крана с противным дребезжанием падала в блестящую раковину.

– У меня так мало времени. А мне так нужно, так нужно еще столько всего тебе сказать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Японское блюдо корейского происхождения, маринованная икра минтая (Здесь и далее прим. ред.).

2

Традиционная японская постельная принадлежность, толстый хлопчатобумажный матрас, расстилаемый на ночь для сна и убираемый утром в шкаф.